Улыбка теплая, как солнце — глаза холодные, как лед

Лу Гуан дышит медленно. Размеренно. Отсчитывает, как заведенная игрушка, секунды в уме, и отработанными движениями принимается за дело. Вдох на раз — он рывком снимает с себя белую рубашку, не отвлекаясь ни на треск ткани, ни на вырванные с мясом пуговицы, укатившиеся куда-то под раковину. Зато отвлекается на россыпь багряных пятен на правом рукаве и мысленно чертыхается, сбиваясь со счета. Сегодня «чисто» тоже не получилось. Рубашку проще выкинуть — кровь останется на этом кипенно-белом цвете даже после нескольких стирок в холодной воде, и никакой девятипроцентный уксус тут уже не поможет. И от цепкого взгляда Сяоши такое спрятать точно не получится, что непременно приведет к лишним вопросам. Ему определенно пора перестать покупать светлые вещи. Это уже третья рубашка за месяц, а он ну нихрена не богатей. Черные пакеты находятся там же, где Лу Гуан их оставил в прошлый раз — за стиральной машинкой. Боже, храни Чэн Сяоши с его беспросветной ленью и нелюбовью к уборке. Лу Гуан усмехается последней мысли. Возвращается к счету. Времени у него не так уж и много: Сяоши уже наверняка услышал хлопок входной двери, сопровождаемое этим ебучим «добро пожаловать», способное, кажется, весь дом перебудить. Добро пожаловать, Лу Гуан, ты дома! Добро пожаловать, Лу Гуан, у тебя есть пять минут, чтобы избавиться от крови и искупаться в хлорке! Добро пожаловать, Лу Гуан, время пошло! Он старается дышать размеренно и глубоко, возвращая контроль над телом и приводя в порядок жужжащие мысли. Это мандраж. Он в курсе. Скрипит зубами и с силой закусывает щеку изнутри, когда понимает, что предыдущая рубашка так и осталась валяться под стиральной машинкой, потому что он тупо не успел ее выбросить. Ну, так, чтоб Сяоши не заметил. Иначе неудобные вопросы и все дела. А то он и вовсе сунет свой любопытный нос в черный подозрительный пакет, а затем начнет, как попугай, клевать его без устали: — Лу Гуан, ты отвратительно прячешь улики. — Лу Гуан, тебя обязательно схватит полиция. — Лу Гуан, вообще-то, нельзя просто так убивать других людей. И Лу Гуан это все прекрасно знает. Как знает и то, что Сяоши никогда ничего подобного не брякнет. Скорее, просто застынет каменным изваянием, а после бросится на него с кулаками, повозив рожей по асфальту. Или побив башкой об стену, чтоб мозги на место встали. Потому что у Лу Гуана сейчас не сознание — помойка. Каша из отчаяния и страха. Суп из паники и тревоги. И, конечно же, десерт — самый настоящий кристаллизованный ужас под соусом безнадеги и досады. Вишенки нет, но вместо нее — глухая решимость. Твердое понимание, что он костьми ляжет, но не даст погибнуть Сяоши. Даже если ему самому придется смотреть, как гибнут другие люди, занимая его место. Даже если он лично будет убивать каждого, лишь бы равновесие не нарушилось. Если ему придется превратиться в монстра. Он станет самым страшным. Испорченную рубашку приходится пихнуть к старой, чтобы сэкономить место. Лу Гуан снова принимается считать. Раз — он развязвает тугой узел, и пакет открывается, обдавая его такой затхлой вонью, что приходится задержать дыхание. Спасибо, ему хватило ума не есть перед походом в магазин. Два — рубашки плотно и аккуратно сложены вместе. Три — пакет ровнехонько лезет под донышко стиральной машины. Четыре — Лу Гуан встает, вертится и так, и эдак, присматриваясь к возможно торчащим краям. Не заметно. Он смаргивает цветные пятна перед глазами и в такт принимается за штаны. Носки. Трусы. Все летит в барабан, куда Лу Гуан щедро льет гель для стирки и кондиционер. Секунду — счет раз — он тратит, чтобы решить: запустить сейчас или подождать до утра? Ладно, не важно, сейчас пусть будет так, а утром он уже закончит. Главное — проснуться пораньше или постараться перекрыть стойкий запах железа, витающий в воздухе. Или это у него в носу? Два — Лу Гуан шагает в душевую кабинку, на максимум выкручивая вентили, и упругие струи воды жестко бьют по макушке, шее и плечам. Три — мыло в руках оказывается быстрее, чем Лу Гуан становится полностью мокрым. Пена стекает по костяшкам, разнося тонкий аромат не то лаванды, не то ромашки. Лу Гуану вообще наплевать — что угодно, лишь бы не кровь. Он тщательно трет каждую фалангу. Между пальцами. Правая. Левая. Ногтями проходится сначала по тыльной, затем по внутренней стороне ладони, пока не остаются красные полосы. Пена становится густой и красится в розовый — Лу Гуан выверенно чистит и сами ногти. Сколько у него времени? Минуты две, прежде чем Сяоши вывалится из кровати и навяжется принимать душ вместе? Вода со звоном стекает в слив. Лу Гуан пытается сосредоточиться на этом звуке и продолжает считать. Ему сейчас ну вот вообще нельзя отвлекаться, иначе уже не получится выкарабкаться из пучин захлестывающей паники. Раз — вода закручивается в мелкий водоворот, унося с собой и розовую пену, и ненужные мысли, и полный страха взгляд, который — Лу Гуан уверен — сегодня все равно будет преследовать его в кошмарах. — Отпусти, — хрипит девушка-следователь, пока руки Лу Гуана сильнее смыкались вокруг ее шеи. Он бы и правда рад ее отпустить. Всеми, блять, руками за. Только вот Лу Гуан знает, что если оставить ее в живых — Сяоши снова схватит пулю. Потому что подставится из-за этой дуры. И тут у Лу Гуана выбор: либо Сяоши, либо она. Выбор без выбора, получается. — Пожалуйста, — кривится она, пока Лу Гуан пальцами фиксирует положение ее головы, а затем одним слитным движением переламывает позвонки. Он уже выучил, как правильно. Как быстро и так, чтобы не было больно. Два — Лу Гуан встряхивается, когда ему мерещится отпусти-отпусти-отпусти в стуке воды о кафельную плитку. Три — он выключает душ, дергает полотенце с вешалки и до красноты вытирает кожу. Руки-ноги-волосы. Откуда на его рубашке кровь, если при нем не было ножа? Торс. Спина. Да какая разница. Шея. Грудь. Завтра он вернется и все проверит. Раз — повязывает полотенце вокруг бедер. Чистая одежда осталась в комоде наверху. Два — Лу Гуан тормозит перед запотевшим зеркалом. Проводит по нему ладонью, стирая влагу, и на автомате сжимает мокрые пальцы. Там, в кулаке — фантомное ощущение чужой крови. Там, в кулаке — настоящий ад, с предсмертными хрипами, оленьими глазами и остывающим телом. Лу Гуан на пробу цепляет на себя отрепетированную маску — нельзя, чтобы Сяоши что-то заподозрил. На губы клеится легкая улыбка, и в уголках прорезаются морщинки. Лу Гуану потребуется доля секунды, чтобы эта фальш переросла в самое настоящее и искреннее, когда Сяоши появится рядом — он уверен. Но эта доля секунды должна еще пройти, а Сяоши спросонья, наверное, и вовсе не обратит внимания. Лу Гуан предпочитает не рисковать. Улыбка получается, что надо: естественная и ненавязчивая, такая, что вопросов не вызовет. Улыбка получилась теплой, как солнце. Лу Гуан смотрит на свое отражение, и его неконтролируемо передергивает, когда он натыкается на взгляд. Абсолютно пустой, ничего не выражающий и даже мертвый. В глазах-стекляшках нет ни намека на мысли, ни отблеска эмоций. Не отражается там ничего — взгляд стылый, как вечная мерзлота, и такой же безразличный ко всему. На Сяоши ему лучше сегодня не смотреть. Три — прохладный вечерний воздух холодит разгоряченную кожу, остужает закипающие в голове мысли. Отрезвляет. Четыре — лестница под ногами едва скрипит, когда Лу Гуан перешагивает через одну. Раз — дверь поддается легко, и нос тут же начинает щекотать запах их общей комнаты. Лу Гуан наконец-то разрешает себе выдохнуть. Все равно по инерции успевает сделать еще пару тактов. Два — кровать под весом его тела прогибается, влажное полотенце летит на стул. Три — под одеялом тепло, Сяоши недовольно ворочается и обхватывает его горячей рукой поперек груди. Закидывает на него ногу и сонно бурчит в шею, проходясь шершавыми губами по коже: — Долго. Из Лу Гуана рвется нервный смешок: — Я купил нам завтрак. И твое любимое мороженое. Сяоши хмурится и обнимает его крепче: — Ты прощен. Ладонь его на боку чуть ли не обжигает. Лу Гуан греется.