Ты будешь моим.

Пробуждение было резким и болезненным. Холодный, сырой воздух подвала обжег легкие, а бетонные стены, словно тиски, сдавили сознание. Нам гю резко сел на край кровати, и перед глазами все поплыло – темные пятна заплясали в такт пульсирующей боли в голове. Побочный эффект удара, ничего нового. Но сейчас это было неважно. Взгляд Нам гю приковал металлический браслет на его лодыжке, от которого тянулась толстая цепь, исчезающая во тьме у стены. Мир вокруг сузился до размеров этого браслета, до тяжести цепи, сковывающей движения. Голова гудела, мысли путались, превращаясь в бессвязный поток страха. Где он? Как он сюда попал? Что с ним будет дальше? Вопросы без ответов эхом отдавались в сознании, усиливая нарастающую панику. Дыхание стало прерывистым, частым, сердце колотилось в груди с такой силой, будто хотело вырваться наружу. Глаза лихорадочно шарили по темноте, цепляясь за каждый неясный силуэт, отчаянно ища хоть что-то, что могло бы помочь, спасти, вырвать из этого кошмара. Но в пределах досягаемости была только кровать. Дальше не пускала цепь, да и кромешная тьма, окутывавшая подвал, скрывала все, что могло находиться за пределами этого крошечного островка света. Паника, словно ядовитый плющ, оплетала его все сильнее, с каждой секундой сдавливая горло, лишая возможности дышать, мыслить, действовать. Он был в ловушке, один на один со своим страхом, в этом холодном, сыром подвале, который казался ему преддверием ада. Громкий скрип где-то сверху вырвал Нам гю из оцепенения. За скрипом послышались быстрые, торопливые шаги, спускающиеся по ступенькам. Внезапно вспыхнул свет, ослепив Нам гю. Он зажмурился, пытаясь привыкнуть к резкой смене освещения. Перед глазами все еще плясали темные пятна, мешая разглядеть, кто стоит перед ним. Он видел лишь смутный силуэт – высокого, худощавого парня, в руках которого что-то поблескивало. Присмотревшись, Нам гю с ужасом понял, что это молоток. Зрение постепенно прояснилось, и в этот момент ужас ледяной волной захлестнул Нам гю. Он узнал этого парня. Широкая, почти маниакальная улыбка, горящие каким-то нездоровым огнем глаза… Это был его новый «друг». Тот самый, с которым он так беззаботно проводил время всего несколько часов назад. – Ты уже проснулся, – произнес парень, и его голос, ранее казавшийся таким приятным, теперь звучал зловеще. Он смотрел на Нам гю влюбленным взглядом, но в этом взгляде не было тепла, только холодный, пугающий блеск одержимости. Мир вокруг Нам гю рухнул окончательно. Он попал в ловушку, расставленную тем, кому он доверился. Паника, которую он сдерживал с таким трудом, вырвалась наружу, захлестывая его с головой. Разум Нам гю отказывался верить в происходящее. Человек, с которым он делил парту с начальной школы, с которым ел в одной столовой, смеялся над одними шутками, сейчас стоял над ним, сжимая в руке молоток, словно орудие пытки. Страх, сковавший Нам гю, начал трансформироваться в жгучую, обжигающую ярость. – Ты сумасшедший!? – закричал он, срывая голос, слова вырывались из него с хрипом, словно выталкиваемые взрывом эмоций. – Что здесь происходит!? Что я тут делаю!? А что *ТЫ* тут делаешь!? Обида, страх, злость – все смешалось в один ядовитый коктейль, захлестнув Нам гю с головой. Он чувствовал, как дрожит от напряжения все тело, как пульсирует кровь в висках. – Сейчас же выпусти меня, конченое ты создание! – выкрикнул он, не в силах сдержать поток ярости. Улыбка, еще недавно сиявшая на лице Су бона, начала медленно таять, словно снег под лучами весеннего солнца. Глаза потускнели, в них погас тот нездоровый огонек. Но Нам гю не собирался останавливаться. – Сука, чтоб ты сдох, ебанутый ублюдок! – прорычал он, захлебываясь от гнева. – Блять, гори адским огнем, тварь! – Ай-ай-ай… – прошептал Су бон, его голос, только что полный радости и возбуждения, теперь звучал пустым и безжизненным. Словно кто-то выключил свет внутри него, оставив лишь холодную, темную пустоту. – Нельзя такие слова говорить… Он медленно повернулся к Нам гю спиной, и его фигура, освещенная единственной лампочкой, казалась зловещей и угрожающей. – За такое поведение… тебя нужно наказать, – произнес он, и в его голосе, полном печали и разочарования, послышались леденящие кровь нотки. Эти слова прозвучали еще страшнее, чем крик, чем угроза. Они предвещали что-то ужасное, неотвратимое. – Может, я сломаю тебе челюсть, чтобы не слышать такого больше? – добавил Су бон, глядя на Нам гю через плечо. Его лицо было наполовину скрыто в тени, но голубые глаза горели ярким, нечеловеческим блеском. Блеском предвкушения. – Нет… – пробормотал Су бон, словно разговаривая сам с собой, и снова отвернулся от Нам гю. – Как ты тогда сможешь… есть… – его голос становился все тише и тише, пока не превратился в едва слышный шепот. – …и целовать меня… Он прижал руку к щеке, и в его глазах снова вспыхнул тот нездоровый огонек, а на лице расплылась жуткая, хищная улыбка. – Что ты вообще такое!? – продолжал кричать Нам гю, в отчаянии вглядываясь в спину Су бона, пытаясь найти в нем хоть что-то человеческое, хоть каплю разума. Но видел лишь искаженную гримасу безумия. – Давай я тебе проколю язык? – внезапно предложил Су бон, обернувшись к Нам гю. Его голос звучал так сладко и нежно, что у Нам гю перевернулся желудок. Как он может говорить о таком… *таким* голосом? Этот диссонанс между словами и интонацией, между ужасом ситуации и безмятежностью в голосе Су бона, был настолько пугающим, что Нам гю застыл на месте, парализованный страхом. Сумасшествие Су бона было уже не предположением, а фактом. Фактом, от которого кровь стыла в жилах. Он был в ловушке, в полной власти психопата, и от этой мысли по телу пробежала дрожь. – Псих… – прошептал Нам гю дрожащим голосом, не отрывая взгляда от своего бывшего друга. – Псих! – повторил он громче, отчаянно прижимаясь спиной к холодной бетонной стене, словно надеясь, что она сможет защитить его, поглотить, спрятать от этого кошмара. Су бона позабавил этот страх, застывший в красивых карих глазах Нам гю. Он неспешно подошел к тумбочке в углу подвала и взял с нее первый попавшийся гвоздь и плоскогубцы. Только сейчас Нам гю заметил, что тумбочка завалена инструментами: ножи, отвертки, дрель, огромная пила по дереву… В любой другой ситуации он бы не обратил на это внимания, списав все на увлечение Су бона каким-нибудь рукоделием. Но сейчас, в этом холодном, сыром подвале, эти инструменты выглядели как орудия пыток, предназначенные для него. От этого зрелища кровь застыла в жилах, дыхание перехватило, а паника, которую он пытался подавить, словно змия проникла в сердце брюнета, превращаясь в леденящий ужас. Он был игрушкой в руках безумца, и от этой мысли хотелось кричать, но голос пропал, застряв где-то в пересохшем горле. Су бон, словно хищный зверь, крадущийся к своей жертве, медленно приближался к забившемуся в угол Нам гю. Брюнет, дрожа от страха, напоминал загнанного в ловушку зайца. Внезапно Су бон бросился на него. Нам гю отчаянно сопротивлялся, пытаясь отбиться ослабевшими руками. Но страх, усталость и последствия вчерашнего удара сделали свое дело – в самый ответственный момент руки превратились в вату. Голубоглазый без особого труда отбил слабые удары и повалил Нам гю на землю лицом вниз. Вдавив ногу в спину брюнета, Су бон полностью лишил его возможности двигаться. Только сейчас Нам гю осознал, что Су бон обут в тяжелые, массивные ботинки. Это осознание пришло вместе с адской болью, пронзившей ладони, на которые давил ботинок Су бона. Но это было только начало. Не ослабляя давления на руки, Су бон встал на второе колено, зажал гвоздь в зубах и начал силой разжимать челюсти Нам гю. Брюнет отчаянно сопротивлялся, извивался, пытался вырваться, но тщетно. У Су бона получилось. Действуя быстро и безжалостно, он схватил плоскогубцами язык Нам гю и сжал его мертвой хваткой. Мир взорвался болью. Нам гю закричал, насколько позволяла ситуация, но крик превратился в глухой, сдавленный хрип. Боль была невыносимой, пульсирующей, разрывающей ткани. Но Су бон был непреклонен. Достав гвоздь изо рта, он без тени сомнения начал протыкать им захваченный плоскогубцами язык Нам гю. Кровь хлынула изо рта, смешиваясь со слезами, которые ручьем текли по щекам Нам гю. Боль отдавала в виски, в голову, во все тело. Тупой гвоздь не протыкал, а разрывал плоть, вызывая новую волну невыносимой боли. Рот Нам гю наполнился кровью и солеными слезами. Он захлебывался, задыхался, неистово кричал, но крик быстро превратился в хрип, прерывающийся всхлипами. Когда плоть наконец поддалась, и гвоздь прошел насквозь, Нам гю не успел даже вздохнуть, как Су бон резко выдернул его с противоположной стороны. Шляпка гвоздя оставила в языке огромную, зияющую, кровоточащую дыру. Освободившись от хватки Су бона, Нам гю судорожно вздохнул и сел на колени, прижимая ладони ко рту. На коже остались глубокие следы от ботинок Су бона. Руки мгновенно испачкались в крови, которая густыми каплями стекала с локтей на холодный бетонный пол. Язык онемел, но во рту бушевало пламя, словно он только что проглотил раскаленные угли. Су бон, наблюдая за этой жалкой картиной, за беззащитностью и слабостью Нам гю, почувствовал волну возбуждения. Внизу живота завязался тугой узел. Он был готов прямо сейчас наброситься на Нам гю, овладеть им, используя кровоточащую рану в языке. Но эта безумная идея быстро угасла – отверстие было слишком маленьким. Даже два пальца вряд ли смогли бы туда проникнуть. Разочарованно вздохнув, Су бон вытер руки о тряпку, стирая следы крови. Его взгляд, все такой же безумный, был прикован к Нам гю. – Усвоил урок? – спросил он, и его голос, несмотря на мягкость, звучал как приговор. Нам гю медленно поднял на него широко распахнутые, полные слез глаза. Он хотел ответить, послать Су бона куда подальше, выплеснуть всю свою ярость и боль. Но внутренний голос, голос разума, кричал об опасности. Он понимал, что любое неосторожное слово, любой выпад может спровоцировать новую вспышку безумия. Поэтому он лишь молча, дрожа всем телом, аккуратно кивнул. Страх сковал его, лишив воли, превратив в безвольную марионетку в руках безумца. Увидев слабый кивок, Су бон довольно улыбнулся и сделал шаг к Нам гю. Брюнет вздрогнул и инстинктивно отшатнулся, пытаясь отползти подальше, но уперся спиной в холодную стену. Су бон продолжал приближаться, и Нам гю, готовясь к новой вспышке агрессии, выставил вперед дрожащую, окровавленную руку, пытаясь хоть как-то защититься. Но, к его удивлению, Су бон не стал нападать. Он опустился рядом с Нам гю и нежно обнял его, ласково поглаживая по голове. – Ну все, все… Тише… – прошептал он успокаивающим голосом, и, наклонившись, нежно поцеловал Нам гю в висок. Эта внезапная ласка, такая неожиданная после всего произошедшего, вызвала у Нам гю еще больший ужас. Только что этот человек издевался над ним, причинял невыносимую боль, а теперь обнимает и успокаивает, словно ничего не произошло. Мысль о том, что Су бон не просто псих, а совершенно невменяемый, окончательно закрепилась в сознании Нам гю. Он замер в объятиях Су бона, не смея шевельнуться, боясь спровоцировать новый приступ безумия. В голове царил хаос, смесь боли, страха и полного непонимания происходящего. Су бон, словно не замечая ужаса в глазах Нам гю, продолжал вести себя так, будто все происходящее было совершенно нормальным. Отстранившись от брюнета, он мягко произнес: – Скажи что-нибудь. Нам гю молчал, не в силах вымолвить ни слова. Боль пульсировала во рту, язык онемел, и все, что он мог из себя выдавить, – это тихий, сдавленный хрип. – А, точно, – разочарованно протянул Су бон, – еще пару дней я не услышу твоего чарующего голоса. Он поднялся с пола и направился к тумбочке с инструментами. Нам гю зажмурился, ожидая новой волны боли, новых издевательств. Но на этот раз Су бон вернулся не с орудием пытки, а с бутылкой спирта и бинтом, намотанным на большой палец левой руки. – Открой ротик, – ласково произнес Су бон, снова садясь рядом с Нам гю. – Залечим твою ранку. Нам гю с опаской посмотрел на него и неохотно приоткрыл рот. Су бон аккуратно вставил ему в рот перебинтованный палец, открыл бутылку со спиртом и начал поливать кровоточащую рану на языке. Жжение было адским. Нам гю закашлялся, рефлекторно пытаясь закрыть рот, но палец Су бона не давал ему этого сделать. Небольшое количество спирта попало в горло, обжигая пищевод. Нам гю замычал, судорожно хватая ртом воздух, кашель перешел в сдавленные хрипы. Обработав рану, Су бон вынул палец. Бинт был пропитан кровью и слюной Нам гю. Су бон с какой-то странной нежностью смотрел на окровавленный бинт, а затем на испуганного и измученного Нам гю. В его глазах плясало безумие, делая его похожим на хищника, наслаждающегося страданиями своей жертвы. Наконец кашель прекратился, но жжение во рту и горле не утихало. Каждый вдох отдавался хрипом в груди. Су бон поднялся с пола и, глядя на Нам гю, произнес: – Я пойду тебе покушать приготовлю, отдыхай пока. С этими словами он направился к лестнице и вышел из подвала, оставив Нам гю одного в темноте. Щелчок выключателя – и подвал погрузился во мрак. Захлопнувшаяся дверь отрезала Нам гю от внешнего мира, оставив его наедине со страхом и болью. Он сидел на холодном бетонном полу, прислушиваясь к тишине, и чувствовал себя совершенно опустошенным. Где он? В подвале Су бона, это он знал. Но где находится этот подвал? Сколько ему еще придется оставаться в этом ужасном месте, в плену у безумца? Ответы на эти вопросы оставались за завесой неизвестности, усиливая и без того невыносимое чувство безысходности. Каждый шорох, каждый скрип казался ему предвестником возвращения Су бона, и от этого сердце сжималось от ужаса. Измученный и отчаявшийся, Нам гю попытался освободиться. Он дергал браслет на ноге, пытаясь разорвать цепь, но все было тщетно. Звон металла разрезал тишину подвала, отдавался болью в гудящей голове. Нога ныла, силы быстро иссякали, а браслет даже не шелохнулся. Осознав бесполезность своих усилий, Нам гю сдался. Он перебрался с холодного пола на кровать и, опирая локти в колени, упал лицом в ладони. Из глаз снова хлынули слезы, а в голове билась одна-единственная мысль: «Почему именно я!? За что!?». Он упал на кровать, словно мешок с картошкой, уставившись заплаканными глазами в потолок. Мысли путались, боль пульсировала во рту, а страх сковывал все тело. Он ждал возвращения Су бона. Эта мысль внезапно пронзила его сознание. Ждет? Зачем? От этого осознания стало еще страшнее. Что принесет с собой возвращение фиолетоволосого безумца? Новые издевательства? Или что-то еще более ужасное? Неизвестность давила на него, усиливая и без того невыносимое напряжение. Время тянулось бесконечно. Нам гю потерял счет минутам, часам. Он лежал на кровати, застыв в каком-то полузабытьи, и не знал, сколько прошло времени – несколько минут или целая вечность. Тишину подвала нарушил скрип открывающейся двери. Вместе со светом в помещение ворвался аппетитный запах овсяной каши, сваренной на молоке. Нам гю поднял глаза и увидел Су бона, стоящего у лестницы с тарелкой каши и кружкой чая в руках. Су бон подошел к кровати и сел рядом с Нам гю. Поставив тарелку себе на колени, он зачерпнул ложкой овсянку и поднес ее ко рту брюнета. Несмотря на голод, Нам гю колебался. Есть из рук человека, который только что издевался над ним, было страшно. Но голод взял свое. Набравшись смелости, он приоткрыл рот и обхватил ложку губами. Каша была прохладной. Из-за раненого и обожженного спиртом языка Нам гю почти не чувствовал ее вкуса. Но, к счастью, и боли почти не было – каша была жидкой и легко проходила через поврежденный язык. Проглотив первую ложку, Нам гю с опаской посмотрел на Су бона. – Молодец, солнышко, – ласково произнес Су бон, набирая новую порцию каши и снова поднося ее к губам Нам гю. Эта странная смесь заботы и жестокости еще больше пугала Нам гю. Он чувствовал себя загнанным зверем, не понимающим правил игры, установленных его безумным тюремщиком. Каждый жест, каждое слово Су бона вызывало в нем смесь страха, отвращения и непонятного, пугающего ожидания. Тарелка с кашей быстро опустела, немного утолив острый голод. Су бон взял кружку с чаем и поднес ее к губам Нам гю. Брюнет осторожно, придерживая кружку рукой, сделал небольшой глоток. Прохладный чай приятно обжег обожженный язык, смывая остатки каши. Стало немного легче. Его никто не кормил с ложечки с самого детства, и эта странная забота со стороны Су бона вызывала смешанные чувства – отвращение, страх и какую-то непонятную, тревожную зависимость. Он понимал, что сопротивляться этому безумцу – себе дороже. Когда кружка опустела, Су бон поставил ее вместе с тарелкой на пол и, ласково погладив Нам гю по голове, произнес: – Это было так сложно? Веди себя правильно, и все будет хорошо. На его лице играла мягкая улыбка, но в глазах по-прежнему таилось безумие. Эти слова, сказанные таким тоном, звучали как угроза, завуалированная под заботу. Нам гю молчал, боясь нарушить хрупкое равновесие, которое установилось между ним и его мучителем. Он понимал, что находится в полной власти этого человека, и от его прихоти зависит его жизнь. Су бон притянул Нам гю к себе и обнял, нежно поглаживая его по спине. Казалось бы, этот жест уже повторялся, но в этот раз Нам гю почувствовал что-то зловещее, какую-то скрытую угрозу, исходящую от этих объятий. Внезапно руки Су бона скользнули под его футболку, и паника вновь захлестнула Нам гю с головой. Он попытался оттолкнуть фиолетоволосого, вырваться из его объятий, но безуспешно. Су бон держал его крепко, не давая ни малейшего шанса на освобождение. Прикосновения становились все более откровенными, интимными. Су бон давно жаждал обладать этим телом, и сейчас, чувствуя Нам гю в своей власти, он едва сдерживал возбуждение. Беспомощность жертвы только разжигала его. Нам гю попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип: – ..Ере..ань... – пытался он произнести «Перестань!», но большинство звуков застряло в пересохшем горле. Он продолжал отчаянно вырываться, но Су бон был слишком силен. Горячее дыхание фиолетоволосого обжигало шею и уши Нам гю, усиливая ужас и отчаяние. Он чувствовал себя пойманной птицей в когтях хищника, и понимал, что в этой ситуации он совершенно беспомощен. Нам гю продолжал отчаянно сопротивляться, пытаясь урезонить своего мучителя, но слова застревали в горле, тонули в нарастающей волне боли и ужаса. Он мог лишь хрипеть, плакать и пытаться вырваться из железной хватки Су бона, но все было тщетно. Су бон, опьяненный своей властью над Нам гю, становился все более напористым. Его руки уже не просто гладили спину под футболкой, а жадно исследовали тело, щупали каждую косточку, каждую мышцу, словно пытаясь насытиться прикосновениями к столь желанной плоти. Он терся носом об ухо Нам гю, прижимался к нему всем телом, но простых прикосновений было недостаточно. Он жаждал большего, жаждал полного подчинения, полного обладания. В нем бушевал пожар, который могли погасить только слезы и мольбы Нам гю, сломленного и униженного. Каждый всхлип, каждый судорожный вдох жертвы лишь подливал масла в огонь его безумия. Нам гю отчаянно бил Су бона по спине, словно надеясь достучаться до того доброго и заботливого парня, с которым он познакомился совсем недавно. Он пытался вырваться из кошмара, вернуть иллюзию нормальности, но все было бесполезно. Перед ним был безжалостный маньяк, скрывающийся под маской милого и дружелюбного человека. Внезапно Су бон облизал горячее ухо Нам гю. Его склизкий язык, похожий на слизня, медленно прошелся по всей ушной раковине, оставляя за собой мокрый след слюны. На долю секунды он отпустил Нам гю, но лишь для того, чтобы опрокинуть его на кровать и схватить за горло. Пальцы сжались, перекрывая доступ воздуха. Испуганный Нам гю судорожно схватился за руки Су бона, пытаясь ослабить хватку. Су бон, сидя между ног парня, вжимался пахом в его ягодицы, наслаждаясь его беспомощностью и страхом. В глазах Нам гю застыл ужас. Он задыхался, мир вокруг расплывался, а в голове пульсировала только одна мысль: "Это конец". Каждый удар сердца отдавался в висках Нам гю оглушительным стуком. Воздуха катастрофически не хватало, легкие горели огнем, а перед глазами плясали черные точки. Он пытался разжать стальную хватку на своем горле, царапал ногтями руки Су бона, но силы быстро покидали его. Мир вокруг сужался, превращаясь в туннель, на конце которого мерцал тусклый свет. Су бон, словно не замечая сопротивления, продолжал душить Нам гю, наслаждаясь его агонией. Он чувствовал, как под его телом бьется захваченное в ловушку сердце, как судорожно вздымается грудь, хватая последние глотки воздуха. Его собственное возбуждение нарастало с каждой секундой, подпитываясь страхом и беспомощностью жертвы. Он терся об него, шепча невнятные слова, полные безумия и жестокости. Его руки спустились ниже, жадно сжимая бедра Нам гю, словно стремясь слиться с ним в одном судорожном порыве. Когда хватка на горле наконец ослабла, Нам гю судорожно вдохнул воздух, заполняя им измученные легкие. Он хрипел, кашлял, держась за горло, на котором все еще ощущались следы пальцев Су бона. Мир вокруг медленно возвращался, расплывчатые образы обретали четкость, но вместе с ними возвращался и ужас пережитого. Он лежал на кровати, обессиленный и дрожащий, словно лист на ветру. Су бон, не обращая внимания на состояние Нам гю, сосредоточился на своем желании. Он хотел одного – полностью овладеть телом своей жертвы, подчинить его своей воле. С характерным звуком расстегнулась ширинка его джинсов. Сквозь тонкую ткань черных боксеров проступали очертания возбужденного члена, предвещая новую волну боли и унижения для Нам гю. Это было не просто физическое насилие, это было надругательство над его душой, над его человеческим достоинством. В этом жесте заключалась вся извращенная сущность Су бона, вся его жажда власти и контроля. Первые мгновения Нам гю был полностью поглощен жадным поглощением воздуха, не обращая внимания на действия Су бона. Кислород был единственным, что имело значение после удушья. Но когда Су бон начал бесцеремонно стягивать с него штаны, волна паники вновь захлестнула Нам гю. Он начал отчаянно брыкаться, бить ногами, пытаясь хоть как-то предотвратить надвигающийся кошмар. Однако Су бон был готов к сопротивлению. Резким движением он схватил ногу Нам гю, на которой все еще болтались кандалы, и ловко намотал цепь на вторую ногу, связав их вместе. Затем, с силой дернув за цепь, он поднял связанные ноги вверх и зафиксировал их, полностью сковав движения парня. Руки Нам гю он обездвижил простым, но эффективным способом – схватив обе запястья одной рукой и крепко прижав их к кровати. Наклонившись к искаженному ужасом и слезами лицу Нам гю, Су бон прошептал ему на ухо зловещим, полным лживой ласки тоном: – Веди себя хорошо, и я не причиню тебе боль. В его голосе не было ни капли сострадания, лишь холодный расчет и предвкушение. Эти слова, сказанные с такой интонацией, звучали не как обещание, а как угроза, предвещая еще больший ужас. То, что произошло дальше, навсегда врезалось в память Нам гю, став незаживающей раной на его душе. Без каких-либо прелюдий, игнорируя слезы и мольбы, Су бон достал свой ствол, набухший, весь увитый венами, склизкий член и грубо вошёл в него, причиняя невыносимую боль. Каждый толчок был резким, безжалостным, отдавался в теле Нам гю мучительной пульсацией. Он кричал, задыхался от боли, всхлипывал, умоляя остановиться, но его мольбы лишь раззадоривали Су бона. Словно наслаждаясь страданиями своей жертвы, он двигался все быстрее, все грубее, превращая акт близости в орудие пытки. Комната наполнилась душераздирающими криками, которые, казалось, никто не слышал. Каждый толчок был ударом, разрушающим не только тело, но и душу Нам гю, оставляя после себя лишь пустоту и отчаяние. Время словно остановилось, растягивая каждую секунду в вечность, наполненную болью и унижением. В один момент Су бон с особым усердием вжался в тело Нам гю, он кончил, прямо во внутрь парня наполняя его белой семенной жидкостью обжигая его изнутри, Су достал свой прибор и быстро натянул штаны вместе с боксерами, Он лег рядом с плачущим Нам Гю, притянул его к себе и, обнимая, зашептал хриплым, сбивчивым голосом: «I love you». Слова эти, произнесенные сквозь прерывистое дыхание, казались почти неуловимыми, растворяясь в тишине комнаты. Голос Гю, сорванный от долгих криков, к концу превратился в хриплый шепот. Теперь, лежа в объятиях, он уже не кричал, а тихо всхлипывал, изредка содрогаясь всем телом. Его слезы, горячие и соленые, капали на постель, оставляя темные пятна на ткани. В комнате повисла тяжелая, давящая тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипами и прерывистым дыханием. Где-то наверху шумел город, но здесь, в этом маленьком подвале, казалось, остановилось время, застыв в неловкой паузе. Су Бон продолжал шептать слова любви, поглаживая Гю по спине, словно пытаясь успокоить растревоженного ребенка. Су Бон медленно поднялся, отстраняясь от Нам Гю. Его движения были скованными, словно он сам не до конца понимал, что произошло. Он еще раз окинул взглядом подвал – голые бетонные стены, тусклый свет одинокой лампочки, отбрасывающей длинные, пляшущие тени, – и, щелкнув выключателем, погрузил помещение в полную темноту. Звук щелчка эхом разнесся по подвалу, словно поставил точку в этой тягостной сцене. Дверь за ним закрылась с тихим скрипом, оставив Нам Гю одного в кромешной тьме. Свернувшись в позе эмбриона на смятой кровати испачканной в крови, он продолжал тихо плакать, дрожа всем телом. Слезы бесшумно текли по его щекам, смешиваясь с пылью и грязь. Он чувствовал жгучее унижение и липкое, противное отвращение к самому себе. Мысли вихрем проносились в голове, обрывочные и бессвязные, словно куски разбитого зеркала. Как он мог допустить такое? Как он мог позволить себе стать жертвой? В темноте подвала его захлестнула волна отчаяния, безысходная и холодная, как сам бетон под ним.