голгофа на двоих

Если неизменное солнце зайдёт

За вершиной горы…

Если глаза смотрят неподвижно…

Смерть наступит в течение трех дней.

      В Упованию было решено больше не возвращаться. Негласно это место с недавних пор стало центром всевозможного рода таксистов, водил, и даже песчаный круиз делал здесь самую долгую остановку, оттого шанс нарваться на наемников и жандармов слишком велик.       Город, в который они следом сунулись, был из тех, что на картах значатся разве что как помарка между пустырями. Название стерлось с выцветшей таблички у въезда — остались только ржавые гвозди. Пахло здесь бензином, перегретым железом и вечной нуждой.       Ник первым вылез из грузовичка, что добросил их до центра. Едва увидев обшарпанные домишки, его лицо тут же скривилось.       — Ну и дыра, — резюмировал он и подкинул монету в ладони, которая, как назло, была последняя.       Вэш, следом спрыгнув на землю, обвел взглядом пыльные улочки, по которым неслось перекати-поле. Лавки, вывески, полупустой рынок, скрипящие ветром ставни и кривая очередь у местной доски объявлений.       — Голодная дыра, — добавил он, услышал, как заурчало в животе, и потянулся, с хрустом выпрямляя спину. — Что ж, пора опять примерять гордое звание дешевой рабочей силы.       Он протиснулся между людьми, просматривая объявления. Одни — откровенный бред: «Требуются крысоловы, оплата натурой». Другие — ничуть не лучше: «Нужен помощник для перевозки воды. Зарплата: бутыль». Где-то мелькнули слова «охрана каравана», «ремонт солнечных панелей», «добыча соли». Все как всегда — много работы, мало шансов дожить до зарплаты.       — Вот, — Ник постучал пальцем по одному листку, где размашисто было написано: «Руки нужны! Любые! Работа простая, деньги настоящие».       — Это звучит подозрительно, — пробормотал Вэш, прищурившись. — Супер!       Двор, куда их привела вакансия, оказался похож на кадр из кинопленки с жанром ужасы: большой сарайчик с обвалившейся стеной, ржавые инструменты, свисающие как старые сережки с крючков на стенах, и человек — фигура суровая и огромная, метра под три ростом. Хозяин был сух и загорел настолько, что его черная кожа, казалось, отражала солнце. Глаза, впалые, но цепкие, скользнули по ним так, будто он примерял их на роль гвоздей, досок или ломовых мулов.       — Работать умеете? — хрипло поинтересовался он. Прослеживалась привычка, присущая людям высокого роста — склоняет спину и голову вниз, когда говорит.       Так началась их очередная эпопея — день за днем, под солнцем, с орудием труда в руках среди гор пыльных ящиков, покрытых соленым налетом панелей, колесных дисков и труб; они угодили на хаотичную стройку.       Работодателем оказался Малхолм Барт, бывший бэдлендер, известный в округе как «Черный Барт», который затеял построить дом для семьи своего сына, ведь невестка уже была на сносях. Когда он появлялся на стройке, народ невольно напрягался — уж больно зловещим был его вид. Но те, кто работал с ним подольше, знали: за этой мрачной внешностью скрывался справедливый и даже где-то добрый мужик. Он строго следил за порядком, но никогда не кичился властью, кормил рабочих честной пайкой, а если видел, что человек старается — мог и лишний жетон в руку всунуть. Правда, когда кто-то ленился или воровал… Ну, тут уж даже самые отчаянные предпочитали не встречаться с его взглядом. Говорили, что раньше он был куда суровее, и это местами чувствовалось.       Сначала дни эти сливались в однообразный поток: грязь под ногтями, соленый пот, металлический звон инструмента и вездесущая пыль, что въедалась в кожу. Время словно и не двигалось — только солнце ползло по небу, да мышцы живого Вэша ныли все сильнее. Вульфвуду все, казалось, было нипочем.       Ник работал молча, стиснув зубы, механически поднимая и перетаскивая ящики, сверяя списки, чиня треснувшие трубы, обжигал пальцы на перегретых панелях. Изредка, когда Вэш слишком увлекался болтовней с местными или лениво замирал, крутя в руках какой-нибудь лом, он окидывал его взглядом, полном осуждения, напоминая:       — Работай.       Паникер же воспринимал происходящее скорее как вынужденное приключение. Даже в жарком, замызганном рабочем комбинезоне он ухитрялся шутить, закатывать глаза и псевдофилософствовать, когда для этого не было ни времени, ни сил, говоря что-то вроде «если долго смотреть на ржавую железку, можно начать верить, что это современное искусство» с таким выражением лица, будто он старик, поведавший истину мироздания.       На что тот обычно отвечал коротким «к делу, идиотина», бросая в него каким-нибудь тяжелым инструментом.       Почти месяц они собирали по крупицам местную валюту — крохотные, тусклые жетоны, в которых не было ни веса, ни проку, но на которые в городишке можно купить хлеб, пару патронов и дешевую постель на двоих в закопченной комнате с дырявыми ставнями. Передых на бытовуху ощущался как пауза между ударами сердца, в которую можно спрятать всю жизнь.       Однажды вечером, когда они складывали кирпичи в стены, а рубашки уже пропитаны потом до последней нитки, хозяин сунул им в ладони чуть больше, чем обычно, и обменял все жетоны на валидные двойные баксы.       — Завтра не приходите. Работы пока нет, — сказал он с той же сухостью, что и в первый день.       Добрейшей души гигант.       Они вышли со двора медленно, не торопясь, и замерли на ступеньках, наблюдая, как солнце сливается с горизонтом пустыни. Ник первым нарушил тишину:       — Долго мы так не протянем.       — Ну, по крайней мере, честно заработанные, — Вэш глянул на крошечную горсть монет и несколько уже более ценных банкнот в ладони. Он кинул копейки вверх и поймал, как если бы это был выигрыш в лотерее. — Может, зайдем на рынок? Что-нибудь пожевать. И… — он замялся, — и поспрашиваем про караваны. Караваны — значит дорога, дорога — значит шанс.       Ник кивнул.       — И про твоих сестер.       Эти слова прозвучали тихо, буднично, но Вэш заметил. Он усмехнулся: — Ага. И про сестер.       Лавки на рынке представляли собой перескособоченные прилавки, сколоченные из обломков грузовых ящиков и ржавых железных листов. Тканевые навесы, выцветшие и драные, едва прикрывали от пекла, больше служа украшением, чем спасением. Воздух здесь стоял тяжелый, густой от запаха пыли, перегретого масла и дешевых приправ. Взгляд прыгал с горки сморщенных овощей на кривые горшки с серым, подозрительным мясом, потом — на мешки с зерном, покрытым тонкой паутиной…       …о, паук.       Вэш наклонился к мешку под подозрительный взгляд продавца. Пытаясь разглядеть убежавшее в тень насекомое, он склонился ниже, еще ниже, и вот он прижимается щекой к земле, раздувая ноздри от глубокого дыхания.       Бровь у Вульфвуда дрожала, так сильно он нахмурился, и, не выдержав позора, сделал несколько шагов вперед, будто он здесь не при делах. Но он все же косился на Паникера, лежавшего задницей к верху и собиравшего пыль. Тот что-то бормотал под нос.       — Я тебя вижу, давай, вылезай. Вздумал прятаться? Вздумал следить за нами? А ну иди сюда…       Если здесь паук, значит, здесь есть Зази. Все просто. Вот только не факт, что насекомое это имеет в себе часть разума, доставшееся от роя. Но Вэш не отступал, наблюдая. Он внимательно проследил, куда убежал паук — под шаткий стол с ящиками фруктов.       Ник приблизился, вытирая руки о штанины.       — Не начинай, — буркнул он. — Это просто паук.       — Да, — кивнул Вэш, все еще не вставая, из-за чего Вульфвуду казалось, что он общается с его задом. — Только у этого были… намерения. Он на меня глянул, ну, ну, ну!       — У всех пауков одни намерения — чтобы ты завопил и подпрыгнул, — усмехнулся Николас, но глаза его тоже стали внимательнее. Не из-за поиска Зази — такой ерундой он не страдал — вокруг людей не было, но тут меж рядов возникла группа, заставляя напрячься. Они были одеты не как местные — чистые плащи, пыльники свежие, без дыр, шаги выверенные. Трое. Один впереди, двое позади, чуть расставлены, как в патруле. В руках — ничего опасного на первый взгляд, но взгляд бывшего наемника-пастора не обманешь.       — Эти не за крупой пришли, — тихо сказал Ник. — Поднимайся.       Вэш уже поднялся, отряхивая штаны. Он тоже заметил — один из новых держал папку-планшет, сверяя лица. Неизвестно, насколько точные у них ориентировки, но их поведение выдавало все: это не охотники за головами, они — чья-то личная группа.       — Думаешь, жандармы? — спросил Вэш, пытаясь выглядеть расслабленным, но пальцы уже нащупывали кобуру за поясом. Он скользнул ладонью в свою шевелюру, взъерошивая волосы и прикрывая прядью смольных волос родинку под глазом.       Люди в плащах остановились, как будто учуяли чужую тревогу. Взгляды скользнули по рынку, цепляясь за лица, за силуэты, за движение воздуха. Один из них коснулся пальцем уха — связь. Приказ? Отчет? Он отделился и подошел к продавцу, показывая ему бумагу, что прикреплена к планшету. Потом двинул к другому прилавку, и следом — к Вэшу и Николасу, которые едва оставались на месте, а не уносили ноги.       Привлекать внимание раньше времени — худо.       — Здравствуйте, — неожиданно учтиво поздоровался паренек с полузакрытым лицом, но возраст выдавало отсутствие морщин вокруг глаз и стрекочущий голос. — Подскажите, вы видели этого человека?       Он повернул планшет, и там висел фоторобот сурового дядьки. Острые скулы, бритая голова с наличием козлиной бородки; кривая ухмылка, явно показывающая отсутствие совести; темная кожа и лопоухость. Вэш наклонился ближе, всматриваясь в знакомое лицо и, натянув самое лицемерное выражение, отрицательно помотал головой.       — Не-а, а что с ним? Может наткнемся, знать надо.       — Тогда извините. Если увидите его — убедитесь, что не останетесь наедине надолго. Это серийный насильник. До свидания, — паренек засунул планшет под мышку, коротко кивнул и развернулся, уходя к ожидавшей его группе. Ну точно не жандарм, раз такой манерный. Тогда кто?       Крамольно ярко светило солнце, будто насмехаясь над их попытками остаться незамеченными — Вэш щурился, чувствуя, как капли пота скатываются за воротник.       — Серийный насильник, ага, — он фальшиво кашлянул. — Удобная легенда для тех, кто ищет вовсе не преступника. Чем им Барт не угодил?       — Не нравится мне это, — наконец выдавил Ник, не глядя на Вэша. — Эти типы… Они не за Черным пришли. Черный — повод, наверное.       Вэш кивнул, хотя слова друга вгрызались в него, как песок в кожу. Он хотел ответить что-то легкое, разрядить воздух, но язык не повиновался. Вместо этого сделал шаг к прилавку, где толстая старуха с лицом, похожим на высохший плод, одетая в нелепо-откровенный наряд из открытого бюстгальтера, пиджака не в размер, облегающих шорт и кожаных сапог до колен торговала вяленым мясом. От нее за пару метров сильно пахло солью.       — Эй, бабуль, — Вэш попытался улыбнуться, но вышло криво, — как вас звать?       — Зачем имя? Ну Софра. Так что надобно?       — Подскажете, что за люди тут шныряют?       Старуха подняла мутные глаза, будто выуживая Вэша из дымки воспоминаний. Она жевала что-то — то ли табак, то ли что подешевле по типу дерьма томасов с травами, — и сплюнула в пыль, прежде чем ответить.       — Шныряют, говоришь? — голос ее был хриплым и более прокуренным, чем у Вульфвуда. — А то ты сам не знаешь, парень. Такие, как они, вечно ищут. То за головами, то за тайнами. Эти, в плащах, — Софра кивнула в сторону уходящей троицы, — просто салаги, поэтому не умеют информацию добывать. Говорят, караван собирается на юг, к Новому Седьмому. И не простой, а с грузом, который лучше не трогать. Вот и послали их проверить бывших бандитов, а наш Черный со своей группой еще и ограбления успешные проводил, может потягаться с Газбэком…        Старушка достала из кармана пиджака небольшой сверток и стала его разворачивать, чтобы закинуть под губу, из-за чего резко окончила рассказ, погрузившись в себя.       — Караван? — Вэшу пришлось задать наводящий вопрос. Он прищурился, переглянувшись с Ником. — Что за груз?       Софра хмыкнула, обнажив щербатый рот с остатками гнилых зубов. Ее речь стала более невнятной, но она дала ответ, промямлив:       — А ты любопытный. Не знаю, парень, и знать не хочу. Но если у вас башка на плечах есть, держитесь подальше. Или… — она прищурилась, словно разглядев в них что-то. — Ох. Пардон. Идите с ними. Караванщики всегда ищут лишние руки.       Ник, до того молчавший, подошел ближе, засунув руки в карманы. Его взгляд был тяжелым, как свинец.       — Где этот караван собирается? — спросил он.       Старуха ткнула пальцем в сторону горизонта, где над пустыней дрожал раскаленный воздух.       — У старого топливного склада. Завтра на рассвете двинут, поймаете у дороги. Но я б на вашем месте туда не сувалась. Плохое место. Проклятое.       Вэш усмехнулся, хотя внутри что-то сжалось.       — Проклятое, говоришь? Ну, мы с проклятиями на «ты». Спасибо, теть Софра.       Он уже увидал ее движение под стол, явно хотела достать пушку и грозиться, что информация не бесплатна, поэтому на опережение кинул ей одну из монет, и старуха поймала ее с ловкостью, которой не ждешь от таких костей. Ник уже шагал прочь, не оглядываясь, и Паникеру пришлось догонять его длинными шагами.       — Ты чего такой мрачный? — спросил он, пихнув друга локтем. — Караван — это ж наш билет!       Вульфвуд остановился так резко, что Вэш чуть не влетел в него. Хотел было возразить, но единственное, что у него вырвалось, это тихое:       — …наивняк.       Но уголок его рта все же дрогнул, и это было лучше любой улыбки.

<…>

      Ночь в город опустилась духотой. У них оставался еще день ночлега в дешевой забегаловке, где кровать скрипела, стены пахли плесенью, а дверь они подпирали стулом. Вэш ворочался, глядя в потолок. Николас, сидя у окна, чистил вэшев револьвер с методичной точностью, будто это был ритуал перед боем.       — Думаешь, Зази там будет? — спросил Вэш, нарушая тишину.       Вульфвуд не ответил сразу. Щелчок затвора, скрип кожи, шорох тряпки.       — Если будет, то хуево. Зачем так искать с жуком встречи?       — Ну, он хорошо шпионит… — Паникер надул губы и повернулся на бок, чтобы посмотреть на Ника. — И был при операции над тобой.       Тот вдруг рассмеялся подобно шквальному ветру; смех потонул в утробном, грудном, влажном кашле. Ему пришлось согнуться пополам, но кашель не утихал, и под конец его вырвало лиственно-зеленой слизью на пол. Такое происходило время от времени, и Вэш учтиво отвернулся, пережидая, как и всегда. Он уже относился к проискам мертворожденного тела его друга поспокойнее, хоть до мира чистоты ему далеко.       — Участвовал в надругательстве над трупом, хотел сказать? — наконец вымолвил Вульфвуд сквозь хриплый лай.       Николас, откашлявшись и утерев рот рукавом, вернулся к своему занятию, будто ничего и не было. Только пальцы его, сжимавшие тряпку, слегка дрожали — не от слабости, а от какого-то внутреннего напряжения, которое он не озвучит. Щелчок, скрип, шорох — ритуал продолжался. Он провел рукой по лицу — и ощутил трещины, как по глине, что пересохла под солнцем, но не успела застыть: кожа шелушилась, на пальцах остались чешуйки — он сам, отстающий от себя. Состояние его ухудшилось. Не критично, но, кажется, неумолимо.       Ночь тянулась, как патока, липкая и вязкая. Шум с улицы и действия Вульфвуда сливались в монотонный гул, который не давал уснуть.       К утру забегаловка ожила: скрип половиц, кашель соседей за стеной, аромат прогорклого масла с кухни — живот требовательно урчал, предвкушая пончики…       Было зябко; на рассвете пустыня дышала холодом, будто издеваясь над вчерашним пеклом. Вэш и Ник собрались молча, будто по негласной команде. Револьверы проверили еще ночью, патроны пересчитали — их было меньше, чем хотелось бы. Жетоны и пара банкнот лежали в ботинке Паникера, как заначка.       Топливный склад, о котором говорила старуха, торчал на краю города, как обглоданный скелет: ржавые цистерны, покосившиеся ангары, груды искореженного металла, прочий мусор. Над всем этим висел запах мазута и чего-то едкого. Караван уже виднелся вдали — вереница грузовиков, пара бронированных фургонов и несколько мотоциклов, что рычали, навевая ностальгию. Люди вокруг них двигались деловито.       — Скучаю по своей Анжелине-2… — протянул Николас таким тоном, что вот-вот и точно слезки навернутся на глаза.       День, как изнуренный зверь, вдруг выгнулся дугой, запыхтел и стал туже. Все стало… больше. Звук — громче, свет — острее. Смех Николаса — этот странный, сорвавшийся с языка комментарий — отозвался внутри Паникера чем-то… дьявольски щемящим. Он глянул на друга. Щеки того ввалились, пальцы — еще грязные от масла — теребили ремень на плече, а солнечные очки съехали на горбатом носу.       Он улыбался широко, так, что показались зубы и острый уголок клыка.       Вэш радостно похлопал его по плечу.       — Так давай добудем тебе Анжелину-3? — лукаво предложил он.       — На воровство подстрекаешь? — хмыкнул Вульфвуд в ответ, покачав головой.       Они подошли ближе. Вокруг сновали люди; кто-то тащил ящики, кто-то проверял оружие, кто-то просто стоял, глядя в никуда. Вэш заметил, как один из мотоциклистов — тощий, с лицом, изрытым оспой, — сплюнул в песок и тут же вытер губы тыльной стороной ладони. Плевок остался лежать, черный, как смола.       — Работа нужна? — голос, хриплый и резкий, выдернул их из оцепенения. Перед ними стоял человек, чья кожа была так изъедена солнцем, что казалась коркой высохшей земли. На плече его висела винтовка, ствол которой был обмотан тряпкой, чтобы не обжигал пальцы. Глаза — узкие, как щели, — подозрительно глядели на них двоих, как на воришек. Ну, в целом, идея воровская была предложена, но они таким не промышляли. Лишь по необходимости.       — Ага. Руки есть, спины крепкие, стрелять умеем. Что делать-то?       Человек не ответил сразу. Он медленно, почти театрально, повернул голову к ответившему ему Нику, потом обратно к Вэшу.       — Груз охранять, пока до Сент-Июля не доедем, — наконец сказал он с надменностью. — Платят патронами. Много. Но… — он замолчал, и его губы растянулись в усмешке, обнажив желтые, кривые зубы. — Но не все доезжают, по дороге постоянно то и норовят сбить пару наших тачек.       — Что за груз? — спросил Вульфвуд.       — Не ваших шлюших детей дело, — огрызнулся тот. — Груз — он груз и есть. Главное довезти.       Караванщик указал им на грузовик — ржавый, с бортами, покрытыми вмятинами, будто кто-то бил по нему кулаками великана. Внутри разделенного на несколько секций (с грузом, мелочевкой и для наемников) кузова уже сидели другие — такие же, как они, с усталыми глазами и грязными руками. Они присели ближе к свободному борту, стараясь не касаться чужих взглядов. Никто не смотрел друг на друга.       Они поехали спустя пару часов — без крика, без стартового сигнала, словно кто-то незримый дернул за нитку. Колонна тронулась, скрипя, дрожа, как огромный организм, собранный из металла, плоти и воли. Грузовики тряслись на ухабах, песок шуршал под колесами, солнце скрылось за облаками.       Николас сидел, опершись затылком о ржавую переборку. Казалось, его тело то ли внемлет, то ли гудит в унисон с грузовиком. Пальцы едва заметно подрагивали — не от нервов, нет. Скорее, от того, что нечто внутри пыталось стать снаружи. Он чувствовал себя не человеком, а сосудом, в который его, как жидкость, налили слишком быстро, и теперь оно плещется, пытаясь прорваться сквозь трещины. Вглядываться внутрь себя стало привычным, пытаясь удержать себя в этом сосуде целостным.       — Курнуть бы, — сказал он, хлопая себя по карманам. — Но сдохну от дыма, если затянусь в такой т-т-т-тряске.       — Ты уже сдох, Ник, — сакрально-тихо прошептал Вэш, желая пошутить, но после вылетевших из рта слов ему стало неловко, и он весь зарделся.       — Тем более.       Пара охранников переглянулись, кто-то фыркнул. Один из них, с повязкой на глазу, усмехнулся: — Веселые, значит. Смейтесь, пока можете. Впереди скалы — там часто засады. Ну как часто… каждый выезд. Недавно один караван совсем не доехал. Только один ящик нашли. И руку. Без тела.       — Слава Богу, не наоборот, — бросил Вульфвуд, не поднимая головы.       «Повязка» усмехнулся уже по-другому. Почти с уважением.       — Ну, вам повезло сидеть не в первых рядах.       Ехали в мнимом спокойствии долго. Небо меняло оттенок с пыльно-желтого на розовый, потом снова в выжженный белый. Колонна свернула к ущелью. Скалы — голые, как кости чужого мира — сдвинулись ближе, будто хотели сомкнуться, раздавить. Звук моторов усилился, гул стал тоньше, вибрации вошли в позвоночник. Все вокруг стало ближе к телу, чем хотелось бы. Вэш зевнул.       — Плохое место, — сказал Вульфвуд, сжав зубы. Его язык сам знал, что сказать.       — Угу, — кивнул Паникер. — Прямо шепчет: «выйди из машины и умри стильно».       Гул моторов стал привычной мантрой. Мир сжался до металлической вибрации и пыли.       И тут — бахнуло.       Сначала никто даже не понял, что произошло. Просто передние вездеходы вдруг начали ломаться: будто сами собой, без причины — сначала одна тачка заглохла, напоровшись на запрятанный металлический штык и прорвав все днище, потом другая перекувырнулась, ударилась боком о скалу и разлетелась вспышкой металла. Третья — наехала на что-то, на что не надо было наезжать, и мгновенно испарилась в коротком, сухом взрыве. Песок взвился грибом, и все застыло на пару секунд в нелепом молчании.       — Мины, сука! — заорал кто-то с крыши их грузовика, но это было уже после.       До было только осознание: сейчас что-то начнется.       Крик еще не закончился, как в скалах началось движение. Слишком слаженное для животных и слишком хаотичное — для людей. Вспышки света. Резкие хлопки. Кто-то свалился с мотоцикла, иной начал палить в сторону скал вслепую, матерясь, как будто брань могла защитить.       Из скал спрыгивали люди — не рейдеры, не безумцы. Работающие. Кто-то инвестировал в эту засаду, и это чувствовалось по выучке. Ну, не суть, у бандитского мира множество нюансов.       Караван быстро собрался и они свернули с пространства с минами. Передние машины обстреливали песок, боковые уже плотным кольцом выстроились в защитных стену от груза, вместе с замыкающими отстреливаясь от нападавших. Сбоку от грузовика, в котором Вэш и Ник сидели и уже направляли оружие в пейзаж, выглянув из кузова без дверей, подпрыгнул мотоцикл, всадник на нем в черной бандане, с имплантом вместо нижней челюсти, пытался втиснуть в них автоматную очередь, но получил обратно — Вульфвуд снес его с седла одним выстрелом, и тело завертелось в воздухе, как сломанный флюгер. Паникер поджал губы, вглядываясь — убил, не убил? Секунда — и он сам уже лупит одиночными в «чужое» авто, отбросив сомнения. Не вслепую. По вспышкам, по шуму, по чувству. Его пули звучали иначе — не просто «пиф», а с этим надрывным телесным «ух», несвойственным по обыкновению его револьверу. Словно он держал новое оружие.       — Ого, хорошо ж ты почистил мою малышку! — присвистнул Вэш, прижимаясь к высокой стенке кузова авто. Пуленепробиваемой. Значит, ящики в другой секции и в правду ценный товар.       Ценный. Слово это — то ли ржавое, то ли слепящее, как монетка под солнцем — слиплось в голове у Вэша, когда пыль от мин взялась белой шалью над дорогой в промежутке между выстрелами, когда песок будто становился стеклянным от натяжения, — он, упершись лопатками в железо, серьезно задумался: что там, в этих ящиках?       Не просто задумался — вчувствовался, как делает человек, когда рука легла на теплую древесину крышки, и кажется, будто ты слышишь пульс предмета внутри. Как если бы груз был не инертным, а томящимся в заточении, живым…       Рев мотора, скрежет шин по песку, автоматная очередь и судорожные приказы. Несколько грузовиков резко сдали назад, будто пытались вырваться из петли. Но было поздно — крики, вспышки, кто-то орал: «ОНИ СБОКУ!», и правда — вынырнули из ущелья, как черви из зыбучего песка, — багги, покрытые сеткой, с флагами, с подвешенными к фарам фонарями.       — Сука, у них психи на передке! — заорал Вульфвуд, отстреливая заднее колесо.       Вдруг из-под ящиков вынырнула черная кошка — откуда она здесь взялась в этой пустыне? — и с воплем прыгнула на ближайшего нападавшего, впиваясь когтями в его лицо. Тот заорал, выронив оружие, и его багги вильнул в сторону, врезавшись в скалу. Кошка спрыгнула, невозмутимо облизнула лапу и нырнула обратно под ящики, точно ничего не произошло.       — Это… что за черт? — выдохнул Ник, перезаряжая револьвер.       Вэш рассмеялся сквозь адреналин: — Кот Шредингера в действии!       Кошка мяукнула в ответ, словно соглашаясь, и скрылась, оставив после себя лишь следы хаоса.       Песок клокотал — под ногами, в ушах, во рту. Все свело в единый, непрерывный визг. Вэш успел заметить, как справа падает парень с пулей в грудной клетке — дернулся, будто его пробило током, и повис, как кукла. Потом кто-то загородил обзор широкой спиной.       Он смотрел, и не понимал, кого убил. Убил ли. Он пытался видеть лицо, но все расползалось — как в жару. Там была вспышка, рука, грязная кофта, и кровь…       Еще один. С другого края. Тело хрустнуло под колесами, как щепка. Не его выстрел, не его вина. Но ведь — он же здесь. Он же внутри этого механизма. Он часть цепи. Перед глазами — Легато на коленях, его револьвер.       Рук ни на кого не возлагай поспешно, и не делайся участником в чужих грехах. Храни себя чистым.       А он возложил. Давно. В тот день, когда впервые сказал «я защищаю». А потом — «я не хотел», и в последующие разы — уже просто молчал, делая то, что казалось нужным. Паникер всегда считал, что не убивает. Что его цель — остановить, не разрушить. Что можно стрелять по рукам, по оружию, по надежде — но не по людям. Но теперь он смотрел на того, кто упал… и знал: это он его убил. Не сам, не рукой — но рядом, рядом, в одном потоке. В одной цепочке. Он видел, не остановил, даже не крикнул. Пыль, выстрелы, грязь, взрывы. Люди, которых он не знал. Их жизни — как ноты, вырванные из чужой симфонии. Он не писал ее, но нес в себе грохот литавр.       Вэш застыл, прижавшись лопатками к железной стенке. Его пальцы дрожали, но не от страха.        Он видел убийства. Видел, как один из нападавших споткнулся, начал отступать — и его, безоружного, добил один из своих же, чтобы не мешался. Видел, как мимо проехал багги с открытым верхом, и пассажир с миниганом просто прошил их ряды, даже не глядя. И он — в этом. Он — среди этого. Звук, с которым падает тело — ни один человек не должен привыкать к нему.       Смотрел, пытался прицелиться, а перед ним Легато. Тот стоял на коленях перед ним, с распростертыми руками. Просил — велел — убить. Все внутри Вэша отказывалось, рвалось прочь. Тогда он все же выстрелил. Не из ненависти. Не из ярости. А из… милосердия? Или потому что ничего другого не оставалось?       Почему он забыл детали своего греха, но помнил чувство охватившего его ужаса и выгоревшие вмиг эмоции? Почему забыл, что сеющий в плоть свою от плоти пожнет тление, а сеющий в дух от духа пожнет жизнь вечную?       Никакой агрессии. Никакой злобы. Легато не плевал ему в лицо, не кричал. Он просто был. Как человек, выполнивший свою миссию. «Ты должен», — говорил Легато. «Ты должен почувствовать, что значит отнять жизнь. Тогда ты поймешь…»       Он не понял. Тогда — не понял.       Но теперь думал…       …а если Бог видит всё это и молчит — то он либо бессилен, либо ему просто насрать…       …или не становится ли Боже, игнорируя сотворяемые людьми преступления против людей и являясь притом могущим их немедленно прекратить… грешником? Земля отдана в руки нечестивых; лица судей ее Он закрывает. Если не Он, то кто же?       И то, и другое — хуже, чем если бы Его вообще не было.       Мир хлопнул.       Вэш ударился затылком о стенку кузова, заскреб пальцами по металлу, пытаясь поймать реальность, как мыльный пузырь. Все вокруг вдруг уселось на звук его пульса. Гул, гул, гул — в ушах, в ране, в зубах, к себе. Бок словно прикладом приложили, но следом его пронзила боль острая и прямая, будто его проткнули каленым прутом.       Тело среагировало раньше головы — дыхание захрипело, руки пошли в поиск. Пальцы нащупали влажное пятно на плаще, сливавшееся одним цветом с тканью. Жарко. Глянул вниз — рука замаралась в крови.       — Блять… — выдохнул Вэш. Отвлекся → поплатился.       Автоматные очереди превратились в неразборчивый шум. Скалы — расплылись. Песок — встал, как стена. Тело казалось чужим, растерянным и вместе с тем острым до предела, с каждой секундой нарастающей скорости. Руки цеплялись за край кузова, за рычаг, за боль и рану. Вульфвуд вынырнул рядом, его глаза — дикие, как у собаки, которую били и которая все же бросается вперед.       Вэш попытался вдохнуть глубже, но тело не слушалось. Легкие схватило спазмом, будто они вдруг вспомнили, что внутри — дыра. Пальцы сами полезли под одежду, глубже к ране, но Ник грубо отшвырнул его руку:       — Не лезь, идиот, занесешь грязь!       Где-то рядом рвануло, едва не осыпая их песком. Паникер моргнул. Веки слипались, как будто в глазах — не слезы, а тот же песок. В голове зазвучал чужой голос — то ли память, то ли бред: «Разве мог ты забыть, каково это — быть по ту сторону ствола?».       Он сжал кулаки. Боль была четкой, ясной. Прекрасной.       Николас, тревожась, спросил:       — Сильно зацепило? Залечиться сможешь?       — Терпимо, — процедил Паникер сквозь зубы. — Н-нет, больше не могу.       Вульфвуд ошалело дернулся, разобрав слова в невнятном шепоте. Как нет? Силы иссякли? Он помотал головой и, взяв Вэша за плечи, осторожно оттащил ненамного вглубь кузова.       — Держись, ситуация уже полегче, скоро доедем до Сент-Июля.