голгофа на двоих

Нет ничего надежного в жизни

и невозможно предвидеть смерть. Она придет неожиданно, и этому мигу нельзя воспрепятствовать.

      Он не знал, как существовать в мире, где Вульфвуд воскрес. Не знал, как не ненавидеть это.       — Это ловушка, — прошептал Вэш, и отчаяние в его голосе прорезалось острее бритвы, оскаленное, болезненное, неровное.       — Возможно. Но не мной расставленная, — ответил Николас, горько.

<…>

      Безразличное марево прорезал рев мотора, скрип колес и клацанье разваливающегося на части автобуса. Едва наступило утро — они двинули в неизвестном направлении. Вэш не попрощался с репортершами, эх.       Он застыл, точно подстреленный, и смотрел в пустые, глубоко посаженные глаза, отражающиеся в окне.       — И как мы поймем, что идем в правильном направлении? — Паникер обращался, не поворачивая голову.       — Не знаю. Буду надеяться, что испытаю déjà vu, — Ник задумчиво промычал, распластавшись на сидении.       Одно было понятно: надо искать среди старых-добрых лачуг от Ган-Хо-Ганс, разбросанных тут-и-там по всей планете.       Скрипит тормозная колодка, пыль окутывает колеса, прилипая к смазанному металлу. Автобус резко дернулся, словно наткнулся на невидимую преграду.       Вэш краем сознания ощущал, как отягощается воздух, как застывает, сгущаясь, как закипающее масло, пока вдруг не обрывается, становясь легким, даже обманчиво прохладным ветерком, отчего кожа алчно жаждет его прикосновения. В этом застывшем мгновении был смысл, который трудно ухватить разумом, но легко — нутром: перед бурей всегда бывает мертвая тишина, перед выстрелом — пауза. В этом зловещем безмолвии скользило нечто чужое, невидимое, но ощутимое кожей, спинным мозгом, самой памятью. Пустыня молчала, но ее поветрие было полно намеков: нечто уже следило, поджидало, готовилось.       Планета не была безучастной. Она говорила: шептала в завывании ветра, скрежетала в перекатывании песчинок, рычала в гулких раскатах далеких бурь. Она выдыхала зной, оседавший на коже тонкой коркой соли, и вдыхала жизни бродяг, торгашей, кочевников, паломников…       Гуманоидный Тайфун не просто слышал эту спонтанную песню. Он понимал пустыню в том, как менялась плотность воздуха. В том, как ночь несла искаженные звуки шагов, преломляя их между дюнами. В том, как оседал песок на его ботинках — медленно, тяжело, будто предупреждая, что впереди дорога не ведет к спасению, замедляя шаг. Ее голос нельзя было разобрать, но можно было узнать: он был в жгучей тяжести, расползающейся под ребрами, в липком привкусе на разбухшем языке. В зное, который вдруг менялся — сдавливал легкие, накатывал приступом удушья, — и тогда становилось ясно: тебя заметили.       Не предупреждение, но его привкус, разлитый по воздуху, густеющий, когда взгляд скользит в сторону, где еще ничего нет, но скоро будет. Кто-то скажет: «та это паранойя, чел». Другой, что это интуиция, звериное чутье, шестое чувство. Но он знал. О, как хорошо он знал этот язык.       Когда живешь второе столетие среди бескрайних дюн, начинаешь жить наречием Планеты не для людей. И если не послушать, проигнорировать, уйти, если не сорваться с места сейчас же, если медлить хоть секунду — то тебя возьмут.       — Что случилось? Здесь давно не останавливаются, — раздались шепотки среди пассажиров.       — Выходи. Быстро, — Вэш не спрашивал. Пустыня уже дала ему ответ.       Вульфвуд выбрался наружу, первым врезавшись в неровность ландшафта. Мышцы еще помнили усталость, но чужеродная сила внутри тянулась к движению, к действию. Он заметил, как Вэш неестественно согнулся, как его рука скользнула ближе к кобуре.       — Ты что-то знаешь? — Ник поднес руку к лицу, сжимая переносицу. В голове гул, дребезжание, точно кто-то раскачивал звонкий колокол, и каждый удар набатом отдавался по телу. Под веками вспыхивали крошечные, болезненные сполохи, и мысли обрывались на полуслове. На их месте возникала лишь пустота.       — Да, — пробормотал Вэш. — И мне это не нравится.       Они пришли. Шакалы, выскользнувшие из теней. Оставшиеся верные Ган-Хо-Ганс? Охотники? Бандиты? Вооруженная группа.       — Считай это крещением, воскресший, — раздался голос из-за ржавого остова автобусной остановки.       Окружение в секунду разорвалось грохотом выстрелов, жгучий воздух был густ от пороха, горячий песок летел в лицо, кусаясь.       Вэш двигался так, как могла двигаться только сама буря — неостановимый, хаотичный, но в своей ярости точный, будто заранее знал, где окажется каждая пуля. Он скользнул влево, уходя от выстрела, рванулся вперед, и прежде чем бандит успел перезарядиться, его запястье оказалось в чужом захвате. Щелчок, удар, и пистолет уже летел в сторону, выбитый быстрым, почти неуловимым движением.       Второй, тот, что стоял правее, дернулся, но Вэш уже был рядом. Захват за предплечье, выкрученное сухожилие, резкий удар локтем — тело пошатнулось, дробовик взмыл в воздух, закручиваясь.       Паникер поймал его до того, как оружие ударилось о землю.       — Лови! — выкрикнул он, и дробовик, описав дугу, полетел к Вульфвуду.       Ник схватил его на автоматизме, но, как только пальцы сжались на металле, в груди что-то дернулось. Выстрел. Свист. Тепло на кончиках пальцев, выбитый сустав на плече от излишне сильной отдачи. Атавизм памяти, пустая привычка, бесполезная — Карателя с ним не было, и оружие держал он неправильно, с ним он не справится, так же?       — Вэш, ты…       — Не убивай!       Но Вэш уже двигался. Искривленный в урагане движения, танцующий между пулями, огонь в его глазах. Вульфвуд смотрел — а затем поддался порыву. Мир сузился до вспышек, до запаха чужой крови, разлитой по земле.       (Нельзя убивать, нельзя, нельзя, Вэш попросил…)       Но что-то было не так. Его ранили. Дважды.       И он не чувствовал боли.       — Сука, — выдохнул Вульфвуд, глядя, как на глазах заживает разорванная плоть. Он ощутил, как под кожей что-то движется, шевелится, пульсирует в такт биения его сердца. Головокружение накатило резко, мир плыл перед глазами, звуки сливались в монотонный гул. Но пальцы были крепкими, не дрожали, а легкие заполнялись воздухом так легко, будто ничего не случилось… ¹      И тут миры качнулись, как если бы его уронили с высоты. Где-то далеко — выстрелы, топот, крики. Но в этом хаосе была пустота. Восславляемый покой, который не должен существовать среди лязга металла и рваных ритмов битвы. ²      (Это тело — его?) ³      Сначала он чувствовал только это, когда его разбудили. ⁴      Не отсутствие, не нехватку, не потерю. Напротив, полноту. Едва уловимый, разреженный свет, пробивающийся сквозь ткани реальности. Волна тепла, поднимающаяся изнутри, словно раскрывшаяся из тысячелистного бутона синего лотоса под сердцем. Все его ощущения были изломаны, перепутаны, но среди них возникло новое: осознание. ⁵      Тело больше не казалось чужим, не переворачивалось наизнанку при каждом движении. Оно обретало форму, возвращалось, принимало его, но с этим приходило и другое — боль, искаженная, странная. Не такая, как прежде. Не удар, не порез, не огонь, сжимающий виски. Это было что-то иное: напоминание. ⁶      Его дыхание колебало воздух, но легкие не чувствовали ни холода, ни жара. Грудь разорвана, кровь чернеет на простреленной рубашке, и он видит это, не глядя. Он не был здесь. Он в пустоте, объявшей его материнской заботой. ⁷      И в этой пустоте он видит себя — не тело, а мысль, что складывается в форму. ⁸      Раньше был страх. Ярость. Гнев. Желание выжить. ⁹      Теперь есть знание. ¹⁰      Он помнил. ¹¹      Каждую каплю прошлого, пропитанного кровью. Летящие в песке капсулы пуль, дым, застывшие в воздухе взгляды шайки бандитов. Оно уже было раньше. Подобное происходило множество раз. Запах разложения и запах жизни. Воспоминания вспыхивали внутри него, наслаивались друг на друга, но теперь не вызывали ужаса. Они просто были. ¹²      Перед ним раздвигались сумерки, неуловимый занавес, а за ними — миры. Он видел линии — тонкие, тянущиеся от каждого существа, от каждого камня и капли воды. Все связано. Все едино. ¹³      Тело знало, что его ранили. Но тело не знало, что с этим делать. ¹⁴      Вульфвуд вспоминает первый удар. Вспоминает, как рука сжимала кинутое ему оружие. Как пуля пронзила плоть. Как мир застыл, застыли противники, и между мгновением жизни и смерти он остался один, но ему не позволили провалиться за линию, ухватив перед падением. ¹⁵      Теперь он не просто бежит от этой линии в ужасе — он благодарит край. ¹⁶      Он тянется к нему и принимает. ¹⁷      И боль становится ничем. ¹⁸      Веки распахиваются. Глаза смотрят сквозь черный дым, сквозь мечущиеся фигуры, сквозь красную завесу. ¹⁹      Он не боится. ²⁰      Он жив. ²¹      И теперь его удар точен.       Мир не успел вернуть резкость, но движения тела опережали сознание. Вульфвуд шагнул вперед, и в этот миг пространство вокруг замерло, будто разреженный воздух стал вязким, затормозив каждое движение. Пули летели. Он видел их — не глазами, не внятной мыслью, а чем-то иным, глубинным, вложенным в него самой этой новой силой. Они прорезали воздух, дробили его, оставляя дрожащие разрывы. И в этом застывшем миге Вульфвуд знал, где они окажутся.       Ник рванулся в сторону, уходя из линии огня, но не рефлекторно, а с уверенностью человека, который уже видел исход. Дробовик в руках обжигал раскаленным металлом, но был продолжением его руки. Выстрел. Хлопок отдачи. Один из стрелков дернулся, сраженный внезапной атакой, разрывающей плечо дробью. Еще один шаг — еще один удар, рукоятью по скуле противника, глухой звук о кость. Никто не успел даже осознать, что мертвец не просто воскрес — он двигается быстрее, чем положено живым.        А ведь предупреждали о другом.       Слева — движение. Еще один враг, последний из трех что были против него, ловко перекатываясь за укрытие, уже поднимал винтовку. Вульфвуд шагнул к нему, но вдруг мир снова качнулся. На миг, всего на долю секунды. Пульс замедлился, тело налилось тяжестью. Внутри что-то сжалось, перекатилось, потянулось, словно пробуждаясь. Крича — нельзя.       (Ты также себя чувствовал все время, В-э-ш-и?)       К горлу подступила тошнота. Это не было обычной битвой. Как ему объявили — это было крещение в новом теле, в новой природе. А он все еще не знал, что это за природа.       — Вульфвуд! — голос Вэша прорвал туман. — Уходи с линии!       Он не спрашивал почему. Просто прыгнул в сторону, а в следующую секунду там, где он только что стоял, вспухло облако песка, разорванное автоматным огнем. Поднявшийся ветер хлестнул по лицу, осыпая солью глаза.       Паникера невозможно было разглядеть в этом хаосе, только вспышки стрельбы, тени движений, и этот дикий ритм боя, в котором он существовал, как сама сердцевина бури. Оставлял врагов уязвимыми, выбивая из рук оружие, ломая стойки, заставляя пятиться назад.       Но они не сдавались.       — Живучие ублюдки, — пробормотал Вульфвуд, выпрямляясь и сплевывая черно-бурый ком из слизи и крови. И тогда он почувствовал знакомый ему привкус убийства.       Потянулась тень — не от тела, не от чужой фигуры, а от чего-то, что было внутри него. Оно вибрировало, пульсировало, звенело натянутой струной, требуя разрядки. Эта сила хотела быть использованной. Ему не нужно было оружие. Только воля.       (Остановись. Остановись сейчас же.)       Николас закричал и стал колотить по своей голове. Эта всепоглощающая жажда стала отступать, не настаивая на исполнении воли. Он стиснул зубы, прогоняя наваждение, отталкивая этот голод, этот порыв, этот новый, чужой голос внутри.       Паникер обернулся на звук, увидел, и его лицо застыло маской, окаменело. В голове у него гудело, пронеслось, искривляя восприятие. Желудок сжался в холодный, тяжелый ком. Какая знакомая для него картина.       — Ник! — Вэш снова был рядом, глаза полыхали тревогой. Он увидел. И понял. Пальцы сомкнулись на его запястье. Плотно. Крепко. Удерживающе.       — Это не ты, — сказал он. Не приказ, не обвинение, а уверенное заявление.       Тени вокруг заколебались. Остатки врагов, видя, что исход решен, начали отступать, бросая оружие, пятясь к мотоциклам.       Вульфвуд смотрел, как они исчезают в песчаном мареве.       В его груди что-то медленно угасало. Но он знал — ненадолго.       — Что ты на меня так смотришь, лохматый? — голос Николаса был хриплым, но тон его оставался ровным. Он все еще сжимал дробовик. Пришлось медленно, едва ли осознавая движение, разжать руку, позволив оружию выпасть в песок. Вульфвуд не знал, дрожали ли его пальцы или это была просто остаточная судорога от чего-то, что нельзя назвать болью.       Паникер сжал его холодные руки и кивнул в сторону раненых.       — Отдохни, я ими сам займусь.

<…>

      Песок еще не осел после боя. Вэш двинулся первым — быстрый, собранный, в его движениях не было ни лишнего напряжения, ни растерянности. Он знал, что нужно сделать, хоть и не был счастлив этой перспективе.       Оставшиеся в живых враги валялись, тяжело дыша, некоторые стонали, пытаясь пошевелиться. Среди них были разные типы: долговязый, осунувшийся мужчина с разбитой скулой и рваными рукавами куртки; высокий и почти тощий бандит с татуировкой жука, которая извивалась по грязной, покрытой синяками шее; широкоплечий усач с темной кожей, у которого заплывший глаз уже превращался в гематому, и хриплый голос, пробиваясь сквозь стиснутые зубы, отражал страдание. Кто-то уже хватался за оружие, надеясь ускользнуть, но Паникер оказался быстрее. Он наклонился, пинком отбросил пистолет одного из бандитов и придавил его запястье ногой.       — Не дергайся, приятель, — голос его был без следа привычной легкомысленной улыбки. — Никуда ты не денешься.       Его пальцы ловко распутывали моток веревки, оставшийся от какой-то старой поклажи. Вэш не торопился, но и не давал им времени прийти в себя. Один за другим он связывал их запястья, стягивал лодыжки, обматывал веревку вокруг пояса, чтобы исключить любую возможность вырваться. Он сам множество раз попадался в подобные путы. Пришлось выучить принцип.       Вульфвуд наблюдал, как его друг работает, стараясь справиться с бешено колотящимся сердцем. В голове шумело. Он все еще чувствовал жажду той чужой силы, которая пробудилась внутри, но сейчас, когда он смотрел на Паникера — методичного, решительного, но не жестокого — эта жажда будто отступала. Вэш не пытался никого добить, не позволял себе лишнего. Только допрос. Только поиск ответов.       Последний пленный зашипел сквозь позолоченные зубы, его усы прилипли к коже от пота, а над правой бровью темнела глубокая царапина, из которой медленно сочилась кровь: — Ты не знаешь, с кем связался…       Вэш наклонился ближе, и его голубые глаза полыхнули холодным светом.       — Тогда расскажи мне, — его голос был мягким, но в нем скользнул намек на угрозу. — Кто вас прислал?       Молчание. Ник хмыкнул, съежившись от картины. Сейчас они увидят еще одну сторону Паникера — ту, которую никто не принимал всерьез, пока не становилось слишком поздно.       — Нахер иди, — прохрипел пленник, пытаясь вывернуться из пут. Глаза его горели вызовом.       Вэш присел на корточки, оказавшись лицом к лицу с бандитом. В его глазах мелькнуло что-то неестественное, хищное, и мужчина вдруг замер, стиснув зубы. Паникер не делал ничего особенного — он просто смотрел, не изменившись в лице. Секунду он просто смотрел на мужчину, изучая лицо, выискивая в нем что-то, что могло бы подсказать, с кем именно он сейчас говорит. Уставший бандит хрипло дышал, его грудь поднималась и опускалась рывками. Он чувствовал боль.       — Кто вас послал? — повторил Вэш, чуть склонив голову.       Мужик ухмыльнулся, но уголки его губ дрогнули.       — Говорю же, пошел нахер… — пробормотал он, его голос сорвался, но в нем еще оставалась бравада.       — Слушай, я ведь не люблю такие вещи, — голос его был ровным, без лишней эмоции. — Но мне нужны ответы. Ты мне поможешь, а потом я подумаю, что делать дальше.       — Тварь блядская… — пленник сплюнул в сторону, и на лице его отразился страх.       Вульфвуд медленно подошел ближе, остановился чуть в стороне.       — Это бессмысленно, Лохматый, — хрипло сказал он. — Они скорее сгниют заживо, чем расколются.       Вэш медленно поднял глаза на друга. На мгновение между ними повисло молчание. Потом он снова посмотрел на пленного, улыбнулся безрадостно.       — Возможно. Но я попробую.       Он коснулся плеча пленного. Легкое прикосновение, почти дружеское. Мужчина вздрогнул, выдул воздух ртом, пытаясь поправить длинные, почти тараканьи усы, неудобно налипшие к губам.       — Давай так, — начал Вэш, его голос оставался спокойным. — Ты не умрешь сегодня. Если ответишь. А если нет…       Его улыбка стала чуть шире, но в ней не было тепла. Только холодная, смертельная решимость. Бандит дернулся, но веревки были крепкими. Паника вспыхнула в его глазах.       — Ладно… ладно! — выплюнул он. — Они… они сверху. Говорят, что все это — часть плана. Я только знаю то, что мы просто руки в большой игре!       Вэш нахмурился.       — Чей план?       Бандит застыл, словно на мгновение потерял дар речи. Напряжение исказило его черты, мышцы на шее дернулись от внутренней борьбы. Он хотел молчать, но страх, липкий и всепоглощающий, оказался сильнее.       — Не знаю, я тут не голова. Спроси его, — он мотнул подбородком в сторону татуированного парня, раскинувшегося на земле и бездумно уставившегося в небо. Но тот, услышав упоминание, вдруг повернул голову и широко улыбнулся.       — Ты лжешь, Ураган. Или твоя философия «Не убий» больше не в почете?       Его голос был мягким, но в этой мягкости таилось нечто гнетущее, липкое, как паутина, в которую попадается невнимательная жертва. Он приподнялся, и его вытянувшаяся по земле тень заскользила.       Паникер растерялся, на его лице отразилось опознавание.       Глаза собеседника — слишком светлые, с узкими, вытянутыми, змеиноподобными зрачками — скользнули по Вэшу, цепко, хищно. Затем уголки его губ дрогнули, и он гулко рассмеялся, как будто допрос был лишь легкой формальностью.       — Плант, Каратель, — голос его был спокойным, еще храня на сухих губах отзвуки этого неожиданного и тяжелого смеха, — рад встрече.       Вульфвуд замер, стиснув зубы. Внутри, в темных глубинах его существа, тлела жажда, отзываясь на присутствие чего-то… чуждого. Он знал, что Зази — другой. Что он не жил в одном теле. Но видеть, как легко он скользит между своими ипостасями, как меняется его выражение, голос, даже манера дышать… это пугало. Того, кто пребывает в теле, а не рожден в нем, невозможно уничтожить.       — Кто вас прислал? — Вэш наклонился ближе, изучая его лицо. Было странно видеть Зази живым, но, пожалуй, не так странно, как-то, что Николас воскрес.       — Вам не понравится ответ, — протянул Великий Червь с ленивой насмешкой, прикрыв глаза. — Но если вам так не терпится…       Он кивнул в сторону связанных бандитов.       — Все это — не более чем шелуха, пыль на ветру. План был иным. Но, увы…       Николас поморщился.       — Черт бы тебя побрал, не тяни.       В его голосе звенела усталость, но это не было раздражением — скорее, глубоко укорененная, затаенная тревога. Зверь не угрожал. Не шевелился резко. Но само его присутствие заставляло сердце колотиться в груди, будто пойманная в стеклянную банку муха.       Зази взглянул на него почти с весельем. Затем медленно, тягуче выдохнул и смежил веки.       — Никто не отказывается от любимых игрушек. Даже если сам давно мертв.       Он улыбнулся — легко, с той отстраненностью, с какой говорят о смене времени года или о терпкости вина. В этом не было ни триумфа, ни угрозы, лишь бесстрастный, холодный интерес. Интерес исследователя, анатома, пристально изучающего редкий экземпляр.       Вульфвуд скрипнул зубами. «Любимая игрушка» — слова застряли в груди ржавым гвоздем.       Вэш выпрямился, глядя на Зази сверху вниз.       — Ты всегда говоришь загадками, — его голос был ровным, но в глубине него уже горела искра напряжения. — Сегодня у меня нет терпения их разгадывать.       Зази лениво потянулся, насколько позволяли путы, и ухмыльнулся с кошачьей небрежностью.       — А разве не в этом вся прелесть?       Николас сжал кулаки. Он знал эту игру. Видел ее прежде. Люди, которые наслаждаются чужим смятением, тянут время, упиваются каждой секундой неведения. Грязная, изматывающая тактика, которую он не выносил.       — Достаточно, — резко сказал он, шагнув ближе. — Если у тебя есть, что сказать, говори.       Паникер поднял руку, останавливая его.       — Пусть, — сказал он негромко. — Если мы будем давить, он просто начнет получать от этого больше удовольствия.       Зази гоготнул.       — Видишь? Ты все понимаешь, Плант.       Его взгляд скользнул к небу, и на мгновение лицо стало пустым, выхолощенным, безжизненным, как у манекена, куклы.       — Вы не поймете.       Слова эхом растеклись в воздухе, как если бы говорили не одни уста, а десятки, сотни, множество голосов одновременно.       — Я не могу объяснить.       Он моргнул.       — Я могу только показать.       Николас шумно выдохнул, словно сглатывая раздражение:       — О, прекрасно. Я прямо сгораю от нетерпения. Так что…       Его перебили.       — ■■. Мы — духовные души и потому вечны. Того, кто ■■, ■… Так что отправляйтесь…

<…>

      Вульфвуд шагал быстро, пинками разгоняя мелкий мусор на сухой земле. Песок забивался в ботинки, в воздухе висела пыль, но он не сбавлял шаг.       — Знаешь, я претерпел много дерьма за последнее время, — пробормотал он, скосив взгляд на Вэша, который следовал за ним с привычно рассеянным выражением лица, наконец более не напрягая своим серьезным и даже пугающим поведением. — Но это — новый уровень.       — Это прозвучало как жалоба, — с легкой усмешкой ответил Паникер, поравнявшись с ним.       — Это не жалоба, это констатация факта, — огрызнулся Ник, запуская руку в карман и вытаскивая пачку сигарет, задумчиво проводя большим пальцем по выпирающей фольге. — Какого это было, Лохматый? Ты видел? Я не помню, чтобы он в ГхГ так себя вел. Он обычно скрывался получше.       Вэш не сразу ответил. Он шел молча, вглядываясь в горизонт, где заходящее солнце окрасило песок в багровые оттенки. Затем он медленно кивнул:       — Сложно проморгать и не заметить, когда что-то сделано специально.       Вульфвуд вздрогнул. Обычно в голосе Вэша всегда была нотка легкомыслия, даже когда он говорил серьезные вещи. Но сейчас его тон был сухим, почти жестким. Хотя выглядел он вполне себе нормально.       — Зверь играет в свою игру, — продолжил тот. — Он точно замешан в твоем пробуждении, мне кажется.       Николас злобно выдохнул через нос, прикуривая сигарету и задерживая дым в легких. Не. Не вкатывает…       — У меня нехорошее предчувствие на этот счет.       — У тебя всегда плохое предчувствие, Ник, — мягко заметил Паникер. — И, знаешь, обычно ты прав.       Вульфвуд только фыркнул. Они двигались дальше, оставляя позади (более не)связанных бандитов и Зверя. Однако тревога не отступала.       Через несколько часов они добрались до заброшенного поселения. Полуразрушенные стены, разбитые окна, дверные проемы, зияющие темнотой. Здесь когда-то жили люди, но теперь остались лишь призраки прошлого. Где-то шелестел мусор, перекатываемый порывами ветра, где-то ухнуло ослабшее перекрытие, не выдержав времени. Покачивались остатки вывески над входом в обветшалый магазинчик, где буквы «К» и «Г» окончательно отвалились, оставив нелепую яркую надпись «АЛО» с выцветшими «Ь» на конце.       — Чертовски уютное место, — пробормотал Вульфвуд, оглядываясь. — Не удивлюсь, если нас тут уже поджидают.       — Мы и не должны были сюда идти, — пожал плечами Вэш. — Но что-то мне подсказывает, что Зази нет резона нас обманывать. Скорее всего, люди ушли отсюда из-за болезни… Не боишься, что подхватишь заразу?       Николас поморщился. Он уже знал, чем это закончится.       — Ладно, Лохматый, но если я опять умру — ты мне должен будешь ящик сигарет.       Вэш улыбнулся, но взгляд его оставался напряженным. Внутри него все конфликтовало, все миры им воспринимаемые сокрушались также, как передаваемое смятение стихии в зацепившей многих картине в телепередаче: резвые буруны волн бьются, огромные, о берег, круша и кроша его с раскатами хохота вспаханного молочного океана…       — Договорились.       Вздох. Когда ты догонишь меня? День или век? Успею ли я до того возвратиться?       — Знаешь, — медленно, осторожно проговорил Николас, — я думал, что если вдруг выберусь из могилы, то ты будешь рад.       Паникер лишь отвел взгляд.       (Вульфвуд и подумать не мог, что желает, чтобы на него посмотрели эти пристальные глаза, от внимания которых даже полудикие салунные кошки, просящие кусок еды, отводили свои морды)       — Черт тебя дери, гляди на меня, когда я с тобой говорю.       — Я смотрю.       — Нет, ты избегаешь.       — Да пошел ты.       Вульфвуд скривился, вдыхая табачный дым.       — Отличная реакция, Лохматый. Прямо по учебнику «Как игнорировать проблемы, если они ходят за тобой по пятам».       Вэш закатил глаза.       — Ник. Ты…       Он осекся, будто не мог подобрать слово.       — Что? — Вульфвуд с вызовом вскинул подбородок.       — Ты невозможен, merde.       Ветер, задевая ржавые петли дверей, вызывал стонущий звук, тоскливый и протяжный. Где-то вдалеке хлопнула разбитая ставня, эхом разлетаясь по пустому поселению. На мгновение оба замерли, вслушиваясь, но ничего не последовало.       А потом слегка истерично рассмеялись.