По лезвию притяжения.

Воздух в аэропорту был наполнен шумом — объявления о рейсах, гул голосов, стук колёс чемоданов по гладкому полу. Чан стоял у выхода на посадку, но его взгляд был прикован не к табло с расписанием рейсов, а к телефону, экран которого оставался чёрным, несмотря на то, сколько раз он обновлял диалог. Сынмин не отвечал. Сообщения висели серыми значками, прочитанные или нет — теперь это не имело значения. В груди медленно поднималась тревога, она заполняла лёгкие, не давая дышать, прокатывалась по венам тяжёлым осознанием, что что-то идёт не так. Чан не был идиотом. Он знал, что Сынмин способен пропадать, игнорировать, прятаться за своей вечной отстранённостью. Но сейчас было иначе. Сегодня был день, когда всё должно было решиться. Либо он уезжает, либо остаётся. Либо принимает судьбу, которую для него выбрали, либо бежит за тем, что, возможно, никогда не будет его. И вместо того, чтобы сидеть в лаунже с родителями, глядя на часы, он стоял посреди толпы, наблюдая за тем, как время утекает сквозь пальцы. Он посмотрел на электронные часы у стойки регистрации. До вылета было пять часов. Достаточно, чтобы решить свою жизнь, но недостаточно, чтобы не бояться опоздать. Чан шумно выдохнул, пальцы сжались на телефоне, а затем он сделал единственное, что мог в этот момент сделать. Развернулся и пошёл прочь. Волнение вспыхнуло в груди огнём, мышцы напряглись, будто тело само подталкивало его вперёд, заставляя идти быстрее. Он прошёл мимо стоек, мимо людей с чемоданами, мимо магазинов duty-free, откуда тянуло запахом парфюма и свежесваренного кофе. Прошёл через раздвижные двери, чувствуя, как сердце бьётся в рёбрах так громко, что, казалось, его слышат все. Родители ждали его в вип-зоне, и если он вернётся, если снова посмотрит на их лица, он не сможет уйти. Поэтому Чан побежал. Просто сорвался с места, промчался через зал ожидания, мимо удивлённых взглядов, мимо таксистов, предлагающих машину. Ветер бил в лицо, разгоняя жар, разрывая мысли, но он не остановился, пока не оказался у дороги. Первое попавшееся такси показалось ему спасением. Он рванул дверь, усаживаясь на сиденье, задыхаясь, сжимая в руках телефон, словно молитву. — Квартал Хондэ. Быстро. Машина тронулась с места, и Чан понял — он сделал выбор.

***

На кухне пахнет кофе и чем-то сладким — то ли карамелью, то ли сиропом, пролитым на плиту в процессе кулинарного хаоса. Солнечные лучи пробиваются сквозь занавески, лениво растекаясь по полу, а за окном слышен шум улицы — приглушённый, далекий, совершенно не мешающий уютной атмосфере утреннего безумия. Феликс стоит у плиты, помешивая что-то в сковороде, а Минхо, прищурившись, наблюдает за ним, держа в руках кружку с горячим кофе. У него на щеках мука, волосы растрёпаны, а на футболке красуется пятно от молока — живая картина из тех, что остаются в памяти, даже если кажется, что ничего особенного в этом моменте нет. — Ты добавил слишком много сахара, — Минхо бросает взгляд на миску с тестом, стоящую рядом. Феликс, не оборачиваясь, только пожимает плечами: — Жизнь должна быть сладкой. — Не в шесть утра. Феликс смеётся, но тут же морщится, когда масло в сковороде начинает потрескивать слишком громко. Он спешно убавляет огонь, а Минхо только качает головой, отхлёбывая кофе. — Кстати, как думаешь, Сынмин догонит Чана в аэропорту, как в фильмах? — Феликс говорит это скорее невзначай, будто между делом, но в голосе слышится явный интерес. Минхо хмыкает, ставит кружку на стол и подходит ближе, заглядывая в сковороду через плечо Феликса. В голове мелькает сцена из какого-нибудь драматического фильма: герой бежит через весь аэропорт, уворачивается от людей, чуть не сбивает чей-то чемодан, задыхаясь, выкрикивает имя любимого, а тот, уже стоя у выхода на посадку, замирает, поворачивается, их взгляды встречаются, мир замирает… Минхо цокает языком, отгоняя этот шаблонный образ. — Не в его стиле, — он тянет яйцо из коробки и ловко разбивает его над сковородой. — Он скорее сделает так, чтобы Чан сам вернулся. Феликс улыбается, кивая. — Тоже так думаю. Он поднимает голову, смотрит в окно, где уже начался настоящий городской день: машины спешат куда-то, люди проходят мимо, у кого-то утренний кофе в руках, у кого-то телефон, кто-то зевает, прикрывая рот ладонью. Жизнь идёт своим чередом, и где-то там, в этом большом, шумном мире, два упрямых идиота решают свою судьбу. Минхо кладёт руку на талию Феликса, притягивая ближе. — Так о каком путешествии ты говорил? Феликс усмехается, переворачивая блинчик в воздухе, ловко подбрасывая его сковородкой. — Как насчёт Японии? — Почему Япония? — Потому что там лучшие десерты. Минхо закатывает глаза, но на его губах играет улыбка. Феликс лениво размешивает тесто в глубокой миске. Солнце уже поднялось выше, и свет падает в кухню под новым углом, делая комнату особенно уютной — мягкие тени, лёгкое мерцание пыли в воздухе, запах свежесваренного кофе, вперемешку с ароматом масла и теста. Феликс ловит себя на мысли, что мог бы так жить вечно — без суеты, без дедлайнов, без спешки, когда единственное, что нужно сделать, это дождаться, пока блинчик на сковороде подрумянится до золотистой корочки. — Япония, значит? — Минхо всё же возвращается к теме разговора, кладя телефон на стол. — Это твой способ затащить меня в магазины с японскими сладостями? Феликс усмехается, слегка дёргая уголками губ. — Не только. В Токио есть кафе с котами, например. Или капсульные отели. Или горячие источники. Минхо прищуривается, цепляясь за последнее. — Горячие источники? — Горячие источники, — кивает Феликс, не отрывая взгляда от сковороды. — Представь: тёплая вода, пар, расслабляющая атмосфера. — Голые старики, — Минхо морщится, заставляя Феликса громко рассмеяться. — Ну, технически да, но если выбрать уединённые купальни, можно избежать… такого зрелища. Минхо делает вид, что раздумывает, откидываясь на стул и перекидывая одну ногу через другую. Он смотрит на Феликса, на то, как тот готовит, с тем самым выражением лица, которое всегда появляется у него, когда он видит что-то, что хочется потрогать, забрать себе, прижать к груди и не отпускать. В конце концов он пожимает плечами. — Тогда ладно. Япония так Япония. Феликс улыбается, кидая в него прихватку, и Минхо без особого труда её ловит. — Кстати, о путешествиях, — продолжает Феликс, переворачивая блин. — Ты заметил, что мы с тобой говорим об этом, но до сих пор ничего не запланировали? — Зато звучит красиво. Феликс закатывает глаза, но всё равно улыбается. — Мы могли бы реально поехать куда-нибудь. — Например? — Италия. — Почему Италия? — Потому что там паста и пиццы. Минхо фыркает. — Ты выбираешь страны по еде? — Конечно. Разве можно иначе? Минхо качает головой, наблюдая за ним. Иногда ему кажется, что Феликс — это стихия. Что-то живое, яркое, тёплое. Он похож на солнечный луч, пробирающийся сквозь шторы ранним утром, на весенний ветер, приносящий запах цветущих деревьев, на горячие капли воды, скользящие по коже после долгого дня. В такие моменты он понимает, почему не может и не хочет отпускать его. Феликс замечает его взгляд, чуть смущается, но вместо того, чтобы что-то сказать, просто делает два шага к Минхо, облокачивается на стол и заглядывает в его глаза, наклоняя голову набок. — Что? — Ты, — Минхо протягивает руку, касается его пальцами. — Слишком громкий. Феликс усмехается. — А ты слишком серьёзный. Они остаются так ещё пару секунд, прежде чем запах подгоревшего блина заставляет Феликса резко развернуться обратно к плите с тихим «чёрт». Минхо лишь смеётся, наблюдая за ним. Феликс выкладывал на тарелку слегка подгоревшие блины, мысленно проклиная сковороду и себя за невнимательность. Сзади раздался мягкий, довольный вздох, а потом он почувствовал, как тёплые руки скользнули по его бокам, прижимая к твёрдому, надёжному телу. — Мне нравится эта идея, — голос Минхо был низким, ленивым, но с какой-то особенно коварной интонацией. Феликс замер, уже зная, к чему это идёт. — Какая идея? — спросил он, стараясь сохранить хладнокровие. — Горячие источники. — Минхо наклонился ближе, его дыхание обжигало кожу за ухом. — Уединённые купальни. Тишина, пар… Ты и я, только вдвоём… Феликс сглотнул. — Ты звучишь как извращенец. Минхо усмехнулся, но не отстранился, наоборот — скользнул ладонями чуть ниже, обхватывая бёдра Феликса. — Не могу же я не представлять, как ты будешь выглядеть в горячей воде, — прошептал он. Феликс фыркнул, быстро развернулся, отталкивая Минхо лопаткой, на которой только что переворачивал блины. — Так вот о чём ты думаешь с утра пораньше! А я тут пытаюсь нас накормить! Минхо запрокинул голову и рассмеялся. — Феликс, любимый, ты должен был знать, что как только ты заговорил о горячих источниках, мой разум ушёл совсем в другую сторону. Феликс покачал головой, пряча улыбку. — Ты неисправим. — Но именно за это ты меня и любишь, верно? Феликс притворно задумался, нарочно оттягивая момент ответа. — Ну… может быть. Минхо цокнул языком, делая вид, что обижен, а потом резко перехватил его за запястье и притянул к себе. — Может быть? Я думаю, тебе стоит это доказать. Феликс прищурился. — Окей, я докажу. Сначала завтрак, потом — твоя любимая часть. Минхо довольно заурчал, наконец-то отпуская его и позволяя закончить готовку. Феликс усмехнулся. — Хотя, может, я передумаю, если ты не будешь хорошим мальчиком. Минхо замер. — Это угроза? Феликс наклонился ближе, щекоча губами его ухо. — Это предупреждение. Минхо сжал губы в тонкую линию, но Феликс видел, как в его глазах зажёгся огонёк азарта. Это будет интересный день. Феликс с Минхо наконец-то устроились за столом, небрежно развалившись в креслах, которые стояли напротив друг-друга, и стали неторопливо наслаждаться завтраком. Феликс налил в чашки чёрный кофе, который Минхо любил крепким и горьким, без всяких добавок. Оба взяли по тарелке с блинами, которые, надо признать, в этот раз получились неидеальными — чуть подгорели, но всё равно пахли приятно. Минхо лениво взял первый блин, поднёс его ко рту и, чуть зажмурив глаза от удовольствия, укусил. Невольно улыбнулся, чувствуя вкус немного подгорелого теста. — Ну, эти блины… прям как ты, — с улыбкой сказал он, продолжая разжёвывать еду. — Снаружи чёрные, а внутри — мягкие и тёплые. Феликс поднял взгляд, не успев спрятать недовольную гримасу, и невольно скривил губы. — Ой, ты и правда хочешь меня довести до отчаяния? Могу тебе напомнить, что ты сегодня можешь остаться без завтрака. Минхо смеялся, не в силах скрыть свою шутливую улыбку, но заметил, как Феликс смотрит на него с такими глазами, будто он только что сказал что-то ужасное. Неприятная искра недовольства уже начала гореть в его глазах. — Ладно-ладно, я не хотел, — Минхо сразу понял, что слегка перегнул палку, и тут же, помня, как ценна была эта милота, постарался немного сгладить угол. — Ты знаешь, я люблю твои блины, правда. Просто немного не привык к подгоревшим… в следующий раз — только без этого. Но Феликс явно был настроен серьёзно. Он молча чуть отодвинул тарелку в сторону и встал из-за стола. — Ну что ж, раз ты так любишь шутки про мою еду, я, наверное, пойду. Пора посидеть с котами. Минхо нахмурился, чувствуя, как быстро его радостное настроение куда-то исчезает. Уж он-то точно знал, когда его муж капризничает. — Подожди, — Минхо поднялся с места, чувствуя, как фальшивое облегчение сменяется реальной обеспокоенностью. Он подошёл к Феликсу, который уже стоял у двери, готовый уйти в гостиную. — Ты же понимаешь, что я не хотел тебя обидеть? Это просто был… ну, как сказать… безобидный комплимент. Феликс остановился, но не оборачивался, явно не готовый сразу простить, что бы Минхо не говорил. Он знал, что его муж любит подшучивать, но вот эти его шуточки были в этот раз явно за гранью. — Ты не в форме сегодня. И я тоже не в форме, — Феликс вздохнул, но в его голосе слышалась мягкость, которой Минхо, похоже, и был заслужен. Он повернулся, встретив взгляд мужа. — Ладно, Минхо, я знаю, что ты не хочешь меня обидеть, но и тебе нужно иногда напоминать, что не все шуточки уместны. Минхо сразу понял, что он действительно перегнул палку. Феликс, конечно, был хорошим человеком, но когда его дразнили или затрагивали какую-то его слабость, он сразу же принимал это близко к сердцу. Минхо, с его беззаботной и развязной натурой, часто забывал об этом, а теперь нужно было подойти и честно попросить прощения. Он подошёл ближе, тянул руку к плечу Феликса, и мягко его похлопал. — Прости, — сказал он искренне, не забыв про лёгкую улыбку, с которой всегда подходил к таким ситуациям. — Я не хотел ничего плохого. Ты же знаешь, я тебя люблю, а твои блины — это лучшее, что я когда-либо пробовал. Феликс посмотрел на Минхо, чувствуя, как его сердце начало успокаиваться. Он не был настолько наивен, чтобы держать злость долго, но и не мог позволить себе сдаться слишком легко. — Хорошо, ты — просто ужасный болтун, — сказал Феликс, понизив голос до шёпота, но в его глазах уже не было того разочарования, что было раньше. Он пытался вернуть себе самообладание, но продолжал держать дистанцию, не разрешая Минхо сразу вытянуть его обратно. — Только больше не надо таких шуток, понял? Минхо посмеялся, но всё равно не мог полностью избавиться от чувства неловкости, которое оставалось в воздухе. Он понял, что так просто не обойдётся, и лучше уж искренне просить прощения, чем навязывать свои оправдания. — Обещаю, — сказал Минхо, его рука всё ещё оставалась на плече Феликса. — Только не уходи. Давай, вернись, я знаю, что ты ещё хочешь посидеть за столом. Феликс выдохнул и чуть наклонился вперёд, казалось, он тоже готов был простить. Он ненадолго закрыл глаза и, наконец, кивнул. — Ладно, только не смеяться больше. И блины, честно, для меня уже не важны. Ты ведь знаешь, что я лучше всего на свете пеку брауни и печеньки. Минхо улыбнулся шире и подошёл ближе, обнимая его сзади. — Мы можем сделать брауни и печеньки позже, — прошептал он в его ухо. — Сейчас — только ты и я. И, конечно же, блины, даже подгоревшие. Феликс покачал головой, но уже с улыбкой, и повернулся в сторону кухни, где их ждала недоеденная еда, пока Минхо продолжал его обнимать.

***

Тело Чонина было горячим, чуть влажным от недавнего секса, его дыхание ровное, расслабленное, а ладонь лениво поглаживала широкую спину Чанбина. Полумрак комнаты наполнял воздух тишиной, нарушаемой лишь редкими звуками с улицы и размеренным тиканьем часов на прикроватной тумбе. Чанбин лежал на боку, голова покоилась на подушке, одна рука крепко удерживала Чонина у себя на груди, а вторая лежала на одеяле, пальцы сжимали ткань. Комната пахла их телами, чем-то тёплым и домашним, запахом, от которого Чонину было уютно до самой глубины души. Чонин хмыкнул, не поднимая головы, лишь слегка поёрзал, устраиваясь удобнее. Он чувствовал себя до ужаса комфортно, словно всё в этой комнате, от мягкости постельного белья до тяжести руки Чанбина на его талии, существовало исключительно для того, чтобы он мог полностью расслабиться. — Ты был бы отличным гангстером, — лениво пробормотал он, чуть выгибаясь, когда Чанбин провёл пальцами по его позвоночнику. — Почему? — голос Чанбина был низким, чуть хриплым после ночи, и Чонин улыбнулся, представив, как этот голос способен заставить любого студента его курса покрыться холодным потом. — Ты строгий профессор, умный и заставляешь всех дрожать при одном своём взгляде. Идеальный лидер криминального синдиката. Чанбин чуть хмыкнул, но не ответил сразу. Он прикрыл глаза, словно обдумывая слова, а затем тихо, почти задумчиво произнёс: — Хм… Тогда ты был бы тем, кто следит за бухгалтерией и подчищает за мной хвосты. Чонин не сдержал смеха. Он отстранился на несколько сантиметров, чтобы посмотреть на лицо Чанбина, его раскосые глаза, чуть нахмуренные брови, губы, которые он бессознательно прикусил. Всё в нём дышало невозмутимостью, но Чонин знал — этот человек способен удивлять, особенно когда думает, что никто этого не заметит. — Вот именно, — он лениво повёл плечами. — Мы идеальная пара. Чанбин тяжело вздохнул, но в его глазах мелькнул едва заметный огонёк, тот самый, который Чонин обожал провоцировать. Он вновь притянул его к себе, целуя в висок, и пробормотал: — А если я скажу, что есть вещи, которые я за тебя подчищаю? Чонин фыркнул, но не стал отрицать. Всё-таки с него и правда частенько начинались хаос и беспорядок, а Чанбин — единственный человек, который их контролировал, вместо того чтобы усугублять. Он знал, что если оставит свою одежду на полу, то через пару часов она магическим образом окажется сложенной. Если забудет где-то телефон, то Чанбин найдёт его раньше, чем он сам начнёт паниковать. Даже если просто устанет и не сможет выдавить из себя ни слова, Чанбин тихо возьмёт его за руку и проведёт мимо людей, которым сейчас не стоит мешать. — Ну… — Чонин лукаво прищурился. — Тогда ты мне должен. За мой труд. Чанбин медленно моргнул. — Ты хочешь зарплату? — Как минимум. Иль я прекращаю прикрывать твой зад от моих одногрупников после того, что ты опять забыл проверить их работы. На губах Чанбина мелькнула тень улыбки, едва заметная, но Чонин знал, что это победа. Он перекатился на спину, раскинув руки и ноги, как звезда, совершенно довольный собой. — И чего ты хочешь? — с легкой усталостью спросил Чанбин, изучая его взглядом, полным бесконечного терпения. Чонин задумчиво покачал ногой. — Хочу в пиццерию. И мороженое. Потом купишь мне что-нибудь красивое? А ещё… — он снова повернулся на бок и уткнулся носом в плечо Чанбина. — Будешь терпеть все мои капризы. Чанбин шумно выдохнул, но не отстранился. Напротив, он только крепче прижал Чонина к себе, так, чтобы между ними не оставалось и миллиметра пространства. — Это ты и так получаешь. Чонин усмехнулся, удовлетворённо зарываясь носом в его шею. В конце концов, он и не сомневался. — Значит, договорились, — пробормотал он, его губы чуть коснулись кожи, вызывая на ней дрожь. Он сделал это снова, чуть прижимаясь, горячий выдох скользнул по ключице Чанбина, заставляя его чуть сильнее напрячь пальцы на спине Чонина. — Ты что делаешь? — голос Чанбина звучал сдержанно, но Чонин чувствовал, как он напрягся. — Беру аванс, — промурлыкал он и осторожно провёл языком по его коже, прежде чем вжаться сильнее, мягко кусая. Чанбин тихо вздохнул, его руки сомкнулись крепче, удерживая Чонина, не давая отстраниться. Но тот и не собирался. Их вечер только начинался.

***

Воздух был густым, липким от напряжения, или, может, это был просто его собственный страх, накапливающийся в груди. Чан выбежал из такси, захлопнув дверь так резко, что водитель даже не успел что-то сказать. Его ноги сами знали дорогу, он поднимался по лестнице, пропуская ступеньки, даже не замечая, как сердце колотилось где-то в горле. Запах дешёвого освежителя воздуха, смешанный с затхлым духом старых стен, казался странно знакомым. Он был здесь не раз. Но никогда так. Никогда с этим ощущением, будто каждое его движение приближает к чему-то неизбежному. Дверь в комнату была приоткрыта. Он резко остановился, тяжело дыша, прислушиваясь. Внутри было тихо. Слишком тихо. Он толкнул дверь ладонью, и она с лёгким скрипом поддалась. Свет из коридора скользнул по полу, по пустому пространству у входа. Только одна пара обуви. Чонина, похоже, не было. Чан сделал шаг вперёд, почти бесшумно. Воздух в комнате был застоявшимся, каким-то тяжёлым, как перед грозой. Он прошёл дальше, взгляд метнулся по знакомым деталям — полупустая бутылка воды на тумбочке, скомканное одеяло, свет, льющийся из приоткрытых жалюзи, рассеиваясь бледными полосами на полу. И тогда он увидел его. Сынмин сидел на кровати, спиной к стене, колени подтянуты к груди, пальцы сцеплены в замок. Он даже не поднял голову, когда Чан зашёл. Его глаза были полны чего-то тёмного, тяжёлого, боли, которая, казалось, впиталась в каждую черту его лица. И в этот момент Чан забыл всё, что собирался сказать. Забыл, как злиться. Забыл, как требовать объяснений. Потому что то, что он увидел в этих глазах, было сильнее любого гнева. Комната была наполнена тишиной, той самой, что обволакивает, давит на грудь, делает дыхание тяжелее. Чан не отвёл взгляда, не сделал резких движений, не сказал ни слова, которые могли бы разрушить хрупкий момент. Он просто шагнул ближе, медленно опустился на колени перед Сынмином, так, чтобы их взгляды встретились на одном уровне. Он взял его руку в свои, чувствуя, как холодны его пальцы, как напряжены. Будто мир вокруг рухнул, а он остался в обломках, не зная, как выбраться. Чан провёл большим пальцем по его костяшкам, нежно, бережно, словно пытаясь согреть, вернуть к реальности, заставить почувствовать хоть что-то, кроме той бесконечной боли, что отражалась в его глазах. Он смотрел на него, и в этом взгляде не было ни упрёка, ни вопросов, только терпеливое ожидание. Чан не был тем, кто требовал слов, когда они были не нужны. Он знал, что тишина говорит громче, чем любая фраза. Поэтому он сказал просто, прямо, не оставляя места для двусмысленности: — Я не уеду, если ты скажешь «останься». Сынмин не ответил сразу. Он долго смотрел на него, взгляд его был внимательным, пронизывающим, будто он искал что-то в чертах его лица, пытался понять, правда ли Чан говорит серьёзно. Губы его были чуть приоткрыты, словно он хотел что-то сказать, но так и не нашёл нужных слов. Время замерло, сгустилось между ними, превращая каждую секунду в маленькую вечность. А потом, всё так же не отводя взгляда, Сынмин наклонился и поцеловал его. Долгий, медленный, безмолвный ответ, в котором было больше смысла, чем в любом признании. В этом поцелуе было всё: страх потери, слабость, тихая просьба не уходить и несмелая надежда на то, что его услышали. Чан почувствовал, как его сердце ударилось о рёбра, но не от удивления, не от сомнений. От осознания, что он никогда и не хотел уезжать. Он улыбнулся в поцелуй, отвечая так же нежно, неторопливо, будто у них впереди вся жизнь. Он остаётся. Сынмин не отпускал его, пальцы зарылись в волосы, ладони сомкнулись на скулах, удерживая так крепко, будто если ослабить хватку — Чан исчезнет. Поцелуй стал глубже, требовательнее, в нём было что-то отчаянное, горько-сладкое, словно последнее спасение. Чан чувствовал вкус его слёз, солёный, пронзительный, смешанный с тёплым дыханием. Он осознал это не сразу, но когда до него дошло, что Сынмин действительно плачет, что его плечи дрожат, а пальцы судорожно сжимают ткань его футболки, мир на секунду остановился. Они отстранились, воздух между ними был тяжёлым, пропитанным невысказанным, и прежде чем Чан успел что-то сказать, Сынмин с силой, но не больно, ударил его по плечу. Лицо его было напряжённым, губы дрожали, а глаза, полные слёз, сверкали в полумраке комнаты. Его голос сорвался на первом слове, но он всё равно выдохнул, срываясь на гнев, на страх, на ту любовь, которую он так долго пытался скрывать: — Старый идиот… — он всхлипнул, отвёл взгляд, но затем снова посмотрел на него, открыто, без защиты, так, как, кажется, никогда раньше не смотрел. — Я люблю тебя. Не уходи… И это было так просто. Так невыносимо просто. Чан не ответил сразу, не сказал, что чувствовал, не пытался подобрать правильные слова. Он просто снова наклонился, целуя его, погружая в этот поцелуй всё, что хотел сказать, всё, что так долго копилось внутри. Его руки скользнули по Сынмину, мягко толкнув его назад, заставляя лечь на кровать, вдавливая в смятые простыни, не разрывая поцелуй. Он чувствовал, как сердце бешено стучит в груди, как дыхание смешивается с чужим, как пальцы судорожно цепляются за него, не давая уйти. И когда он, наконец, отстранился, глядя прямо в эти покрасневшие от слёз глаза, он сказал единственное, что имело смысл. — Я не уйду. Они обнялись так крепко, будто могли раствориться друг в друге, стереть границы между собой, сделать невозможным любое расставание. Сынмин дрожал, не в силах сдерживать слёзы, спрятал лицо в изгибе шеи Чана, впиваясь пальцами в его спину, как будто боялся, что тот снова исчезнет. Его дыхание было сбивчивым, тёплым, горячим, в нём слышались всхлипы, которые он тщетно пытался скрыть. Чан не отстранялся, не говорил ничего сразу, просто гладил его по спине, по волосам, давая понять, что он здесь, что он остаётся, что нет больше ничего, кроме этого момента. — Почему же ты, глупенький, не сказал мне этого раньше? — спросил он, и его голос был мягким, почти шёпотом, наполненным той бесконечной нежностью, что он испытывал к этому человеку. — Тогда бы я не уехал. Никогда. Сынмин сжал ткань его футболки, словно стараясь удержать реальность в руках, чтобы она не рассыпалась. Он долго молчал, будто искал слова, которые могли бы объяснить то, что невозможно объяснить. Его голос был хриплым, когда он, наконец, заговорил: — Потому что… если бы я попросил тебя остаться, а ты всё равно уехал… это бы значило, что я недостаточная причина, чтобы ты остался. — Он сглотнул, его плечи дрогнули, и он добавил ещё тише: — И вообще, это же возможность для тебя. Даже если тебя заставляли… Чан вздохнул, чуть отстранился, чтобы посмотреть на него, чтобы увидеть в этих глазах всё то, что Сынмин боялся сказать вслух. Он улыбнулся, понимая его, понимая все страхи, сомнения, глупые, нелепые выводы, которые тот делал, защищая себя от возможной боли. И всё, что он мог сделать, это крепче прижать его к себе, поцеловать в макушку и тихо сказать: — Ты всегда была моей единственной причиной.