голгофа на двоих

Если демон Владыка Смерти появляется на древе,

исполняющем желания, то несомненно,

смерть наступит в течение семи дней

и течение смерти не может быть обращено вспять.

      Легато был на полшага позади. Он привык быть тенью — не человеком, не мальчиком, не живым существом, — только формой подле идеального безобразия, именуемого Найвсом. Он был пустой оболочкой, предназначенной нести чужую волю, и всякий раз, когда ему казалось, будто у него есть собственные желания, господин смотрел на него… и этого было достаточно, чтобы заглушить порок свободомыслия.       Но сегодня. Сегодня он позволил себе чуть больше, чем мог.       Проходя мимо храма — остаток былого человеческого тщеславия — в этом изувеченном, обугленном городе, его рука едва заметно, как судорожный тик, описала на груди кривой крест. Знак защитный, пустой, ничего не значащий, но в то же время чертовски веский. И хоть движение было рефлекторным, но Найвс уловил это, и в его холодных глазах на миг вспыхнуло что-то опасное.       И все-таки.       — Почему мы здесь?       — Сопровождающему следует молчать, Легато. И не кланяться перед тем, кто слабее его. Особенно перед Господом.       — Если Вы — мой Бог, не все ли равно? — ответ был молниеносным, ведь эта суть выгравирована в естестве Блюссамерса.       Найвс хотел ответить, что было редкостью. Его губы дрогнули, но не разомкнулись. Он шагнул внутрь церкви, оставив Легато наедине с мыслями. Злыми и бескомпромиссными.       Внутри него уже начинала зреть не просто преданность, не просто долг, а совсем иное — обида. Глубокая и глухая.       «Ты никогда не посмотришь на меня так, как на него».       Имя не звучало, не упоминалось даже всуе, но лицо Вэша вставало перед его внутренним взором ярче, чем любая икона. Его доброта, его упрямая, бессмысленная человечность, его нелепая, неистребимая потребность быть любимым. В нем не было ни зла, ни силы, только глупая слепота, и все же именно Найвс был ему высшим братом, и великий господин шел по следам несносного близнеца. А мальчик-лазурное-лето подле, напротив, для него… инструмент. Псалом без мелодии.       Тогда впервые Легато понял, что любовь, если ее не разделяют, становится ядом.       Когда Найвс вернулся из церкви, его лицо не изменилось. Он был таким же безмятежным, как все последние дни в предвкушении слияния с высшими неразумными сестрами, и даже обронил:       — Люди строят дома для Бога, чтобы не слышать, как Он смеется.       Ибо нет спасения вовсе.       За спинами гремит, рушится строение церкви, ведь везде, где ступала нога господина, не оставалось ничего живого и целого. Легато шел за ним следом, не отставая, и впервые не думал о том, как угодить. Впервые он, раб, не чувствовал себя оголодавше-пустым, а даже напротив — совсем чуть-чуть — наполненным. В нем загоралась крохотная искра ненависти, и он прижимал ее к себе, как ребенок улицы держит в маленьких ручках украденную булку хлеба.

<…>

      — А ты не думал, что, может, я не хочу быть твоим?       Все, что происходило, откликнулось в его голосе, как нечто знакомое, безошибочное — и в то же время чуждое. Он снова задался вопросом, зачем они тут? Почему не просто не бросить все и не уйти, когда то, что их связывает, — в большинстве своем лишь память об общей боли?       Вэш не отвечает. «Ты теперь мой». Возможно, ему и в правду не стоило говорить так… двусмысленно. Но сожалений не было.       Вульфвуд же пытается отбросить эту фразу вглубь сознания, как ненужную вещь, но она цепляется.       — Хреновая шутка, — наконец выдавливает он, расстеливая накрахмаленные простыни на оставленный неизвестными лицами футон в заброшке, такие неподходящие к этому стылому месту. Взяли так мало вещей с собой. Вода, радио, набор батареек, и вот — простыни. Он кривится, проводит рукой по лицу — устал, до эмпирической ломоты в костях.       Вэш улыбается, хитро и как будто даже довольно.       — А кто сказал, что это шутка?       Вульфвуд смотрит на него исподлобья, щурится.       — Тебе это нравится, да?       — Что именно?       — Это, — он лохматит свои волосы. — Что я… остаюсь.       Паникер падает на импровизированную постель рядом с Ником и закидывает руки за голову, глядя в потолок — и в этой позе есть что-то нарочито расслабленное, но слишком хорошо замаскированное, чтобы быть честным.       — Я одновременно и зол на это, и начинаю привыкать. Я не против, наоборот. Скорее да, чем нет? — неуверенно и робко. Вульфвуд смотрит на него сверху вниз, и не может понять все чувства столь совершенного в его глазах существа. Закатывает глаза, хватает радио и ставит на живот Вэша, вызывая у того смешок. Ну, а что? Подставка вполне сносная.       В комнате становится тише. Радио тихо шипит — ловит пустоту, ни одной станции, только звук эфира. Ник оставляет его на паникере и садится рядом, сутулясь, хрустнув плечами. Он не знает, что делать с руками, и они просто лежат на коленях.       — Ты ведь знаешь, — произносит он спустя минуту. — Что твоя привязанность закончится плохо.       — Она уже сделала мне больно, — фыркнул Вэш. — Хватит. Разве когда-нибудь было иначе? — вопрос звучит не как обвинение, а как данность. Он сказал это с теплотой — не упреком, а признанием. Как будто и не надеется ни на что лучшее, но все равно держится за эту реальность бесконечно синего дня.       Он не лжет — но и не добирается до сути. Между строк — страх. Доколе он будет хромать на оба колена? Да, ведь не хочет потерять вновь. А может, не переживет плант эту потерю, и тут же обратиться в древо.       Вульфвуд откидывается назад, рука почти случайно ложится рядом с вэшевой. Тот чуть дергается, но не убирает. Ладони не касаются, но расстояние между ними — ничто.       — Слушай, — Николас вдруг нарушает молчание. — Если вдруг я… опять сорвусь, — он глотает. — Хватит ли у тебя духа…       Вэш поворачивает голову. Его взгляд — тяжелый, но спокойный.       — Заставить тебя остановиться? Да.       — Убить, — поправляет Вульфвуд. Прямо. Без прикрас. Без драмы. Воздух будто густеет. Радио все еще шипит, но, кажется, делает это громче.       — Не могу сказать, что я об этом не думал, — с вопиющей нежностью шепчет Вэш, и Ник думает, что любая дама замлела бы от такого сладкого тона. — Но если я и сделаю это… Только в последний момент. Только когда ты сам попросишь.       Вульфвуд закрывает глаза, коротко кивнув, и отстраняется, прислоняясь спиной к стылой стене и перекрещивая руки на груди.       Радио трещит, выплевывая обрывки каких-то давних передач — то ли новости с Земли, то ли запись проповеди, потерявшей актуальность еще до того, как ее услышали. Вэш приподнялся, чтобы настроить эту шайтан-машину. Барабанит пальцами по корпусу, подстраивая частоту, но шум не уходит, лишь меняет тональность.       — Может, вырубим эту шарманку? — Николас отворачивается к стене, но голос его не раздраженный, а устало-равнодушный.       — А что, тебе тишина больше нравится? — Вэш не смотрит на него, но ухмылка слышна в голосе. — Вдруг опять начнешь слышать их голоса?       Тот замирает. «Их» — это не люди. Это то, что шепталось в его черепе с момента пробуждения. То, что иногда заставляло его руки двигаться прежде, чем он сам понимал, что делает.       Да этот… издевается!       — Паршивец! — он бросает в Паникера кусок мусора с пола, но тот ловко уворачивается. Крутит ручку настройки. Радио вздыхает хрипом частот, проскальзывает чей-то голос, чье-то пение — и вдруг в потоке шипения прорывается знакомый тембр:       — …вторяем: местное время двадцать три часа ноль три минуты. Это «Бернаделли Ньюс». С вами — Милли Томпсон, и мы надеемся, что где бы вы ни были, вы держитесь. Сегодня мы говорим о…       Вульфвуд замирает. Медленно поднимает глаза на Вэша, но тот уже сидит, напряженный, с приоткрытым ртом, отставляя радио на пол. Голос Милли, медово-теплый и слегка рассеянный, наполняет комнату, как запах хлеба и корма для томасов из детства.       Тонкая ниточка, тянущая их из этой заброшенной, пыльной ночи — обратно в то, что когда-то было домом.       — Ого, — выдыхает Николас. — Они вещают?       — А ты думал, что они бросят любимую контору? — усмехается Вэш, но его голос предательски дрожит.       — Надеялся, что забудут Бернаделли. Для их же блага, — бурчит Ник и делает громкость чуть тише.       — Да бандиты их боятся больше жандармов, не ссы! После службы вышибалами из страховки ничего им не грозит.       Теперь в эфире — уже голос Мэрил. Уверенный, четкий, сдержанный. Все та же. Она сообщает о ситуации в Сент-Июле, вспоминает об эвакуации, передает привет некоему «упрямому идиоту, если вдруг нас слушает». Милли хихикает, Мэрил ее одергивает — все по-прежнему, только голоса их стали гораздо… старше. Девочки теперь женщины, и как это здорово.       «Гуманоидный Тайфун» их невероятно ценит — на его лице застыло очень трепетное, личное выражение. Вульфвуд отвернулся, ему стало так горько и обидно, что не может просто-напросто пойти и встретиться с ними. Не сможет извиниться перед Милли за свои дурацкие поступки. За то, что выкрал Паникера, разрушив их воссоединение — плевать на то, что самому паршиво из могилы выбраться. Он моргает, ведь ничего не видит перед собой, дырявые стены сливаются в кашу.       — А ну! — очень громко воскликнул Вэш прямо в ухо Ника, ущипнув за ребро. И, не дождавшись реакции, валит того на постельное место, наполовину придавливая телом. — Чего унываешь?       Вульфвуд кряхтит, но из-под Паникера даже не пытается выкарабкаться, лишь обхватывает его шею локтем, обездвиживая и слегка удушая под писклявое «Ай-ай-ай».       — Не унываю.       — В…в-врешь, — бормочет Вэш, лицом вжимаясь в плечо Николаса и изображая муки. Должен слышать здесь сердце его, но нет ни звука, лишь, вероятно, в груди покоится фаворский свет внутреннего фонаря.— Ты всегда так делаешь, когда тебе не по себе. Становишься… têtu! Piquant comme une ortie! Кактус с сигаретой.       — А ты всегда так делаешь, когда тебе страшно. Прячешься за дурацким флиртом, — бурчит Ник. Но руки у него уже дрожат — не от злости или усталости мышц, от того, что всего слишком много внутри и негде эту дрянь выплеснуть.       — Ну, значит, мы квиты.       Вульфвуд все еще держит Паникера в захвате, но ослабляет хватку. Локоть скользит вниз, и теперь рука просто лежит на спине Вэша. Они замирают. Радио продолжает говорить, но уже будто за стенкой — слова не важны, важен сам факт того, что кто-то еще живет, дышит, держится.       — Милли звучала так… — Николас не может подобрать слово, оттого взмахивает руками в воздухе, описывая полукруг.       Вэш кивнул, не отстраняясь.       — Она всегда так делает. Даже когда все-все рушится, — он выдыхает. — Иногда я думаю, что именно это и спасает.       Пауза. Длинная, растягивающаяся между ударами сердца.       — Ты вернешься к ним? — Вульфвуд вдруг спрашивает. Не поднимает взгляда.       Вопрос висит, как гвоздь над темечком. И Вэш не сразу отвечает, размеренно думая, ведь столько лет он бежал от них двоих, что девочки успели обзавестись редкой сединой.       — Не знаю, — говорит наконец. — Наверное… когда буду готов. Если буду.       — А я?       — Ты? — Паникер приподнимается на локтях, всматриваясь в лицо Ника. Вульфвуд глядит в ответ, протягивая свободную руку, чтобы зачесать лохматые, но неуложенные черные волосы Вэша. Все еще непривычно, но ему к лицу, кажется, любой цвет.       Тот жмурится, подставляясь под ласку, и продолжает: — Хочешь, чтобы я сказал тебе, что мы туда пойдем вместе?       Николас сдавленно усмехается и отрицательно качает головой.       — Хочу, чтобы ты не оставлял, если у меня снова поедет крыша.       — Это у нас уже договорено, — говорит Паникер и мягко щелкает его по лбу, напоминая ему об истинном представлении вещей. — Но на всякий случай: я не брошу тебя. Даже если будешь рычать, стрелять, убегать. Придется терпеть.       — Ага, великий мученик.       — Нет. Просто твой друг… или кто бы там я ни был сейчас.       И вот тогда Вульфвуд делает то, что, может, хотел сделать с самого начала, но боялся. Он аккуратно касается его щеки — не просто рядом, а намеренно, с нажимом, заставляя посмотреть в свои рыбьи глаза, даже если видит, как Вэшу некомфортно поддерживать зрительный контакт с тем, кто вернулся один раз.       — Эй. Прости меня.       Он не знал, за что конкретно. За ложь при жизни? За то, что посмел умереть? Просто хотелось сказать — давно, так давно, еще когда они только-только встретились в этом дурацком автобусе, когда Ник делал вид, что не знал, с кем имеет дело, когда не знал свою истинную природу, о планах Легато, о своей «вечной душе»…       Вэш наконец почувствовал, что внутри него начал понемногу слабеть узел, распускаться сам, будто от сырости и времени треснуло старое веревочное плетение. Сказать «прощаю» — значило бы произнести ложь, от которой запахнет чужим, прогорклым… Но и «нет» — было бы предательством живого, растущего в нем нового, неоформленного чувства. Он приблизился к Николасу с бережностью человека, обнимающего тенистую прохладу надгробного камня: боком, несмело, стараясь не смять, не потеснить, а лишь быть рядом, отказываясь отвечать хоть что-либо.       Вульфвуд тяжело вздохнул, принимая это молчание, как данность. Чертов Паникер, ходячая катастрофа, просто теперь с приклеенной табличкой «статус отношений под вопросом».       Вэш закрывает глаза и замирает, прислушиваясь — не к голосам эфира, не к шагам за окном, а к редкому дыханию рядом и почти отсутствующему сердцебиению в слоумо. Его словно укачивает этим ритмом, и вот за долгое время он чувствует, что можно не бежать. Они так и остаются в этом перекошенном объятии — не как влюбленные, не как друзья, не как братья. Что-то свое, странное и неназванное, упрямо не поддающееся описанию. А описание, в принципе, и не требовалось. И так хорошо.       — Ты выглядишь как-то слишком уютно в одной постели с трупом, — едва слышно шутит Ник.       Паникер не смеется, но улыбается уголком губ. Его глаза все еще закрыты, но видно, как над бровью подрагивает едва заметная морщинка.       — Ну, труп мягкий. Пахнет табаком и мылом. Не воняет, вроде… — Он поворачивает голову ближе к шее Вульфвуда, демонстративно вдыхает.       — Если начну разлагаться, дам знать, — бурчит Ник, немного шорохаясь от начинающей его тревожить тактильности Лохматого. Протягивает руку к радио и переключает канал, натыкаясь на музыку. Он прикрывает глаза, слушает. И вдруг ловит себя на том, что знает каждую интонацию детской мелодии. Каждую паузу. Мелани включала ее деткам в приюте, помнит он.       — Не пой, пожалуйста, — просит он заранее.       — Я даже не думал, — отвечает Вэш, и сдается окончательно, прижимаясь чуть крепче.       Они лежат, держась в поле гравитации друг друга, как двое разоренных космических тел, потерявших свет, но еще не обреченные на окончательное падение в бездну.       …       Вэш все же смог уснуть. Когда, на сколько, и как это вообще получилось — не помнил. Лицо его опухло, и выглядел он несчастным кругляшом с глазами-щелками, когда он встал, проснувшись невдупленнышем.       — Доброе утро.       Хотелось огрызнуться, что нихрена подобного, но его заранее осекли шипением и пальцем у губ.       Паникер вопросительно посмотрел на него, утонув в глазах. Их кромка была светлой-светлой, почти белой. Красивые отливы, но зрачки — затуманены. Николас смотрит твердо. Будто насквозь, видя всего тебя, твои мысли, словно в этих молочных глубинах отражается все мироздание…       …и его собственная тревога.       Он замер, весь вытянувшись в слух, и в этом напряжении показалось: вот-вот треснет кость или лопнет кожа, так натянуто замерло тело. В этой гробовой тишине только ветер, с ленцой перебирающий своими длинными пальцами по рассыпанным камням. Но нет — что-то не так. Слишком ровно, слишком спокойно.       Мысль, как раскаленная игла, прошила его голову: за этим стоит нечто большее. Слишком чисто, слишком пусто. Вэш представил, как из-за низкого пригорка появляются люди — пятна на горизонте, размытые и страшные, сулящие перестрелку. Лица, затянутые платками, и стволы, стволы, смотрящие в грудь, в лоб, в самую душу.       Он уже слышал, как хрустит песок под тяжелыми ботинками, как щелкает затвор, как с глухим стоном обрушивается на землю шквал огня, гильзы, свистят пули. И даже знал, какой будет закат в этот вечер — темно-кровавый, точно у неба ссадина.       Но вместо этого раздался звук.       Тихий, плоский и какой-то даже нелепый: чавк. чавк. чавк. Будто кто-то с ненасытным рвением вгрызается в переспелый плод. И когда Вэш медленно обернулся, сердце его сжалось окончательно — звереныш с длинными задними лапами, устроившись в углу, с невозмутимым видом жевал остатки засохшего кактуса, криво сморщив маленькую морду от горечи, но не прекращая. Рядом с ним лежал паек, точно Ник поделился, но это чудо природы с желто-зеленой шкурой игнорировало незнакомую прикормку, и глядело глазами-бусинками на людей, держа тех в поле зрения.       — Оно что, оголодало? — тихо прохрипел Вэш, чтобы не спугнуть диковатую тваринку, чувствуя, как куда-то оседает его страх. Вульфвуд кивнул.       — А кто это? — устроившись поудобнее, Паникер сел рядышком, поддерживая любопытное наблюдение за новым соседом по заброшенной комнате. Тон его речи его походил на заговорщеские тайны.       — Тушканчик. Вроде, — неуверенно ответил Николас тем же голосом, полным одним им известным тайн.       — Не похож, — резюмировал самопровозглашенный эксперт. — Больно он большой и… синий.       — Какой синий? Зеленый он, — Вульфвуд удивился. Генома дальтонизма в наличии у планта он не припоминал.       — Чего? Глаза разуй и посмотри.       Николас прищурился, не то чтобы лучше разглядеть, а скорее чтобы подчеркнуть весомость момента. Тварь действительно переливалась — под углом ее шерсть уходила в болотный зеленый и даже желтоватый, стоило чуть повернуть голову — становилась сине-фиолетовой, как бензиновое пятно в луже.       — Ну ты глянь, хамелеон местного разлива, — пробормотал Вульфвуд, потерев подбородок. — Походу и в правду не тушканчик.       В это время зверек перестал жевать, аккуратно проглотил последний кусочек кактуса, пару раз облизнулся и подозрительно замер, уставившись на них с опаской.       — ОЙ! Точно! — воскликнул Вэш слишком громко, спугнув животинку — бедняжка всем тельцем вжалась в уголок, поддрагивая. Николас тоже дернулся, уставившись на заоравшего, как на прокаженного.       Паникеру не хватало загоревшейся лампочки над головой — так резко к нему снизошла идея.       — Хочу проведать сестер и, заодно, у них про тебя спросим.       Вульфвуд нахмурился. Семья Вэша… планты, что-ль?       — Каво?       — Точно, ты же не застал. Со флотом «Земные осколки» также привезли моих сестренок, — сказал Вэш, и голос его вдруг потек мягко, с той нежностью, которую не могут замаскировать ни привычка к одиночеству, ни горечь долгой жизни.       Он улыбался, хотя, по правде сказать, за все эти годы после их прилета и победы над «Ковчегом» не сказал им ни слова — просто не мог. И не услышал интереса в ответ. Они были где-то там, может, в своих стерильных отсеках корабля, окружённые безукоризненным порядком и логикой существования с Земли.       Но они сестры. Его две сестры.       Ах, какое высокомерное и безразличное слово для таких, как они. Разве биология диктует привязанность? Разве общий предтеча-ствол на генеалогическом древе обязывает чувствовать? Он не знал их. И они не знали его — разве что как особо опасного преступника. Возможно, сестры уже давно начертили его имя в черных списках, выжгли на внутренней стороне памяти как образец уродства и падения. Гуманоидный Тайфун. Номер первый в каталоге того, чего надо бояться и ненавидеть. И все же…       Он знал, что для них он — тень, миф, уродливое пятно на белом лепестке их сущности. Для них он был кровавым следом на незнакомой им планете. А для себя… для себя он оставался их братом. Пусть не узнанным. Пусть отвергнутым ещё до встречи.       «Странно, — подумал он, — быть чудовищем для тех, кого любишь».       И в этой мысли, как всегда, теплилось нежное и мучительное одиночество Планта, который умел чувствовать слишком тонко для мира, где чувства давно истлели.       Как горько и сладко было ощущать эту разорванную связь. Чувствовать их существование в каком-то особом месте своей природы, не связанном с рассудком или моралью. Быть существом вне времени и в то же время — вечно не вовремя. Они были одного корня, одного зеленого млечного сока, который струится не в венах, но в самом ядре существа, — и все же между ними зияла бездна, в сто раз шире любого межзвездного пространства пути «Земля → Гансмоук».       Ах, если бы они познакомились с ним. Если бы они могли, хоть на миг, разглядеть за его позорным именем не чудовище, не машину разрушения, а лишь брата. Забытого, лишенного права на семейные застолья и глупые ссоры, но все еще их брата.       Вэш опустил взгляд, усмехнулся медленно, горько, почти ласково, и сжал пальцы так, будто держал чьё-то хрупкое, невозможное прикосновение.       — Мои сестры… — повторил он уже для самого себя, как бы проверяя, способно ли слово что-нибудь исправить.       — А, ну ладно. И где они? — Ник встал, и протянул Паникеру руку, помогая подняться на ноги.        Вэш фыркнул.       — Откуда ж мне знать?       Ник хмыкнул, поддернул на плечо ремень с потертой кобурой и, мельком взглянув на небо через выбитое окно, прищурился от яркого света.       — Знаешь, для кого-то, кто пешком проходил половину карты этого чертова шара, ты подозрительно плохо ориентируешься, — бросил он, и это прозвучало почти дружелюбно.       — В Сент-Июле, наверное, — Вэш пожал плечами, не отрывая взгляда от пустоты перед собой, где в воображении его все еще жил призрачный образ сестер. Это была одна из тех минут, когда он становился другим: ни балагуром, ни легкомысленным странником, а человеком, у которого отобрали что-то важное.       — Они, наверное, все так же стерильны и безупречны. А я все так же… не в их списке, — проговорил он тихо.       Николас молча вытер солнцезащитные — когда он успел их раздобыть? — очки краем рубашки, отвел взгляд, будто не хотел задеть чужую уязвимость, а потом снова заговорил, уже жестче, вернув себе привычный тон:       — Если они настоящие сестры, то, рано или поздно, списки к черту полетят. Кровь не бумага, ее так просто не вычеркнешь.       Но прежде чем Вэш успел что-то ответить, тот самый странный звук — чавк-чавк-чавк — снова нарушил их зыбкое затишье. Животинка, оправившись от испуга, нашла сунутый к ней паек, и с энтузиазмом вгрызалась в человечью еду.       Паникер невольно усмехнулся: — Смотри-ка, у кого-то в этом мире точно проще жизнь, чем у нас.       Ник кивнул, наблюдая за тем, как тушканчик-переросток ловко разворачивает лапками ломтик и жует с деловитым видом, словно это и было его главной миссией на сегодня.       — Может, и нам стоит поучиться у него, а? Просто есть, просто жить… — усмехнулся Вэш, уже чуть светлее.       — Ты первым начни, когда перестанешь себя жрать, — буркнул Вульфвуд и, развернувшись, пошел к выходу, добавив на ходу: — Пошли, хватит философии на голодный желудок. Сначала раздобудем денег, а потом найдем еды и заодно… твоих сестер.       Вэш провел рукой по лицу, стряхивая остатки сна и слишком долгих мыслей, и последовал за Ником, как всегда — чуть в стороне и чуть позади. У плеча.       Там, где его место.       Пока что.