голгофа на двоих

На исполняющем желания древе

Появляются плоды безыскусного сострадания.

© Хеваджра-тантра

      Каждый вечер перед криосном — если можно было это назвать вечером, когда за бортом нет ни солнца, ни ночи, только фон космоса — Рэм записывала голосовые заметки в раздел «обратных меток». Не для отчетов. Для себя. Иногда это звучало как разговор с другом, иногда как исповедь. Она шептала им, рассказывая о себе в одиночестве, вторя: вы не просили родиться, простите нас. Я подписывала протоколы, в которых слово жизнь встречалось сорок раз. Но никто не объяснил, чья это будет жизнь.       …И теперь я каждый раз думаю: если я подпишу еще один протокол — сколько будет замерших жизней, неназванных, недосказанных, как вы? Что будет за следующей отворенной дверью?       Иногда мне кажется, что станция дышит вами. Не фильтрами, не двигателями, а вашими телами, лежащими в растворе, как в утробе, — будто бы вы уже не в капсулах, а в ее корнях, пронизали все эти тоннели, кабели, алгоритмы. Может, я лгу себе, что вы дети. Может, вы — плод чего-то другого.       Когда я была малышкой, мать показывала мне на стекле, как дышит пыль в солнечном луче. Говорила: смотри, все живет, даже воздух, цени и люби это. Я тогда не понимала, что она имела в виду. Сейчас — понимаю. Алекс подсказал.       Смерть ее жениха, Алекса, заставила Рэм присоединиться к проекту, разделившему ее жизнь на «до» и «после». Тогда она очень редко вспоминала его: столько дел, столько работы, столько… материнской заботы.       В академии нас учили отделять эмпатию от наблюдения. Но я больше не наблюдаю. Я… нянчусь с вами. Глажу капсулы, когда кажется, что вам страшно, и выключаю аварийный сигнал, если он срабатывает от, кажется, плача — потому что ваши слезы не укладываются в протокол. Они… вне языка.       Я помню, как однажды пыталась объяснить это моему профессору еще на Земле, когда я участвовала в создании первых плантов как куратор протокола ассимиляции форм жизни. Он сказал: «это просто биохимия, Рэм, ты читаешь в этом то, чего там нет». А я тогда промолчала, но мысленно ответила: а мы — что, не биохимия гормонов? Если во мне рождается жалость — значит, в вас рождается что-то человеческое. Если честно — я не боюсь умереть здесь. Я боюсь забыть, кто из вас шевелил лопаткой, когда я включала музыку. Боюсь, что в какой-то момент перестану узнавать вас на панелях. Что вы превратитесь обратно в функцию.       Вы — не ноль. Ни один из вас.       Я не знаю, кого вы вырастите внутри себя — если вы вообще станете чем-то большим. Но я верю — у каждого из вас уже есть нечто, что не зарегистрирует ни один сенсор.       Я называю это душой.       Пусть нас научили, что душа — не научный термин.       Я все равно оставляю ее для вас.

Запись: «Обратная метка», 41.

— Рэм Саверем.

      SEEDS участвовали в создании и последующей эксплуатации первых плантов, безмолвных, чьи тела были сплетением передовых биотехнологий.       Планты были их надеждой, их жертвой, их грехом.        Они спасение Земли, они будущее потомков первых колонистов, будущий источник энергии. У них не было имен. Голосов. Они вещи, что были явлением, но не были феноменом. Их кровь была топливом, их тела — зернами, их существование — эпитафией. Стоя на истоках этой этической химеры, Рэм наблюдала, как они дышат раствором в резервуаре, и чувствовала: материнство без утробы — страшнее любого кошмара.       …Хроника тяжело вздохнула и вышла из программы. Ничего дельного кэп флагмана провального проекта SEEDS никогда не говорила, ведя какой-то инфантильный в своей чувствительности дневник.

<…>

      На бедовую голову Николаса словно снизошла завеса, он не чувствовал ног, но чувствовал движение соков — крови? Что есть его имя, а что есть его форма? Это было самое паршивое в его новом «воскрешении» — отсутствие четких границ, понимания даже после прочтения того, как его воскресили.       Вульфвуд толкнул тяжелую дверь шлюза, и та поддалась с жалобным стоном металла. Его вышвырнуло из стерильного холода лабораторий прямиком в зыбкое марево реальности. Дохнуло застоявшимся воздухом. Он любил этот живой запах, что так хорошо олицетворяла Планета-не-для-людей. Она была его домом, даже если дом этот хотел его сожрать.       Раньше он четко знал: вот здесь заканчивается его кожа и начинается пыльный воздух Гансмоука. Теперь границы эти размылись.       Двигайся, мешок с костями, приказал он себе, хотя кости теперь напоминали скорее армированный пластик, проросший живыми волокнами.       Это весьма парадоксально: с каждым днем тяжесть существования все сильнее давит ему на душу, но это образует то, что с каждым днем все сильнее и сильнее он влюбляется в эту новую свою жизнь. Цепляется, корячится, и хочет отринуть мысль что Я-это-не-Я-а-оболочка. К черту это! Возможно, поэтому и от удушья испытывают оргазм. Он хрипло посмеялся мысли, прилипнув к стене, когда его нагнал звук шагов. Охрана флота, в своих блестящих экзо-костюмах, с плазменными винтовками, которые могли испарить человека одним касанием.       Я — Николас д. Вульфвуд.       Было бы глупо оказаться пристреленным землянином-на-побегушках-у-какой-то-суки-сестрички Лохматого.       Он прижался спиной к холодной переборке, чувствуя, как вибрация корабельного реактора отдается в теле.       Он огляделся: коридор был узким, как кишка в старом салуне, с мерцающими панелями освещения, которые то и дело мигали от перегрузки. Впереди — развилка: налево к ангару, направо к техническим отсекам. Шаги эхом отдавались слева. Значит, направо, — решил он, рванув вперед на полусогнутых. Тело отзывалось странно: мышцы тянулись, но внутри что-то пульсировало. Он до сих пор не привык. Я — Николас Д. Вульфвуд, — повторил он про себя. Не оболочка. Не ошибка. Человек, черт возьми, даже если смерть дважды пыталась забрать его.       Первый охранник вывернул из-за угла.        Здоровый парень в униформе, с плазменным карабином на изготовку и глазами, полными той самой слепой уверенности, что отличает наемных псов. Николас не стал ждать, пока тот разинет рот для крика. Он рванулся впереди врезал кулаком снизу вверх — прямо в челюсть, с хрустом, от которого у самого аж зубы свело. Охранник отлетел назад, ударился о стену, но не упал: эти земляне были крепче местных, накачанные чем-то синтетическим. Карабин выстрелил вслепую, плазменный заряд опалил переборку над головой Вульфвуда, оставив черный след и запах гари.       — Тревога! Здесь! — заорал второй, выныривая из бокового коридора, уже целясь. Николас нырнул за угол, чувствуя, как тело протестует: внутри продолжало бурлеть, словно его жилы теперь были проводами с током, а не венами с кровью. Он выхватил из кобуры свой старый револьвер. Он всегда ненавидел эти сложные игрушки — плазма, лазеры, вся эта хрень, что жгла, но не оставляла честного следа пули. Каратель его тоже был, конечно, «навороченной хренью», но хотя бы сжирал патроны.       Выстрел грянул эхом в узком коридоре — не плазма, а настоящий гром, от которого панели задрожали. Пуля вошла второму охраннику в плечо, разорвав униформу и мясо, но парень не свалился: зарычал, перехватил оружие одной рукой и дал очередь. Николас откатился, чувствуя, как жар опаляет щеку, — плазма прошла в сантиметре, оставив волдырь на коже. Паршиво, но живо, — подумал он, вскакивая и вбивая локоть в горло первому, который как раз приходил в себя. Тот захрипел, хватаясь за шею, и Вульфвуд добил его коленом в живот — с силой, от которой ребра треснули, как сухие ветки под сапогом. Вэш бы осудил. Вэш бы обиделся. Вэш бы снова назвал его идиотом без принципов.       Шаги множились: топот ботинок, крики по рациям — «Сектор %! &$*? , нарушитель вооружен! Повторяю, вооружен!» Николас рванул направо, в технический отсек, где гудели планты и змеились кабели, питающие неразумных сестренок Вэша. Дверь за ним захлопнулась с шипением, но он знал: это ненадолго.       — Двигайся, мешок, — повторил он натужно, перепрыгивая через ящики с инструментами. Впереди лестница вниз, к ангару, где корабль стыковался с поверхностью. Корабль стоял на земле, в сердце окраины Сент-Июля, рядом с этими новыми заводами — громадинами из металла и стекла, где земляне ковали свое «будущее» на чужой планете — Николас считал, что это их планета, и не видел в землянах спасение. Если выбраться, то в пыль и ветер, в знакомый хаос, где он мог раствориться.       Дверь за спиной взорвалась — не метафора, а буквально: плазменный заряд разнес замок в клочья. В отсек ввалились трое, в масках и с щитами, как будто шли на штурм.       Как-то родственники Вэша вообще не гостеприимны. В который, сука, раз?       Он жаждал сбежать в пустыню, найти Паникера, похлопать его по плечу.       Николас оскалился: — Привет, мальчики. Исповедь принимаете?       Он выстрелил дважды — первая пуля срикошетила от щита, вторая ушла в потолок, осыпав их искрами от пробитого кабеля. Охранники рассыпались, один нырнул за резервуар планта, другой открыл огонь. Плазма шипела, плавя воздух, но Вульфвуд был быстрее — или его новое тело было: он почувствовал, как волокна внутри напряглись, толкая его вперед с нечеловеческой скоростью. Он врезался в ближайшего, как таран, сбил с ног и впечатал его голову в пол — раз, два, пока череп не хрустнул, а кровь не брызнула на ботинки. Хотелось большего, сила опьяняла, в голове гудело-гудело-звенело…       «Убил»: отметил он без эмоций, но внутри что-то шевельнулось: не вина, а скорее вкус металла во рту, как от старой монеты. Это был не первый, кого он отправлял на встречу с Создателем, второй за ближайшие минуты, но теперь… теперь это ощущалось иначе, будто его собственная душа цеплялась за жизнь, видя в каждой смерти отражение своей хрупкости. Оставшиеся двое заорали, один бросился в ближний бой с электрошокером, другой целился из-за укрытия.       Николас увернулся от шокера — палка прошла мимо, царапнув рукав, — и схватил нападавшего за запястье, вывернув с хрустом. Тот взвыл, но Вульфвуд не дал ему опомниться: рванул на себя и врезал лбом в нос, чувствуя, как хрящ ломается. Охранник осел, хватаясь за лицо, и Николас добил его выстрелом в упор — пуля вошла в грудь, разрывая сердце. Кровь плеснула на стену, как вино из разбитой бутылки в салуне. Он перекатился за планта, пока третий палил вслепую. Он уверен, что резервуар побоятся повредить, и оказался прав. Они оба затихли, ожидали.       Проверил, сколько осталось пуль, и перезарядил барабан.       Щелк.       Николас выждал паузу, высунулся и выстрелил: пуля ушла в ногу третьему, тот упал на колено, но успел дать очередь, едва не задев резервуар. Заряд задел плечо Вульфвуда — боль обожгла, как раскаленный нож, но внутри что-то… срослось? Зажило? Нет времени думать. Он добежал до лестницы, прыгнул вниз, пропуская ступеньки, и приземлился в ангаре — огромном зале с рядами шаттлов и выходным шлюзом, ведущим на поверхность.       Сирены выли, красные лампы мигали. Еще охранники уже ждали у шлюза, с баррикадами из ящиков.       Перестрелка вспыхнула мгновенно: плазма шипела, его револьвер гремел. Он подстрелил одного в руку, заставив выронить оружие, другого — в плечо, но в него тоже попали: заряд опалил бок, прожигая одежду и кожу. Боль была адской, но тело… тело держалось, волокна внутри тянулись, удерживая его на ногах.       Нет,                   нет,                                нет,

я не расстанусь со своей блядской жизнью, даже если придется убить других!

      Кровь брызнула на панель управления — шлюз зашипел, открываясь.       Свежий воздух Гансмоука ворвался внутрь — пыльный, горячий, с привкусом ржавчины в этом месте. Николас вывалился наружу, в окраину Сент-Июля, где громадины заводов чадили дымом, а песок хрустел под сапогами. Он оглянулся: корабль гудел, сирены выли, но погоня отстала — или мертва?       Вэш, твою мать, где ты?       Не могли ж его — самого Гуманоидного Тайфуна — казнить так легко.       Он ковылял в тень ближайшего завода, прижимая руку к обожженному боку. Жизнь пульсировала внутри — чужая, но его. Он выжил. Снова. Но цена всегда была в крови на руках.

<…>

      Николас сидел на краю ржавой платформы, свесив ноги над пропастью между двумя заводскими корпусами. Пыль Сент-Июля оседала на его плечах, как пепел сгоревшего города. Рана в боку дымилась — буквально — тонкая струйка пара поднималась из-под пальцев, которыми он прижимал разорванную ткань. Плоть внутри шипела, срасталась, будто кто-то там, в глубине, варил его на медленном огне. Он смотрел, как кожа медленно затягивается, как нити чужой жизни — или его собственной, уже не разобрать — тянутся через края раны.       На ладони осталась кровь — чужая, своя, уже смешанная до неразличимости. Кровь уже подсыхала коркой.       Он не чувствовал боли — только странное, почти ласковое тепло, будто рана сама себя обнимала, затягивала, шептала: «тише, тише, все уже кончилось».       В мутном отражении ржавой железной плиты, что торчала из стены завода, он вдруг увидел себя. Глаза свои пустые прячутся за черными линзами треснувших в пылу боя очков. Волосы — те же, черные, как всегда, но теперь через челку пробивалась узкая серебряная прядь. Тот же цвет тронул и край брови — тонкая, едва заметная, но уже неотменимая. Метка. Подпись.       — Костлявая была здесь и оставила автограф. Ну или я просто — старый пердун теперь, седею уже.       А потом подумал о Вэше, вновь.       — Опять сбежал, дурак лохматый.       Не от страха. Вэш не боялся ни пуль, ни пустыни, ни даже Найвса в его худшем обличье. Он боялся другого — того, что однажды кто-то скажет ему «ты мой» и не соврет. Так, как выплюнул он ему, в последней трещине между жизнью и тем, что после. Сказал и не отозвал.       И вот теперь Вэш, наверное, сидит где-то в очередной забегаловке, прячет глаза и улыбается всем подряд, лишь бы никто не заметил, как у него дрожат пальцы. Прячется от близости, как от раскаленного железа. Обжегся однажды — и теперь каждый раз отшатывается, когда кто-то слишком долго держит его за руку.       Николас провел пальцами по серебристой пряди, откинул ее назад. Руки в карманы, глаза прячет за тенью очков.       Дурака такого… — подумал он почти нежно. — Все равно откопаю. Хоть на том свете. Хоть под тем самым чертовым деревом, в которое ты его превратил. Вырою, отряхну от песка и скажу: «Ну что, Лохматый, опять в прятки играем?»       «Ты мой», — сказал он Николасу.       А значит — и я твой.       Значит, нет такой пустыни, нет такой могилы, нет такого неба, куда ты можешь убежать, чтобы я тебя не нашел.       

<…>

      С мудростью древнего существа — близилось второе столетие, и даже когда крестовый поход против брата был окончен, разве он мог жить спокойно? — Вэш мог вынести любую потерю. Верно? Но показалось, что он гнется под тяжестью, как гибкие ветви молодого дерева, слишком слабые, чтобы удержать на себе сочные плоды. Его тело хрустит, дает трещины в попытках спасти все, что небезразлично. Развеять одиночество. Спасти Вульфвуда.       Страх в пригоршне праха и даже самой жизни, ведь смерть была ее надежнее.       Он неверно ставил ноги, походя на ребенка, только что научившегося ступать. Представилось вдруг, как матушка Рэм подбегает и придерживает его за туловище, помогая держать равновесие, но все равно, шаг, второй, и он спотыкается. Смеясь как смеются младенцы с неокрепшими связками, падает наземь, разбивая мягкие бескостные коленки. Вэш перевернулся на спину, придерживая руку на ноющем боку, и взглянул в небо. Рядом с ним была свежевскопанная земля. Под сенью единственной на всей планете яблони была влажная прохлада. Он неотрывно узревал эти красные точки среди пышной вечнозеленой листвы. Мельтешат, колышутся на ветру, гипнотизируя.       Вэш моргнул — зрение подводило, расплывалось, но плоды оставались на месте. Настоящие. Он потянулся к одному, но ветка дразняще отклонилась, будто живая.       — Ты всегда был упрямым, — прошептал он, но яблоня не ответила. Только шелестела листьями, как Най когда-то шелестел страницами книг, которые читал в стенах SEEDS.       Торжество рождается в несходстве.       Природа не знает угасания; она знает лишь преобразование.