голгофа на двоих

Если оборвалась связь между небом и землей,

То невозможно прожить больше девятнадцати дней.

      Они решили, что должны встретиться с одним человеком, который, вероятно, находился в очень похожей с Вульфвудом ситуации.       Этот человек остепенился и жил теперь в одном конкретном городе — Уповании. Увы, автобус, который проезжал мимо, уже давно уехал.       Вэш указал на юго-восток, предлагая идти пешком, и они, два несчастных путника, грустно двинули на своих двоих, и не было ничего нового под солнцем. Словно насмехаясь, ум вспоминает прекрасные пейзажи с разоренной, но все еще восхитительной Земли. Но, осмотревшись вокруг, лишь видно, что нет ни ручьев, ни деревьев, ни рощ, ни фруктовых садов, ни хуторов, и безлюдна эта местность.       Пустыня скрытна — она по умолчанию утаивает от других все, что населяет ее глубины.       Фонари разбиты камнями, они обходят ямы и повалившиеся телефонные столбы. Паникер смотрел упрямо вперед, но иногда, через плечо, бросал на Вульфвуда быстрые, настороженные взгляды. Как будто ожидал чего-то. Проверял.       — Ты ведешь себя так, будто я бабах, и взорвусь, — пряча улыбку пробормотал Николас, не глядя на него.       Вэш дернулся, но не замедлил шаг.       — Просто думаю, — отозвался он после паузы.       — Не надорвись, — усмехнулся Вульфвуд.       Они оба знали, о чем он размышлял. О документах, что они нашли. О том, что там было написано. О том, что теперь Ник — что-то, созданное не для себя, не для жизни, а для контроля.       Механизм подчинения. Работает ли он вообще? Опасно ли это?       Это словосочетание застряло в голове глубокой занозой. Не получалось вытащить ее, как ни старался — ни распарив кожу, ни разрезав ее вдоль и поперек в поисках острой щепки. То, как Вэш держал тот отчет, как напряженно сжимал бумагу, как дрожали его пальцы, а на его лице была смесь отвращения и боли…       И он смотрел на него, но видел себя. Их облик стал так похож с момента, когда волосы Паникера почернели.       Другу, кажется, плевать на опасность что он нес. Нужно ли тогда ему самому волноваться?       Николас не знал, что он делал больше: грешно ненавидел мертвого Легато, который это придумал, презирал Ливио — за то, что позволил этому случиться, — или винил Вэша — за то, что ему не все равно.       И все это вместе направленное стрелой на себя — за то, что жив. Пока он держал лук за плечо, кто-то другой ухватился за тетиву, наклоняясь, наклоняясь, не держа весу, и вот-вот, накренившись до земли, отпустит из рук…       Он всегда, с самого отрочества, еще с приютского детства, знал, что тело его закончит свое существование в прахе, высушенное, сгнившее и окончательно загрязненное. У тела нет собственной сущности. Оно полностью разложится, развалится и распадется. Такова жизнь на Планете-не-для-людей. Такова жизнь в пустынных краях. Это была их природа, но его заставили нарушить эти фундаментальные правила. И поскольку не существует чего-либо опровергаемого, постольку Вульфвуд никак не опровержим.       Так сможет ли он вновь умереть?       

<…>

      Они двигались к Уповании медленно, по раскаленному песку, отбрасывая длинные тени под светом солнц. День сменялся ночью, ночь — рассветом, и время между ними тянулось вязко.       Когда они достигли города, небо уже темнело, обретая багровые, фиолетовые оттенки. Город казался маленьким из-за зданий, разбросанных на холме далековато друг от друга, но живым: люди перемещались по улицам и тусклые фонари горели в окнах. Это место стало Вульфвуду чужим, и здесь нет места для кого-то вроде него.       Так было и до его смерти, но сейчас все ухудшалось его положением.       — Ты знаешь, где он живет? — спросил он у Вэша.       — Угу, — кивнул тот, скользнув взглядом по домам. — Он теперь… служитель божий.       На мгновение Вульфвуд застыл, пытаясь сдержать неуместную реакцию, но свободолюбивый смех все же вырвался из пут булькающим в груди влажным карканьем. Вау!       — Какой ироничный поворот.       Ливио.       Для Николаса имя несло в себе нечто тоскливое, до боли тяжелое, это кандалы на израненных запястьях, это материнская нежность и братская ревность. Он помнил первые дни с Ливио, помнил, как наставлял его, помнил, как в конце концов бросил его среди Ган-Хо-Ганса, оставил наедине с уродами и Мастером К, позволил всему случиться. Помнил, как смотрел на брата в последний раз перед своей победой (победой?), и как теперь не мог вычеркнуть этот взгляд из своих кошмаров.       А еще Николас помнил оружие в руках его альтер-эго, Трипл-оф-дэз. Как дула карателей в руках трехрукого были направлены на него. Помнил ожесточенную битву.       Воспоминания покрыты трещинами, но они были. Были. Были.       — Боишься встречи? — спросил Паникер, но это не было вопросом.       Николас ухмыльнулся, сплевывая в песок.       — Вряд ли мы — я — ему понравимся.       — Думаешь, он нас прогонит?       — Возможно, я буду первым человеком, которого захочет пристрелить он сам, а не Разло.       Вэш хмыкнул, но глаза у него оставались печальными.       — Это будет легче, чем если он захочет обнять тебя.       Николас шумно, с присвистом, вздохнул сквозь стиснутые зубы.       Проблема была в том, что это действительно могло случиться. Ливио всегда был таким. Горячим, искренним, преданным. Даже когда ненавидел, делал это с лютой, всепоглощающей любовью. И если он теперь живет обычной жизнью, мирной — насколько мирной может быть жизнь на этой убогой планете, — то появление призрака прошлого может поставить его перед тем же выбором, что и тогда.       Пристрелить Николаса или броситься к нему в слезах.       Он не был уверен, что лучше.       — У него там церковь. Правда, маленькая, — оповестил Вэш. — Мы с ним несколько раз виделись, ему нравится это дело, хоть и прихожан раз-два и обчелся.       — А после чего у него вообще возникло желание уйти в религию?       — Ну… после того, как он разбил мне нос?       — Ха?! В этом весь Плакса.       Хотя логичным было удивиться, что Ливио стал священником, но Ник видел в этом что-то прекрасное. Он, бывший убийца, стал тем, кем когда-то был сам Вульфвуд. Вернулся туда, где молился мальчиком, вернулся, чтобы молиться вновь. Это было так жестоко, так правильно, что от одной мысли выворачивало наизнанку.       Немного из-за зависти, но больше от радости за брата.       Они пересекли площадь, миновали несколько ветхих домов и наконец увидели небольшую церковь — старое здание из песчаника и кирпичей с покосившимся крестом. Свет изнутри лился теплым янтарным пятном.       Николас остановился перед дверью.       — Ты готов? — спросил Вэш.       Вульфвуд выдохнул. В груди болело чужое сердце. Он боялся.       Но сделал шаг вперед.       — Пойдем.       Внутри было тихо. Церковь была пуста, кроме одного человека. Ливио сидел на скамье, уперев локти о колени, в его руках был крест. Его голова была опущена, губы беззвучно шевелились. Он молился и, кажется, почувствовал такую же сладко ленивую сытость от общения с Богом, какая бывает после плотного ужина, раз умудрился задремать.       Вульфвуд не знал, почему согласился прийти к нему. Честно, он вообще не думал над ответом «нет».       — Плакса, — выдавил он, но вышло слишком тихо. Он прочистил горло и с невольной иронией в голосе воскликнул: — Святой Отец!       Ливио поднял голову, разбуженный.       На секунду все замерло — он не совсем до конца проснулся, сонливый и непонятливо рассматривающий фигуры «прихожан».       А затем в его глазах мелькнуло что-то первобытное — смесь ужаса, неверия и невыразимой боли. Он вскочил с места и завопил.       — …Николас?!       Тот не успел и слова вымолвить, как Ливио кинулся к нему.       Вульфвуд ожидал удара — даже более сильного, чем заслужил тогда Вэш.       Но Ливио схватил его за плечи и сжал так сильно, что пальцы вонзились в плоть. Стиснул так, что, казалось, еще чуть-чуть — и кости хрустнут.       — Это… ты?.. — его голос был надломлен, а глаза полны слез, которых он пока не пролил. Он искал что-то знакомое, что-то, что могло бы подтвердить — перед ним действительно стоит его названный брат, и действительно находил.       Вульфвуд так и не знал, что сказать.       Лишь понял: мертвому не видеть сияние солнца. Он не мог позволить Ливио любить его снова.       — Был когда-то, — глухо отозвался Ник.       Он не хотел давать ему надежду. Зачем тогда припрелся, злорадный ты идиот? — хаял он себя.       Ливио дрожал, но не разжимал пальцев. В его глазах медленно разгоралось пламя. Шесть дней, семь ночей над Вульфвудом он плакал, не предавая его могиле, вопрошая «не встанет ли друг мой в ответ на голос?». Он тяжело дышал, и выглядел так, будто боялся, что тот растворится в воздухе, коль отвернешься хоть на миг.       — Как?.. — он наконец отпустил Вульфвуда, но не сделал ни шага назад. — Как ты, эм, тут. Ты же умер!       Николас чуть склонил голову, но не стал отворачиваться. И так будет со всеми?       — Долгая история.       Даблфанг шумно выдохнул, пробежался рукой по скуфье на голове, шагнул назад и обернулся к Вэшу, как будто только сейчас осознал присутствие планта.       — Ты… как давно ты знал?! — в голосе звенела боль.       Вэш, все это время молча стоявший чуть позади, слегка приподнял руки в жесте «сдаюсь», словно показывая, что не собирается оправдываться.       — С недавних пор.       Ливио переводил взгляд с него на Николаса, и в какой-то момент его лицо исказилось в мучительной гримасе.       — Это какой-то злой розыгрыш? Ты выглядишь… черт возьми, Ник, ты выглядишь так ужасно.       Вульфвуд натянуто улыбнулся, мельком глянув на Вэша, что не вмешивался в братский диалог.       — Долго лежал в могиле, может, отпечаталось, — съязвил он.       — Это не смешно! — Даблфанг сжал кулаки, но голос его дрожал. — Ты понятия не имеешь, что это для меня значит!       — Нет, я знаю, — отрезал Вульфвуд.       Он мог бы рассказать Ливио, что понимает, как тот мог бы плакать над его могилой. Мог бы сказать, что хорошо представляет его голос, умоляющий, требующий, чтобы он открыл глаза. И О Боже, как хотелось сказать ему «Прости» — этого хотелось так часто, с самого детства, за то, что не смог уберечь.       Раз не сказал тогда, то не скажет сейчас. Точно упрямый мул.       — Николас, ты действительно жив?       Он смотрел так, словно ждал, что Николас ответит «нет», и все это окажется ошибкой. «Блаженны не видевшие, но уверовавшие» — но что, если вера приносит не радость, а боль?       И Вульфвуд хотел сказать «нет», «это ненадолго», «над моим трупом вот так надругалисьь».       Но вместо этого тихо произнес:       — Конечно.       Ливио весь расслабился. Он опустил голову ниже, прижав подбородок к груди, и сглотнул.       — Тогда почему ты ведешь себя так, будто это так плохо?       Вульфвуд усмехнулся, и в этом звуке было больше боли, чем в словах.       — Потому что так и есть. Даже хуже.       Даблфанг сглотнул, и когда заговорил снова, его голос был тише.       — Ты даже не знаешь, насколько сильно я хотел, чтобы ты вернулся, — он громко шмыгнул носом.       Черт. Такой незыблемый, широкий мужчина, с отросшей бородкой, в темном одеянии, был таким хрупким, нежным — его так легко разбить. Он стоял и плакал, роняя горячие, большие слезы на пол. Скудные витражи священного места красиво играли со светом, искажая и украшая все вокруг пестрыми цветами, точно пытаясь утешить единственного священника церкви.       Вульфвуд посмотрел на него, в эти мокрые глаза, молившие его не уходить.       — Я не вернулся, плакса.       — Что ты несешь? — Ливио снова вскипел, шагнул ближе, нежно, но сильно впечатывая указательный палец в грудь Николаса. — Ты стоишь передо мной, Господне благословение! Как ты можешь…       — Это не я, — Вульфвуд перебил его. — Я не тот Николас, которого ты знал.       Даблфанг замер, выпучив щенячьи глазки.       — Что?       — Я не должен был быть здесь, — сказал Ник ровно, выжимая из голоса любую эмоцию, как из мокрой тряпки. Его руки прикоснулись к лицу Ливио, вытирая щеки от драгоценных слез. — Тот, кто был твоим братом, умер. Это факт. А то, что стоит перед тобой… это не он.       — Перестань, — прошептал Ливио.       — Это правда, — голос Вульфвуда был тверд. — Я не тот, кем был. И я не хочу, чтобы ты пытался видеть меня тем Николасом. Он мертв. Оставь его.        …оставь мертвым хоронить своих мертвецов.       Ливио сокрушался, ведь прикосновения того, кто стал ему братом, так нежны и говорят об обратном — словно прося не слушать его. Кажется, внутри поднимался забытый голос, дробя происходящее надвое. Он медленно покачал головой, поморщив сопливый нос.       — Нет…       — Да, плакса. — Вульфвуд сделал паузу, глядя ему в глаза, удерживая его лицо и ловя большим пальцем новые капли. — Тебе лучше считать меня окончательно мертвым.       Слова повисли в воздухе, тяжелые, холодные, разящие. Ливио смотрел на него, как человек, который только что потерял что-то драгоценное — второй раз.       — Ты правда так думаешь?       Николас не ответил.       Даблфанг выдохнул, сжав зубы, сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки.       — Тогда какого черта ты вообще пришел ко мне?!       Вульфвуд опустил взгляд. Он был фарисеем, зная грехи но не избегая их, и не скрывал этого, когда промолвил просьбу:       — Потому что тени твоего брата нужна помощь.       Эти слова въедались хуже, чем вина после нанесения пощечины безвинному.       Ливио отшатнулся, будто его действительно ударили, в лице его мелькнуло знакомое безумие. Он отпихнул руки не-мертвого Ника с подавляемой с трудом яростью. «Ты был мертв, и ожил; пропадал, и нашелся», зло подумал он. «Какой ценой?»       Ливио хмурится. Его взгляд скользит по Вульфвуду, отмечая едва заметную, почти незаметную разницу. Не затягивающиеся розовые шрамы у ключиц, почти заплесневелая бледность. Чуть иной наклон плеч. Чужую тень в покрытых мутной пеленой глазах.       — Ты врешь, — говорит он.       Николас без сил прикрывает глаза.       — Мы не за этим пришли, — вмешивается Вэш. Голос у него мягкий, осторожный, словно он пытается удержать баланс на краю лезвия, как крадущаяся песчаная мышь. — Ливио… мы хотели спросить важные детали. О тебе.       Тот моргает.       — О… мне?       — О твоем теле, — поправляется Паникер. — Ты же понимаешь, почему.       Теперь Ливио смотрит на него уже с настороженностью. Он колеблется, затем вздыхает, проводит рукой по лицу, чешет бородку.       Это не то, что он готов — может — рассказывать. Поясницу и лопатку закололо, Он пошевелился, протестующе заскреб и взвился.       Ливио молчит.       Его губы дрожат, будто хотят сказать — выдать что-то, что прячется в изгибах его костей, в складках его насильственно сшитого тела. Говорить об этом — значит признать, что его плоть не его, что она не принадлежит ему с того самого дня, как Док приложил к нему свои влажные, пахнущие химикатами руки и передал на попечение Мастеру К.       Где-то внутри него завывает Разло. Он не кричит, не рвется наружу — нет. Он сдавливает виски, сжимает до спазма легкие, проникая между ребер, и его голос — это шершавая наждачка по мягкому мясу.       «Не слушай их, дурак.»       Пытаясь уберечь, и если бы мог — он бы расцеловал новоиспеченного священника в лицо, приговаривая красивее, нежнее и слаще, но Разло не об этом, не о ласке и любви, а о ревностной защите.       Ливио сглатывает, отворачивается от собеседников к Лику Троицы на иконах, пряча осклабившееся и покрасневшее в возбуждении лицо. Молитвами Разло прятался, но как же Даблфанг скучал, скучал, безмерно соскучился по своему второму Я.       — Не знаю, что вам сказать.       Николас издает короткий смешок, полный усталости.       — Ты врешь.       — Говорю же, я не знаю, — огрызается Ливио, стискивая руки так, что костяшки белеют. Делая вдох и выдох, успокаиваясь и возвращая раздражение, чтобы скрыть румянец под иной причиной. — Что вы хотите услышать?!       — Все, — отвечает Вэш. Он все еще говорит мягко, аккуратно, словно боится напугать зверя в клетке. — Все, что помнишь. Все, что чувствуешь. Хотя бы как… каково это?       Ливио укачивает, внутри что-то пошатнулось, сместилось не туда, и теперь он стал чуть кривее, чуть ближе к не-человеку. Он закрывает глаза, и внутри него шипит Трипл-оф-дэз, а он вспоминает.       Смотрит на собственную церквушку. Поднимает взгляд на витражное окно, вздыхает. И начинает исповедоваться Отцу, не им, его давним друзьям.       — Каково? — переспрашивает он медленно. Его голос неровен. В нем есть что-то похожее на позыв к рвоте, на боль, которая хочет выбраться, но застряла где-то в зобе. — Каково жить в теле, которое не только твое? Это как если бы твое сердце однажды решило биться не так, как ты привык. Как если бы твои кости стали гнить изнутри, но ты продолжал стоять.       Он делает короткую паузу, а потом усмехается — и в этом звуке нет ничего живого.       — Знаете, что самое страшное? — Он поднимает взгляд, и глаза у него опустели, как у старых икон, с которых стерли краску. — Что я не знаю, есть ли у меня душа, но при этом я здесь.       Тишина.       — Вот если бы я умер один раз, как положено, — Ливио выдавливает слова через силу, — тогда, может, меня бы ждали у врат? Может, мне бы сказали: «Встань и иди, ибо вера твоя спасла тебя». Но как быть, если я умер дважды? А если человек умирает трижды, а потом еще несколько раз, у него остается душа? Или он становится чем-то… иным? Может, их у меня было больше одной благодаря ему — одна от праведника, другая от грешника — поэтому я не умираю?       Внутри него поднимается Разло, расправляя спину, которую Даблфанг до этого ссутулил от привычки казаться меньше чем есть.       — Вот тебе сломали шею, — речь стала более резкой, неприятной. — Переломили ее пополам. И ты лег умирать. Принял смерть. Почувствовал ее холод. А потом — потом тебя вынудили встать, ведь кто-то вонзил в тебя крюк и дернул из умиральной ямы. Всю жизнь ты был псом у стола Господня, и кто-то сказал: «Нет. У тебя есть воля. Восстань».       В его голосе что-то есть. Что-то, что заставляет Николаса резко поднять глаза и посмотреть на него.       — И ты больше никогда не чувствуешь себя самим собой, зная, что находится по ту сторону.       Ливио и Разло тяжело дышат. Их тело кажется уставшим, кажется надломленным, будто те слова, что они выдавили, забрали у них все тепло дарованное свыше.       — Так что, если ты спрашиваешь, каково это… — они нервно выдыхают, проводя рукой по лбу, стирая с себя невидимый пот. — Это не жизнь.       Лицо двуедино. Приподнятый уголок губ, несчастные глаза.       — Это существование в теле, которое не совсем твое, и смерть тебе также не принадлежит.       Разло скалится. Ливио хочет сбежать к мощам Христовым.       Николас смотрит на него и чувствует что-то, что он не хочет чувствовать. Хочется ударить его за то, что врет себе, за то, что он трус и не хочет признать, что жизнь состоит из горя.       За то, что он понимает и разделяет чужую боль.       (Как Ливио научился красиво говорить, подвесил язык…)       (Неуместная гордость за чужой личностный рост не находит выхода из-за возведенной между ними стены.)       И молчит, смотря, как чужой человек утешает Ливио, как Вэш держит его за руки и благодарит, как Ливио успокаивается от слов Гуманоидного Тайфуна.       Не выдержав, Ник разворачивается и толкает дверь.       (Так он отплатил брату за привязанность, честность, скорбь и молитвы.)       Он выходит из церкви, спотыкаясь о собственные шаги.       Его дыхание сбито, оно ложится в грудь тяжелой, распирающей ношей. Воздух кажется вязким, пропитанным чем-то ядовитым — чужим. Чужой кожей, чужими руками, чужими голосами, ладаном чужой веры и чужого дома — запахом выпечки несущейся с упованского рынка, — и все это говорит: это не ты. это не твое тело. ты просто инструмент.       Он стискивает зубы. Закурить бы. Но когда он тянется к пачке, пальцы дрожат, и он понимает: нет, и так в груди тяжело, а выхаркаться не получается, сложно, неприятно.       «Это существование в теле, которое не твое.»       Да пошли все нахер! А чье тогда, если не его?       Он не смотрит под ноги, он не смотрит вперед, его взгляд застыл в пустоте.       Ливио ответил: не жизнь.       И теперь это жужжит у него в черепе, роем вшей под кожей, и все естество хочет восстать против этой мысли.       Да, он дышит, но не чувствует, что дышит. Иногда, порой, забывает. Иногда из-за забывчивости приходится кашлять до исступления, чтобы выхаркать образовавшуюся мокроту, смольно-черную от курения.       Да, он шагает, но не чувствует, что шагает. Это просто есть. Его тело движется само, как марионетка, которую толкают вперед невидимые нити.       (Кукловод, все же, он сам, но чувство пренеприятное.)       Мышцы после долгих лиг пути не болят, а Вэш во время отдыха ныл, и Николас с недовольным хлебалом делал ему спасительный массаж, чтобы тот смог продолжить их марш-бросок.       Где-то глубоко внутри него ползет липкая мысль: а если бы я не пошел на поиски Паникера?       Если бы он вернулся туда, в горячий песок, если бы его тело просто рассыпалось в прах, вдруг никто бы не дернул за крюк в его груди повторно. Что тогда?       Но сейчас, сейчас он тут, и он может ранить других, и может смеяться с Вэшем, и может утирать слезы Плаксе Ливио. Разве это не жизнь?       Он зажмуривает глаза, пытается выкинуть такое знакомое описание себя в другом из головы, но протест пульсирует, нарастает, как густая, маслянистая волна, которая заполняет все.       Голос внутри.       Не его.       Не его голос.       Холодный, чужой, скользкий, как змея.       Ты часть плана.       Даже твоя смерть ничего не значила.       Ты и в правду хочешь жить?       Ник вздрагивает, хватает себя за голову, прижимает пальцы к вискам, массируя костяшками, пытаясь заглушить этот шепот.       Он, обещавший присмотреть за новеньким младенцем… обещавший быть достойным братом, примером для подражания, плечом поддержки… то, как они двое, серое и черное пятно, сбегали из приюта… как нашли щенка… как он потом утешал младшего, когда того обвинили в смерти животинки… как он встал на его сторону… как они разошлись и вновь столкнулись…       Это всего лишь память.       Просто голос в его голове.       Просто… просто…       — Вульфвуд, пошли отобедаем.       Голос Ливио звучит близко.       Николас резко оборачивается.       Тот стоит в нескольких шагах в дверном проеме, нахмуренный, настороженный.       Он, наверное, сказал что-то еще, видя его состояние, но Николас не слышит.       Потому что мир внезапно сужается до одной точки.       Внутри щелкает. Перед ним его слабость.       И вдруг его тело не его. Его друг.       Руки поднимаются без его воли. Его семья.       Пальцы сжимаются на рукояти его оружия. Его погибель.       Он понимает, что происходит, но ничего не может сделать.       Он видит Ливио перед собой.       Видит его вытянувшееся в удивлении лицо.       И знает, что сейчас выстрелит.