Жизнь непостоянна, подобно стремительной воде —
вода горного потока не останавливается на одном месте.
Жизнь подобна ветру, который нельзя удержать.
Люди не могут поймать ветер.
Жизнь коротка, подобно магическому проявлению.
Чары не длятся вечно.
Скрывается ли за этим личное проклятие, его епитимья даже после конца? Если он закроет глаза сейчас — исчезнет ли это наваждение? Если моргнет — станет ли все как прежде? И он моргнул. Затем потер глаза столь яростно, что нежная кожа покраснела.
Ожидание не оправдалось. Вульфвуд все еще здесь.
— Ты… — голос Вэша застревает в горле, выдыхая лишь беспомощное «
нхх».
Ветер срывает пыль с дороги, занося ее в складки плаща. Перед ним Николас, вот он, стоит спокойно, как будто не прошло столько лет, как будто пули не разорвали его тело, как будто он не выпил непоправимо большое количество «лекарства» для победы над Разло
и Ливио, как будто это просто очередная ночь.
Но это невозможно.
Вэш пытается разглядеть детали в его стане. Все кажется… правильным. Тот же стиль одежды, потрепанный, но новый костюм — прошлый разложился в песке. Та же осанка, чуть сутуловатая от тяжести креста, но «Карателя» с ним не было. Даже сигарета, болтающаяся в уголке рта. Лишь тело заметно усохло.
Но если все так, значит, это неправда.
— Ты мертв.
Николас смотрит на него с легкой насмешкой — смерил глазами, голову двинул назад так надменно, точно он выше происходящего, — будто это нелепый вывод.
— Ну, очевидно, нет.
Это звучит так просто, так буднично, что Вэш теряет контроль. Он делает шаг вперед, затем еще один, и вдруг рука сама тянется к воротнику Николаса, сжимает ткань, дергая на себя с такой силой, что протез хрустит от хвата. Он в
гневе.
—
Я тебя похоронил, сученыш.
Глаза Вульфвуда чуть темнеют. Он молчит, не зная, а что отвечать?
— Я сам… — Вэш срывается. — Я держал тебя, когда… А ты здесь. Ты стоишь передо мной, говоришь, двигаешься, дышишь, но ты был мертв. Ты сам принял смерть, а я держал тебя. Я чувствовал… — его голос дрожит, губы сжимаются в тонкую линию. Легкий привкус металла во рту как перед грозой, как перед выстрелом, как перед тем, когда сердце подсказывает: «беги». Но он, наоборот, нападал. —
Я чувствовал, как жизнь уходит из тебя. Мне пришлось примириться с твоим выбором, и вот ты…
Почему-то его пальцы больше не тянулись к оружию. Это было бы слишком просто. А эта ситуация — не из тех, что можно решить пулей. Он резко хватает свободной рукой николасовскую, прижимая пальцы к его запястью, туда, где должен быть пульс. Секунда — ничего. Нет. Есть. Чуть заметный ритм, но какой-то иной, чужой, не такой, как должен быть. Слишком тяжелый, густой. Медленный… очень медленный.
— Ты вообще себя ощущаешь? — Вэш не может перестать всматриваться, выискивая подвох. Он отпустил его воротник, щупая пульс. — Ты… настоящий?
— А ты как думаешь? — хмыкает Ник, отнимая руку. — Если бы был глюком, разве я смог бы закурить?
Он демонстративно перекатывает сигарету во рту.
Вэш пытался подобрать слова, но они ускользали. Вдруг из-за угла склада выскочила черная кошка — та самая, или другая? — и с разбегу врезалась в ногу Николаса. Он вздрогнул, чертыхнулся, чуть не выронив сигарету, а кошка, не извиняясь, вскочила ему на плечо, потерлась о щеку и спрыгнула, утащив с собой обрывок рукава его рубашки.
— Что за…? — пробормотал он, ошарашенно глядя на разорванную ткань.
Кошка мяукнула издевательски и унеслась в ночь, оставив их в еще большей растерянности. Вэш хихикнул: — Может, это знак? Что-то вроде
не держись за старое?
Вульфвуд фыркнул, но в его глазах мелькнула тень улыбки. Ведь даже дьявол иногда шлет посланников в меховой шкурке.
Он делает затяжку, но не кашляет, как раньше, а просто замолкает, уставившись в никуда.
— Ник?
Вульфвуд дергается, будто его только что разбудили.
— Что?
— Ты завис.
Тот смаргивает, но на лице проступает раздраженное недоумение. Вэш касается его шеи, пытаясь разобраться, как его тело качает кровь. Вульфвуд позволяет ему это сделать, не отдергивает, но отводит взгляд, и что-то в этом движении заставляет Паникера разжать пальцы и отступить.
— Слушай, если тебе станет легче, я тоже в шоке, — наконец говорит Ник, стряхивая пепел. — Но давай пока без драмы. Мне кажется, нам надо обсудить кое-что поважнее.
Он говорит это так, будто они просто встретились после сентиментально долгой разлуки или после скандального развода, и Вэш вдруг осознает, что у него нет сил продолжать спорить. Все внутри скручено в тугой узел, и он не знает, как его развязать.
И вот они стоят, друг напротив друга, живые.
— Начнем с простого, — Николас выпускает в воздух тонкую струю дыма, но, понимая, что курение весьма бесполезно, заметно мрачнеет и кидает сигарету под ноги, даже не утруждаясь в том, чтобы потушить ботинком. — Ты до сих пор пьешь это дрянное виски?
Вэш дергается, не зная, смеяться или закричать.
Потому что, черт возьми, это звучит так, будто ничего не изменилось.
А изменилось все.
— Я с нашими девочками, их обрадовать?
— Ты с… — Николас моргает, будто переваривая услышанное, и щурится, взгляд цепляется за черты лица Вэша, словно выискивая подвох. — Мэрил и Милли?
Тот кивает, наблюдая, как эмоции медленно проступают на лице не-мертвого друга.
— Ну, черт.
Вульфвуд отходит на шаг назад и нервно трет шею, все еще чувствуя тепло чужого прикосновения, точно надеясь, что от этого откроется новый вариант реальности, в которой он
не воскрес в совершенно непонятных обстоятельствах. Впервые за все время его поза кажется напряженной — и Вэшу это, неожиданно, нравится. Мрачное удовлетворение растекается по венам.
— Милли, — «призрак» хрипло усмехается, коротко качая головой. — Она…
Он не заканчивает. Вэш чувствует, что тот хочет спросить —
как она? — но вместо этого Ник делает то, что делает всегда, когда не хочет поддаваться чувствам: запихивает руки в карманы и прячет глаза за тенью своих грязных волос.
(Паникер бы и не смог ответить на его вопрос, ведь не знает, чем они жили. Они слишком дороги ему, чтобы быть рядом.)
(Да и страшно это — видеть, как близкие стареют.)
((Он боится,
что будет, разреши он себе счастье с ними и позволив им поработать над его репутацией, позволив сделать его звездой Бернаделли-ТВ…))
((Боится того,
как он будет потом.))
Вэш лишь фыркает в ответ: — Ты не хочешь их видеть?
— Хочу.
— Но?..
— Но сомневаюсь, что им это нужно. Даже у тебя реакция очень не очень, — он вздохнул, и голос его звучал…
Не совсем так, как говорил бы Николас Д Вульфвуд, которого Вэш знал.
Внезапно холод облизывает позвоночник Паникера, и он машинально, едва заметно, меняет центр тяжести на другую ногу. Слишком много вопросов разрывают его голову, но самый главный — Ник ли это? Он вспоминает слова, услышанные когда-то давно в старом церковном притоне среди песков: «Кто один раз умер — да останется в мире, ибо возвращенный отторгнут будет и Небом, и Землей». На миг Вэш почти слышит звон колоколов.
Не это ли сейчас стоит перед ним?
— А я должен радоваться и петь дифирамбы?! — шипит он. Ветер поднимает пыль, песчинки царапают кожу, застревают в волосах. — Я должен восклицать «аллилуйя» и пасть ниц? — продолжает Вэш, голос его звучит на тон ниже не от злости, а от чего-то более глубинного. — Воскресший из мертвых. Знаешь, кто у нас такие?
Николас не отвечает.
— Святые, Ник. Или демоны.
И это правда.
— Если я Святой, то ты, выходит, веришь в чудеса? — наконец усмехается Вульфвуд, но во взгляде нет насмешки. Он смотрит глубже, сквозь Вэша, в самую его суть. Паникер замирает. Чудеса. Как бы он хотел в них верить. Как бы хотел думать, что это не очередной злой трюк мира, не новая кара за его грехи, не очередная утрата, которую придется пережить снова из-за
чужой воли, но…
Гуманоидный Тайфун машет головой.
— Чудеса это не то, что смеется тебе в лицо и шутит про дрянное виски. Это не чудо, Вульфвуд. Это… — он осекается. Что? Что это? Чудовищная ошибка? Месть Бога? Или… Или это значит, что его молитвы, все его крики, все его мольбы
были услышаны? О, эта тревожная мечта, как затянувшиеся, но никогда по-настоящему не зажившие стигматы. Он чувствует, как страх закрадывается в грудь. Затягивает в водоворот.
Николас, которого он знал, не вернулся бы вот так.
— Я не знаю, что сказать, Лохматый, — хрипло произносит Вульфвуд. — У меня не было времени обдумать философские аспекты возвращения с того света.
— Зато было время осознать, что ты ходишь, говоришь и дышишь, хотя твои ноги, рот и легкие должны были сгнить в песке! — голос Вэша срывается, он дышит тяжело, глубоко, и мысли рвутся пополам, сердце бьется все быстрей. Он всматривается в друга.
Кожа бледнее, чем должна быть. Он двигается… правильно. Правильно, но недостаточно естественно. — Что ты такое?
Вульфвуд усмехается, чуть приподнимая подбородок, но во взгляде мертвых глаз проскальзывает что-то хитрое.
— Vox clamantis in deserto, — с ужасным акцентом. Почему Писание пришло на ум, хотя из Николаса всегда выходил такой себе пастор?
Вэш вздрагивает.
— Ты, бля, издеваешься?
— Пф-ф, как будто я переставал!
Но Паникеру в этом смешке слышится что-то неуловимо другое. Тонкость грани. Будто Ник держится за привычные шутки, как за тросс, удерживающий его на краю пропасти.
— Putain. Серьезно, Вульфвуд.
Тот замирает, опуская взгляд. Слишком долгий выдох.
— Я не знаю.
И это, наверное, страшнее всего.
— Чушь.
— Вэш, — голос Николаса звучит неожиданно серьезно. Он опускает голову, пальцы находят сигарету в кармане, но затем он, похоже, передумывает и убирает ее обратно. — Если я здесь, значит, что-то очень не так. Я не должен быть здесь, верно?
— Верно, — тихо отвечает Вэш. — Это очевидно.
— Но ты же тоже не должен был выживать столько раз.
Уроборос, отлитый перламутром и отравленный собственным началом. Плант, обреченный своей природой на юдоль. Паникер сжимает кулаки.
— Это другое.
— Конечно, — в тоне Вульфвуда скользит ирония, но потом он поднимает взгляд, и выражение лица у него уже не насмешливое. — Но я ведь вернулся.
— …это не значит, что это хорошо, — Вэш ворчит, чувствуя себя беспомощным.
Николас хмыкает, словно ожидая такой ответ.
— Пойдем. Тебе ж не нравится обсуждать сложные вещи на голодный желудок.
Паникер кидает на него подозрительный взгляд.
— Ты правда хочешь пойти с нами?
Николас задерживается, но затем выдыхает:
— Нет, с тобой. Я был мертв, Вэш. Но почему-то воскрес, — он улыбается, но в этой улыбке нет легкости. — Должен же я выяснить, что это значит?
Отчего-то ему хочется дотронуться до него еще раз. Пальцами, ладонью, кулаком — неважно. Еще раз проверить, еще раз убедиться. Но он этого не делает.
— Тебе не кажется, что сейчас самое время для хорошей драки? — выдыхает Вэш с кривой усмешкой, будто это могло хоть что-то исправить.
Николас ухмыляется в ответ, но улыбка не доходит до безжизненных глаз.
— Вряд ли у тебя хватит духу бить воскресшего из мертвых.
— Еще как хватит.
— Тогда это будет не драка, а избиение. Ты ведь не станешь отрицать, что я выгляжу так, будто мог бы свалиться от одного хорошего удара?
Паникер хмыкает, но молчит. Это правда. Он делает глубокий вдох, словно пытаясь вдохнуть что-то, кроме чужого присутствия, кроме этого чувства, которое слишком похоже на надежду, но слишком болезненно, чтобы ею быть.
— Значит, идем? — беззаботно спрашивает Вульфвуд, но в голосе что-то застревает. Вэш кивает.
— Давно ты? — и без уточнения понятно, о чем спрашивает Вэш, на что Николас отрицательно качает головой —
сам не знает. Тогда спрашивает иначе: — Как меня нашел?
Тот вместо ответа бросает с неприкрытой наглостью: — Ты, кстати, зарос. Такой лохматый.
— Мгм, мне уже говорили. Ладно, выпивка так выпивка. Меня недавно чуть не подстрелили, но девочки показали неплохой бар, где можно спрятаться… Не знаю, открыт ли он ночью.
— Да плевать, хоть пройдемся. Твоя пропажа не наделает шумихи?
— Я не в первый раз сбегаю от репортерш.
Вульфвуд криво улыбается, и они оба, словно по привычке, синхронно делают первый шаг, уходя от склада.
<…>
Ночь шевельнулась. Ночь хрустнула. Ночь, точно опаленная, скрутилась в узел, впилась в кожу, в глаза, в легкие. Помнил: песок тек внутрь, под веки, под ногти, в горло. Он задыхался.
Но продолжал дышать.
Мир был дрожащей мембраной: он колыхался, пружинил, рассыпался белыми пятнами. И тьма врезалась в эту зыбкую ткань, рвала, надрезала, изнутри сочился свет. Тьма не уступала место — наоборот, она текла, сгущалась, переливалась в новых формах, словно пыталась обрести плоть. Они связаны вместе, подобно пучку травы веревкой: рассеки ее лезвием, и станет легче.
Сознание всплывало в этом вязком безмолвии медленно, мучительно, с глухим давлением в глубине черепа. Сначала был звук. Не голос, не слово — приглушенный шорох, снова этот шорох. Он растягивался, вибрировал, превращался в нечто иное. В рыдание? В дыхание? Кто-то касался его лба липкими пальцами, холодными, безликими, отодвигал пряди волос, чертил по щеке, притронулся к обескровленным губам.
— Послушай, — голос. Голос? Нет, голос не мог быть таким — зыбким, прорастающим в кости, пульсирующим о плоть. Он не говорил — он был. Николас дернулся, точно его хлестнули плетью. Хохот, чужой, сладко-медовый от счастья, переливающийся, сдавленный эхом, раздался везде.
— Теперь ты понимаешь, да?
Веки, тяжелые, налитые, наконец разомкнулись. Над ним синие всполохи. Нечто. Или кто-то.
Вспышка. В глазах — песок. Во рту солено.
Боль. Мучительная, сладкая, боль без начала и конца.
Не такая, какую знает живой человек. Не та, что рвет плоть, колет, режет, давит. Эта боль иная. Она выжигает сознание, скручивает его, выворачивает, разматывает, как старую тряпку. Она… эта боль везде.
Он кричит. Или думает, что кричит. Но голос — словно не его, чужой, сорванный, — перебивают одним простым приказом.
— Вставай.
Жив. Жив. Жив. И мысль: «я всегда хотел быть».
Устойчивое пребывание не приводит к освобождению, и его тело не принадлежит ему. И от этого — смех, давящий, медленный, — смех, что, корчась, прополз в ребра, разрывая сухожилия, разрывая скулы, натягивая губы до боли, пробрал его естество. Он жив. Он жив, и это — шутка.
…
— Несколько дней назад, — он потер шею, хмурясь. — Я не помню всего, но передо мной была фигура. Голоса. Сказали вставать, а следующее — я оказался в пустыне, уже мог мыслить. Потом ты. Я сразу понял, где тебя искать, Лохматый.
— Помнишь, что за голоса?
Ник качнул головой.
— Я не знаю, Вэш, — голос его сорвался, осип. Обычно он либо прикрывался усмешкой, либо делал вид, что всё под контролем, но сейчас не скрывал эмоций. — Если бы я знал, может, мне бы не было так чертовски страшно.
— Нам надо выяснить, что произошло, — сказал Вэш, и в его голосе больше не было того лихорадочного страха, что сковал его в начале. Только решимость.
— Отличная идея, детектив, — фыркнул Вульфвуд. — Вопрос только — с чего начинаем?
— Не представляю. Может, найти место, где ты «проснулся»?
— Ого, теперь я проснувшийся, а не возродившийся.
— Заткнись.
Бар был открыт, но посетителей было мало: раз, два и обчелся. Они сидели в открытом зале, заняв стол в углу. Согреваются купленной на двоих бутылкой виски — не по шотам, Вэш расщедрился.
— Ты ведь все равно не пьянеешь, — хмыкает Вульфвуд, наблюдая, как тот вертит в руках стакан с янтарной жидкостью.
— А ты теперь не куришь, — парирует тот.
Они смеются над неловкой шуткой. В темноте за окнами шумит ветер, и Вэш понимает, что это спокойствие — временное.
— По больному! Сигареты не дают кайфа, ужас, гадость, фу. Ненавижу.
Вэш хмыкнул.
— Это худшее, что с тобой случилось?
— Думаешь, это не просто так? — спрашивает Ник, глянув на друга искоса.
Он так изменился, так непривычно видеть вместо светлых волос черные пряди, и нельзя теперь к нему обращаться «Блонди».
— Нет, — Паникер сжимает грязный стакан в руках. Когда разбивается чашечка, все говорят — на счастье. Что же означает разбитая судьба? Он хмурится, и туманно бормочет себе под нос в раздумьях о том дне, когда он чувствовал себя столь же плохо:
—
Легато.
Имя ложится между ними приснопамятным ужасом, им знакомым, разделенным двоими этой самой разбитой судьбой. Что-то безмолвное и необъемлемое опричь, как мицелий. Вульфвуд вздрагивает. Чувствует, словно первый пазл лег в правильное место: синие всполохи — это были волосы.
— Да, — хрипло соглашается он. — Легато.
