Ты будешь моим.

Нам Гю проснулся в холодном поту, сердце бешено колотилось в груди, словно птица, пытающаяся вырваться из клетки. Мерзкие кошмарные сны, липкие и тягучие, как болото, вновь преследовали его. Образы сменяли друг друга с пугающей быстротой: бесконечная темнота подвала, холодный бетон под спиной, прикосновение грубых рук Су Бона, его искаженное лицо, смешанное с ужасом и какой-то нечеловеческой похотью. Каждый сон заканчивался одинаково: ощущением безысходности, полным и абсолютным одиночеством. Капли холодного пота, как крупные капли дождя, стекали по лбу, оставляя за собой липкий след. Он чувствовал себя грязным, использованным, словно выброшенная на помойку вещь. Утро было одновременно желанным и ненавистным. Желанным потому, что обещало прекращение кошмаров, избавление от мучительных видений. Ненавистным – из-за предчувствия нового дня, новой встречи с Су Боном, новой возможности для насилия и унижения. Он боялся. Страх пронзал его насквозь, острыми иглами вонзаясь в каждую клеточку тела. Он знал, что Су Бон вернется. Его тело помнило каждое прикосновение, каждый удар, каждый жест. Память была словно открытая рана, не заживающая, постоянно кровоточащая. Он медленно поднялся, ноги подкашивались, голова кружилась. Темнота подвала казалась еще более густой и давящей. Холодный бетон прилипал к его обнаженной коже. Он чувствовал себя пленником, запертым в этой бетонной клетке, бессильным и беспомощным перед волей своего мучителя. Он пытался вспомнить, что произошло накануне, но память отказывала, как неисправный механизм. Только фрагментарные образы, мутные и нечеткие, проскакивали в голове, напоминая о том, что он пережил. Он не хотел вспоминать. Он хотел забыть. Но забыть было невозможно. Боль, физическая и моральная, была слишком сильной, слишком острой. А где-то в глубине души теплилась еще и надежда - надежда на спасение, надежда на то, что когда-нибудь этот кошмар закончится. Но это была лишь тонкая ниточка надежды, которую легко мог оборвать любой порыв ветра. И этот ветер уже дул. Знакомый скрип двери в подвал, похожий на протяжный стон, пронзил тишину, словно лезвие, вонзаясь прямо в сердце Нам Гю. Тишина, царившая до этого момента, казалась не просто тишиной, а густым, вязким вакуумом, который сжимал его грудную клетку, перехватывая дыхание. Этот скрип был предвестником ужаса, предзнаменованием новой пытки. Он знал этот звук. Слишком хорошо знал. Его тело само собой сжалось, готовое к удару, к боли. Затем, резкий щелчок выключателя. Свет, яркий и слепящий, ударил в глаза Нам Гю, заставляя его зажмуриться. Карие глаза, привыкшие к полумраку подвала, с трудом адаптировались к внезапной вспышке. Мир вокруг расплылся в туманных пятнах, а затем, постепенно, начал обретать форму. Он услышал его шаги. Твердые, уверенные шаги Су Бона, которые эхом разносились по тесному подвалу, отбивая ритм нарастающего страха. Каждый шаг – удар молотка по наковальне его сердца. Он слышал, как Су Бон спускается по деревянным ступенькам, твердая подошва его ботинок стучит по доскам, словно отмеряя Нам Гю последние мгновения относительного покоя. Тело Нам Гю напряглось, словно туго натянутая струна, готовая в любой момент лопнуть. Хотелось закричать, прогнать Су Бона проклятиями, обрушить на него весь свой гнев и отчаяние. Но слова застревали в горле, словно ком из ледяной воды. Страх сковал его, лишив даже возможности дышать. Он чувствовал, как холодный пот покрывает его кожу, как каждый мускул в его теле напряжен до предела, готов к бегству, к сопротивлению, но одновременно и парализованный ужасом перед неизбежным. Он застыл на месте, не смея пошевелиться, словно завороженный, лишь наблюдая, как тень Су Бона приближается. Парень выглянул из-за угла, и его сердце сделало сальто от страха. Су Бон стоял на пороге подвала, его взгляд был полон странной радости, как у ребенка, которому подарили игрушку. – Доброе утречко, солнышко, – произнес он с изощренной мягкостью, словно собирался обнять кого-то дорогого. Однако, вместо этого нежного жеста, его слова звучали как предвестник беды. В мерцании тусклого света Нам Гю заметил изменения, произошедшие с Су Боном. На его тонких, элегантных руках, которые были столь же опасными, сколь и прекрасными, красовались медицинские перчатки голубого цвета. Цвет, который мог бы подойти для дружелюбного врача, теперь же выглядел кощунственно, так как намекал на предстоящие страдания. Су Бон, по-прежнему игриво раскачиваясь, будто подготавливаясь к какому-то представлению, начал плавными движениями выводить носком ботинка круг на голом, холодном бетоне. Каждое его движение было проникнуто лукавством, словно он тщательно планировал свой следующий шаг, наслаждаясь каждым мгновением. – Я тут кое-что понял, – произнес Су Бон, его голос был полон детской невинности, что только добавляло чувства тревоги. Он приподнял голову и сосредоточился на Нам Гю, в его темных глазах весело блестела искра, полная тёмного предвкушения. – Мне так понравилось, как ты плачешь… – эти слова разложились в воздухе, как ядовитый дым, окутывая пространство и заполняя его жгучей аурой страха. Слова его будто бы были завершающим штрихом к картине, в которой Нам Гю был неотъемлемой частью — жертвой, кричащей в безмолвии подвала. Тело Нам Гю было охвачено холодным ужасом, от которого прошла неприятная дрожь. Он чувствовал, как его отказ от борьбы был вознагражден болезненной остротой. Его язык, все еще чувствующий боль, с трудом произнес – Не вздумай… Звуки выходили шепеляво, как тлеющие угли, сквозь которые проходила крошечная искорка надежды. В глазах Су Бона читался интригующий интерес, как будто он размышлял о стремлении запугать и изломать Нам Гю еще дальше. Сейчас, когда Су Бон подошел ближе, Нам Гю чувствовал, как страх пронизывает его от макушки до пят. Мельчайшие детали не ускользали от его внимания: игру света и тени на стенах, врастающие в бетон трещины, и даже капли влаги, стекающие по голым стенам, создавая атмосферу абсолютной безысходности. Каждая секунда, проведенная в этом мрачном подвале, тянулась как вечность. Мысли о том, что с ним произойдет в этот раз, сводили его с ума. Он не знал, что именно задумал Су Бон, и это было самым страшным. Каждое мгновение ожидания напоминало о специальной подготовке к чему-то ужасному. Нам Гю понимал: эта пытка может быть еще более изощренной, чем все предыдущие, и количество боли он будет ощущать сейчас нарастало в его воображении, как тяжелая волна, поднимающаяся над головой. В тёмной комнате царил напряженный воздух, а когда Су Бон приблизился, этот воздух казался еще более удушающим. Нам Гю был готов к худшему и лишь надеялся, что его хрупкая надежда когда-нибудь станет реальностью, но сейчас он оставался пленником в мире страха, который строил Су Бон вокруг него. Су Бон хихикнул, звук, похожий на скрип ржавой двери, раздался в тишине подвала. Он подошел к рабочему столу, на котором в беспорядке лежали инструменты – инструменты пыток, замаскированные под рабочий инвентарь. Его руки, одетые в голубые перчатки, опустились на столешницу, пальцы слегка касаясь блестящих деревянной поверхностей. Он склонился над столом, словно завороженный, рассматривая свой арсенал. – Прости… – начал Су Бон, его голос был неестественно тихим, почти шепотом, – но мое мнение чутка превышает твоего, – добавил он, и в его голосе проскользнула нотка фальшивой печали. Но это было лишь притворство. За его спиной, в отражении висящей на стене пилы, блестящей, будто ей еще ни разу не льзовались, Нам Гю увидел широкую улыбку, которая больше походила на оскал хищника, предвкушающего трапезу. Эта улыбка не оставляла никакого сомнения в истинных намерениях Су Бона. Взгляд Нам Гю невольно зацепился за скальпель, блестящий и острый, словно лезвие бритвы. Этот инструмент, предназначенный для спасения жизней, в руках Су Бона превращался в орудие пыток. Су Бон заметил это, его взгляд метнулся к Нам Гю, потом вернулся к скальпелю. Он взял его, медленно, словно неживой, его пальцы скользили по холодной стали. Этот жест, казалось, растянулся на целую вечность, накаляя напряжение до предела. Су Бон снова повернулся к Нам Гю, держа скальпель так, словно это не хирургический инструмент, а символ его власти и всемогущества. Его лицо изменилось. Исчезла наигранная грусть, её сменило выражение безумной сосредоточенности, извращенной одержимости. В этот момент Су Бон в глазах Нам гю предстал не просто человеком, а воплощением безумия, сошедшим с ума хирургом, жаждущим проводить свои изощренные, чудовищные опыты на живом человеке. Су Бон, зажав блестящий скальпель между зубами, начал медленно приближаться к Нам Гю. Шаг за шагом, с мерным, почти ритуальным спокойствием, он сокращал дистанцию, превращая каждый свой шаг в ужасающий такт медленного смертельного вальса. Нам Гю с ужасом наблюдал за этим медленным шествием, чувствуя, как холод пронизывает его до самого костного мозга. Он хотел исчезнуть, провалиться сквозь землю, телепортироваться в любое другое место на свете, лишь бы избежать этой ужасающей встречи, этого неизбежного контакта с безумием Су Бона. Он представлял себе абсолютно любой вариант избавления от сегодняшней страшной реальности — испарение в воздухе, внезапное появление на другом конце земли — все что угодно, только не это. Но он был бессилен, заперт в этой бетонной клетке, лишенный возможности сбежать от своего мучителя. Он не мог знать, что Су Бон задумал сделать с этим скальпелем, и именно это невежество и беззащитность терзали его сильнее всего. – Н… нет… ло… лохай… меня! – выдохнул Нам Гю, пытаясь говорить своим поврежденным языком. Слова вырывались с трудом, искаженные болью и страхом. Каждое слово было болезненным ударом, напоминая о прошедшей пытке. Он с трудом собирал слова, как осколки битого зеркала, пытаясь собрать их в смысловое целое, в мольбу о милости. Его новая попытка защититься от надвигающейся пытки казалась абсолютно бесполезной, смехотворно безнадежной. Су Бон видел это, его глаза сверкают издевательским удовлетворением. Для него страх и отчаяние Нам Гю – это лишь часть игры, часть удовольствия. Нам Гю не видит в этой ситуации ничего смешного, он был готов драться, сопротивляться до последнего вздоха. Он не допустит, чтобы вчерашний кошмар повторился. Он принял решение – на этот раз он будет бороться. Но он знал, что шансы его на спасение ничтожно малы. Как только Су Бон сократил дистанцию до метра, Нам Гю, собрав последние остатки сил, действовал инстинктивно. Внезапным, отчаянным рывком он ударил Су Бона в живот. Фиолетовый согнулся, стиснув зубы, в которых все ещё блестел скальпель. Боль была неожиданной, резкой, выбивающей из равновесия. Этим мгновением Нам Гю воспользовался – он схватился за рукоять скальпеля, пытаясь вырвать его изо рта Су Бона. Но тот крепко держал оружие, не желая отдавать его. Су Бон поднял голову, его лицо перекосило от боли и ярости. Нам Гю, все ещё цепляясь за скальпель, второй рукой начал отталкивать голову Су Бона, стараясь вырвать лезвие. Но Су Бон, предвкушая дальнейшую игру, резко дернул головой, крутанув ею в сторону руки Нам Гю, которая толкала его лицо. Скальпель, вырвавшись из ослабевшей хватки Нам Гю, с ужасающим хрустом вонзился в его руку. Кровь хлынула мгновенно, заливая пальцы. Нам Гю отшатнулся, теряя равновесие. Он споткнулся о цепь, сковывающую его ногу, и рухнул на холодный бетонный пол подвала. Боль пронзила его руку, а вместе с ней — ужас. Кровь растекалась по полу, оставляя кровавый след, он смотрел на неё, чувствуя, как нарастает паника. Он понимал – сейчас его ждёт настоящий ад. Все его жалкие попытки сопротивления потерпели крах, и теперь он остался один на один со своим палачом, абсолютно беззащитный перед лицом предстоящих, невообразимых пыток. Перед глазами поплыло от боли и нарастающего страха. Его тело сотрясали судороги, а в голове пронеслась лишь одна, ледяная мысль "Это конец". Ярость, кипящая лава, заполнила вены Су Бона. Он быстро приблизился к упавшему Нам Гю, нависая над ним как хищная птица над своей добычей. Резким, жестоким движением он пнул Нам Гю в грудь. Брюнет рухнул на спину, издав болезненный стон. Су Бон оседлал его, словно конкистадор завоёванную землю, и свободной рукой грубо схватил Нам Гю за окровавленное запястье, подняв руку ближе к своему лицу. Нам Гю, стиснув зубы, пытался вырвать руку, продолжая бороться, цепляясь за последнюю крупицу надежды на спасение. Но хватка Су Бона была железной, несокрушимой, сильнее ослабевшего тела Нам Гю. Су Бон поднес окровавленное запястье к своему лицу, вдыхая запах крови, стекающей по гладкой коже брюнета. Затем, медленно, с наслаждением, он слизал бордовую жидкость с руки Нам Гю, проводя языком от локтя до самой раны. Нам Гю, шокированный этим неожиданным, зверским действием, на мгновение замер, переставая дёргать рукой. Он наблюдал за Су Боном, искренне не понимая, зачем и почему тот это делает. Этот акт казался настолько выходящим за рамки привычного понимания насилия, настолько странным и извращённым, что Нам Гю потерял способность сопротивляться. Су Бон, обхватив губами кровавое отверстие на запястье Нам Гю, ощутил металлический привкус крови во рту. Его лицо покраснело от странного, болезненного удовольствия. Нам Гю, всё ещё пребывающий в шоке, не сопротивлялся. Сейчас ему не причиняли боль, а, напротив, склизкий язык Су Бона, словно ласковый, снимал острую боль, оставляя после себя странное, пугающее чувство онемения. Он продолжал наблюдать за Су Боном, пытаясь понять логику этого безумия, понять природу этого зверского, но в то же время, парадоксально нежного, акта. Нам Гю тяжело дышал, когда Су Бон, наконец, отстранил губы от его раны. Губы Су Бона были алые, как будто накрашены кроваво-красной помадой – яркий контраст к его фиолетовым волосам. Су Бон тоже тяжело дышал, его горячее дыхание обдало руку Нам Гю, вызвав по телу брюнета волну странного, неприятного мандража, перемешанного с чем-то, что можно было назвать… облегчением? Но это спокойствие было недолгим. Су Бон достал из бокового кармана своих джинсов наручники. Быстрым, точным движением он перехватил вторую руку Нам Гю и приковал её к тому же месту, к которому была прикреплена цепь, сковывающая его ногу. Держатель наручников находился достаточно высоко, так что руки Нам Гю оказались подняты над головой, в неестественном, болезненном положении. Парень снова погрузился в чёрную, липкую панику, истерично дёргаясь и пытаясь освободиться от оков. Его тело корчилось от отчаяния и бессилия. Су Бон, словно напоминание о продолжающейся игре, простым движением вытащил скальпель изо рта, освобождая руки. В тот же миг, он грубо оттянул одежду Нам Гю, оголив его бархатную кожу. Скальпель снова оказался в правой руке Су Бона. Он держал его словно ручку, и, наклонившись над телом Нам Гю, без тени колебания, без единой эмоции на лице, принялся вырезать одну и ту же фразу десятки раз по его груди. Тонкие, кровавые линии, словно шрамы, покрывали кожу Нам Гю, повторяя снова и снова слова: "I love you". Каждая линия была прорезана с ледяным спокойствием, с жуткой, пугающей точностью. Воздух наполнился запахом крови и металлическим скрипом скальпеля. Поначалу Нам Гю лишь шипел, как змея, чувствуя, как лезвие скальпеля царапает его кожу. Эти царапины не причиняли нестерпимой боли, скорее, это было похоже на неприятное ощущение, словно кошка выводила надписи своими когтями. Ощущение было утомительным, изматывающим, каждое новое повторение фразы – это новый укол боли, новый толчок в бездну отчаяния. Надписи покрыли всю его грудь, образуя причудливый, кровавый узор. Тонкие струйки крови медленно стекали по коже, соединяясь в ручейки, и капали на бетонный пол с одинаковой периодичностью, словно метроном задавал темп безумному музыканту. Су Бон остановился и выпрямился, разглядывая свою работу с гордым, самодовольным выражением лица. Но это было не все. Он не увидел желаемого – слез, признака полной покорности. Су Бон встал, грубо схватил Нам Гю за ногу. Нам Гю продолжал сопротивляться, но силы его убывали с каждой минутой, давая все большее преимущество Су Бону. Фиолетовый, без труда подняв ногу Нам Гю, сел рядом, держа её на весу. Затем, снова не колеблясь, он вонзил скальпель в заднюю часть бедра Нам Гю, сделав глубокий, ужасающий разрез. Кровь хлынула мгновенно, заливая кожу. Но Су Бон на этом не остановился. Он отбросил скальпель в сторону, туда, где Нам Гю не мог его достать, и медленно, с садистским наслаждением, начал погружать пальцы в глубокую, кровоточащую рану. Нам Гю закричал, срывая голос. Нестерпимая боль пронзила его тело. Наконец, на его глазах проступили долгожданные слезы. Но это были не слезы покорности, а слезы отчаяния, боли, бессилия перед лицом абсолютного, всепоглощающего ужаса. Ощущение пальцев в ране напоминало копошащихся червяков, Су бон наблюдал за стекающей солёной водой на лице Нам гю, за гримасами боли и страдания сам в свою очередь голубоглазый улыбался, наслаждался тем что Нам гю больно. Су Бон, вытащив окровавленные пальцы из раны, с извращённым артистизмом вытер их о голую грудь Нам Гю, словно кистью рисуя большое, неровное сердце поверх кровавых надписей. Этот жест, полный издевательского, болезненного символизма, стал еще одним ударом по и без того разрушенной психике Нам Гю. Су Бон отпустил ногу и выпрямился, окидывая взглядом свою работу. На его лице играла самодовольная улыбка. Затем он подошел к рабочему столу, открыл ящик, где в прошлый раз брал спирт, но на этот раз достал тюбик медицинского клея. Он вернулся к тяжело дышащему Нам Гю, который не переставая плакал, уже не от боли, а от безысходности, от осознания своей полной беспомощности. – Я, кажется, немного перестарался, – произнес Су Бон ехидным тоном, – рана получилась слишком большой. Нужно её подлатать. Помочь тебе? Нам Гю сквозь слезы понимал, что умирать от потери крови он не хочет. Поэтому, собрав последние силы, он прохрипел: – Да… Слова вырывались с трудом, больше похожие на болезненный стон. Су Бон улыбнулся и грубо перевернул Нам Гю на живот. Скованные руки Нам Гю перекрестились, и его буквально вывернуло в неестественной позе, причиняя новую волну боли. Су Бон взял раненую ногу и раздвинул края глубокого разреза. Зубами он открыл тюбик с медицинским клеем и, не жалея, залил всю рану едкой жидкостью. Затем он крепко сжал края раны. Ногу Нам Гю начало невыносимо печь, и он снова закричал, его крик эхом разнесся по подвалу, полный боли, отчаяния и безысходности. Это был крик сломленного человека, крик души, разрываемой на части. Су Бон, видимо, достаточно насладившись страданиями Нам Гю, снял с рук окровавленные перчатки. Раньше латекс был цвета чистого неба, теперь же перчатки больше напоминали атрибут мясника, пропитанные багряной влагой. С безразличным видом Су Бон бросил их в мусорное ведро. Подняв с пола скальпель, он небрежно кинул его на стол, затем снова повернулся к Нам Гю. Из другого кармана он достал небольшой ключ и, нагнувшись, отпер наручники, освобождая руки парня. Ключ исчез в том же кармане, словно фокусник спрятал свой магический инструмент. Су Бон, освободив руки Нам Гю, молча наблюдал, как тот пытается пошевелить затекшими, истерзанными конечностями. Мышцы Нам Гю горели огнём, тело сотрясала крупная дрожь. Боль от раны на бедре пульсировала, отдаваясь тупыми толчками в висках. Он попытался сесть, но резкая боль пронзила его, и он снова рухнул на холодный бетон. В голове вихрем проносились мысли – обрывки воспоминаний, страшные образы происходящего. Он чувствовал себя абсолютно сломленным, разбитым, униженным. Не только физически, но и морально. Чувство стыда жгло его изнутри, смешиваясь с болью, страхом и безысходностью. Слезы бежали по его лицу, оставляя соленые дорожки на коже. Ему хотелось кричать, но горло сжимал спазм, не позволяя издать ни звука. Он чувствовал себя маленьким, загнанным зверьком в лапах беспощадного хищника. Мысль о том, что это может повториться снова и снова, наполняла его невыносимым ужасом. Мир вокруг начал расплываться, звуки стали приглушенными, дальними. Сознание помутилось, и последнее, что он почувствовал, прежде чем провалиться в темноту, – это холодный, твердый бетон под своим израненным телом. Су Бон, не говоря ни слова, покинул подвал, оставив Нам Гю лежать в темноте, на холодном бетонном полу, среди собственной крови и боли. Дверь захлопнулась с глухим стуком, словно поставив точку в этом акте жестокости. Тишина, нарушаемая лишь тихим стоном и прерывистым дыханием Нам Гю, наполнила подвал, превратив его в камеру пыток, где единственным узником была его сломленная душа.