Воспоминания

Джейс идет по коридору – задевает косяки носком обуви, сжимает костяшки фаланг до покраснения. Ноги сами приволокли к своему кабинету; дверь распахнулась, Талис вошел, сел за стол и затупил в настенные часы, тикающие в безмолвии. Джейсу думается дотошно много и одновременно; он отвернулся от циферблата и осмотрел рабочий стол, планшет с досье Виктора и заметки Джейса в следующем листе (не то, если честно, просто бред сумасшедшего, изложенный чернилами черным по белому), где печатнами буквами в кульминации рассуждения стоит вопрос «Виктор еще верит?». Конечно, Виктор верит. Джейсу больно смотреть на Виктора ныне не как на друга, коллегу или партнера, как он мечтал еще студентом, а как на душевнобольного. Виктор не такой... не душевнобольной. Мед. карта гласит обратное, и паттерн поведения Виктора, и весь Виктор об обратном. Джейсу несоизмеримо больно. Мир Виктора разрушился: спустя столько лет и попыток, лжи и недоговорок, его голова просто решила выкинуть его самого как третьего лишнего, деля полушария на две отдельные субличности, что как-то сосуществуют. Джейсу больно. Сухие губы стянулись в прямую линию – Джейс анализирует дальше. Альтер Виктора очевидным образом не ведется и не хочет, элементарно не разделяя те же знания, что есть у Виктора. Субличность как дикий зверек в клетке; ничтожно малый, жалкий, мечется, но огрызается, он не может принять, что клетка сильнее него. Джейс, помнится, вел подзапись философии альтера; в основном о силе, помощи, воле, праве и выборе. Примитивный набор нарцисса. У субличности черты социопата. Обаяние за миг сменяется безразличием, безразличие торгом, а торг ничем. Идентичность мыслит на удивление разнобоко, но в противовес Виктору консервативно, прагматичнее. Виктор гибок (по крайней мере, тот Виктор, какого он помнит годами ранее), а его субличность плоское ничего в этом вопросе. Нарциссизм, желание публичности, навязанная снисходительность, надменность и самое главное – агрессивное желание обожествлять помощь другим, строя маску, образ чистейшего. Это не самозабвенность и высокомерие, а именно нарциссическое расщепление. Обаяние идентичности, как бы Виктор ни хотел бы, влияет на него напрямую; альтер – искусный манипулятор. Путем с малого он разрушал фундамент начала начал, исток всего – самопознание Виктора. Это почти нечестно: субличность многое на себя берет, тягаясь с подобным. Виктор не заметил внешних перемен (внутренних тоже), но в один момент ему не показалось странным ничто из банального меньшинства совокупности фактов. Пяти фактов. Больше, чем система, они состоят из маленьких ростков, что растут в брюшине будто уже очень давно, будто те не недавно вскопанные лунки. Идентичность забрала самое важное от Виктора, то, что являлось частью его психологии – его здоровье. Не в прямом смысле. Виктора заставили верить, что отныне он здоров, что это его вина, что это он дал слабину, что теперь он должен альтеру за эту «потерю главенствующей проблемы», когда на самом деле то самовнушение. Ложь. Провокация. Одно непонятно; отчего Виктору верить в это? Почему он не задался вопросом, почему это он смог с помощью одной операции отлечится? Спасти ногу, позвоночник? Виктор был медиком, Виктор должен был знать, что такое по меньшей мере невозможно. Правда в том, что не было операции. Не было чудодейственного лечения. Но то, что субличность пережила всю боль за Виктора, была своя доля истины – Альтер что-то сделал с этим телом. Сам. Не имея и понятия, что да как. Аугменты? Нет. Железный штык в позвоночнике и ноге? Безумие, вздор, за гранью фантастики; Вестник и был безумцем. Как мог он жертвовать хоть чем-то, что ему не подлежало заведомо? Он воспользовался чужим, заверяя Виктора до сих пор о дивном, чудном и славном лечении «несовершенного тела». Джейса мутит. У Вестника большие планы на это тело. Он что-то удумал. Виктор дал этому случится не сгоряча, не с глупости; что-то случилось тогда. Альтер не говорит с Джейсом, а Виктор не помнит. В кабинет стучат. Джейс рефлекторно откидывается на спинку кресла и расправляет плечи, скрепя дельтами, прочищает горло, суженное от сухости, говорит звонко в пустоте: — Входите. В кабинет неспешно вплывает фигура Мисс Янг. Она сейчас дежурит на этаже, милейшая женщина; и в университете была такой же. Скай садится на стул у стены, скрещивает стройные ноги и разминает шею, мягким квадратом ногтей очерчивая бумаги в руках. Чье-то досье. Новый пациент? — Паудер выписалась. Только что забрала все вещи и документы. Говорит, успеет к ужину к своим, — Скай мягко улыбнулась, поправляя за круглую линзу очки, вставая и в одно движение аккуратно откладывая на стол Талису бумаги о выписке некогда Джинкс, ныне Паудер; девушка с БАР. Скай и была ее психиатром. Джейс поднял брови выразительно, скользнул взглядом по бумаге и поднял глаза на Янг, чей след уж и простыл. Джейс довольно долго, методично думал и подходил с разных сторон с точки зрения логики, возможно ли что-нибудь подобное с Виктором. Иначе талисова душа, гиперболизированно уверяет себя сам он, не вознесется к небесам никогда. Джейс неприкрыто мечтает о том, чтобы каждому в этом месте будет предоставлена новая жизнь. И той девочке с жженым блондом из третьей палаты с булимией, и тому мальчику с большим шрамом на боку из первой с Синдромом Котара, и особенно Виктору из четвертой палаты с ДРИ. Может, по большей части Виктору. Может, вовсе только и ему; Джейсу стыдно признавать то, что искренен из всех своих пациентов лишь с ним. Ничего личного – только совместное прошлое, что забыто одним от амнезии, а вторым будет увековечено в памяти на век вперед; настолько, что будет выгравировано на внутренней стенке черепа у саггитального шва. Ничего личного – то есть, наоборот, от личных причин мнение Талиса и отталкивается. Джейс вздыхает, крутится в кресле к окну, отодвигает тюль; за окном темным-темно. Ровный пласт черноты, завинченный всюду маленькими лампочками, те мигают; скоро сгорят. Надо бы и поменять эти лампочки. Талис не любит оставаться на ночную смену, но продолжает оставаться. Он вырос из собственных кошмаров на несколько размеров, но все равно боится спать, поэтому уж лучше попьет лишнюю кружку растворимого. Талис выходит на дежурство спустя время, идет по коридорам этажа, сворачивает в общий зал, где на мягком ковре лежит навзничь... Виктор? Или очень похожее очертание; Джейс давно не видел галлюцинаций, но те, в конце концов, не исключены. Джейс подходит к тушке, та никаких признаков жизни. Спит, поди. Джейс нагнулся взглянуть воочию; действительно ж Виктор. Только не спящий. Вполне моргает, вполне тихое, ритмичное сердцебиение и схмуренные брови, будто тот старался сфокусироваться. Талис удивлен, обескуражен, обеспокоен; Виктор с того момента, как попал сюда, не выходил почти – то делал зато всегда его вторая идентичность. Но Джейс интуитивно понимает, что это Виктор-Виктор, а не Виктор-Вестник. — Джейс? — Виктор сдавленно бормочет, едва шевелит губами, щурясь. — Вик? — Джейс тоже хмурится. — Ты чего... — Джейс, я точно схожу с ума, но в палате пахнет им. — Кем-кем? — Ну... им! — И чем он пахнет? — Джейс привстает и протягивает руку Виктору, чтоб встал. Тот ответил на жест, встал и выпрямил спину; загремел железный прут в позвоночнике. — Я без понятия, но мне дискомфортно. Триггерит. Я только рою глубже могилу, Джейс, отгораживаясь от него, но мне тошно. В отражении я уже не вижу себя. Паудер выписалась... Виктор несет бред, наверное, но Талис слушает. Виктор давно так открыто и долго не распинывался просто оттого, что либо спал, либо был и не в фазе своей идентичности вовсе. — Это ее выписали, точнее если быть. И тебя выпишут, — Джейс посмотрел из-за плеча на фигуру сзади и повел того к его палате, остановившись у входа и открыв дверь в нее. — Тебе нужно спать. — Я не могу, — одними губами шипит Виктор, — не могу. Он снова придет. Джейс вздохнул. И правда. Гарантии нет, что Виктор проснется Виктором. — Это не имеет значения. Придет и придет. Он не бедствие, а такая же часть тебя, как... тимус, например. Виктор хмыкнул. — Тимус? Тимус у меня еще с двадцати пяти функционально недееспособен. Плюс-минус. Джейс поджал губы в улыбке. — Это не значит, что он не нужен или бесполезен. Он просто есть. Я не хочу заставлять тебя верить в его значимость, я хочу, чтобы ты сам понял, что вещь, которая не всегда работает или не всегда важна или нужна, не лишняя. Виктор смолк. Потом зашел в палату, и Талис прикрыл дверь за ним. Джейс отворачивается и идет по коридору дальше, не оглядываясь на четвертую палату. Виктор, зайдя и не осматриваясь, лишь бросается безвольным камнем в постель. Виктор распахивает глаза – перед ним Джейс, молодой, глупо улыбающийся, который щебечет что-то умное на своем; к своем стыду, Виктор не слушает, улавливвя едва ли смысл сказанного. Они сидят у кампуса. Кругом роскошные сады с изумрудной подстриженной травой и чистое, голубое небо, которое пробивает диск яркого солнца, слепящий глаза. Виктор отвернулся от него, но теперь жгло затылок. Он фантомно то чувствовал. Джейс продолжает болтать. Виктору нравится. — ...Виктор, ну что за нелепица, почему на третьем курсе всегда так много окон у параллели и ни одного окошечка у нас? В кабинете душно еще, мама не горюй, и сдохнуть можно! — Джейс жалуется, а Виктор бледными губами тянет кривую улыбку. — Не думаю, что был бы ты рад отмены пар вроде частной психиатрии. — Я уже любой бы отмены пары рад получить. Конец года, в конце концов, экзамены, а прохлаждаться так просто желания нет! Пойдем к тебе в комнату? У меня бардак в доме. Виктор закатывает глаза, поднимаясь с места, опираясь на трость. — У меня в общаге будто чище. — К тебе ближе, — Джейс встает следом. — Резонно, — Виктор не спеша бредет, а Талис хвостиком, внимательно наблюдая за движением мускулов на болезненно бледном лице друга, молчит и поддерживает слегка его за локоть. Сквозь одежду Виктор почувствовал свою немощность. Виктор встрепенулся и вскочил, сев на кровать. Снова сон. Снова о прошлом, не состоявшемся прошлом, которое было на самом деле другим; Виктор знал. Даже слегка помнил. В этот раз проснуться было уже не так тоскливо. Виктор осматривается, нет ли признаков чужого присутствия или вторжения в свой разум, но ничего такого не находит. Он аккуратно встает, опираясь о скругленный край стола, в глазах темнеет. Виктор ждет, пока темень отляжет полминуты, затем открывает глаза и осматривается; на окном дождь барабанит по крышам, серое небо без облаков слилось с асфальтом. Виктор запахнул тюлем вид из окна и снова сел на кровать. Он задрал голову на настенный циферблат; серые стрелки показали час дня. Виктор не знает, был ли Вестник, не знает, сколько спал (учитывая его внезапные флешбеки посреди ночи и желание больше никогда не возвращаться в комнату), вообще, в общем-то, ничего. Восстанавливая цепь событий, он помнит, что вечером ему внезапно стало плохо. В голове словно был прожектор, а перед глазами ослепляющие вспышки, играющие на фоновом чувстве небезопасности злую шутку. Внезапно вся одежда, казалось, противно липла, все углы нарочно цеплялись, волосы не убирались, а давящее ощущение отчужденности выплюнуло будто само его из комнаты. Виктор не уверен, дошел ли он, или дополз, или еще каким способом передвижения он достиг общего зала, что сейчас был в потемках. Включать свет не хотелось, от себя стало тошно, от мыслей тоже; Виктор вообще будто себя не контролировал. Он лег на ворс ковра, молча пялясь в белый потолок, висящий нисколько не грозно над ним, без единой мысли в голове. Потом был Джейс. Что то было, Виктор, наверное, знает, или хотя бы знал, но сейчас без понятия. Виктор будто смотрит на все это с искажением от третьего лица – он не чувствует себя собой, свои руки собственными, а остаточную память истинной. Дереализация окатила с головой, и Виктор не знает, что первым предпринять. Виктор не знает. Просто не знает. Априори. Ему страшно, наверное. Это чувство глубоко зарыто у него в груди, покоится под сердцем и отравляет сосуды по ночам. Виктор надеется, что его субличность не брала контроль над ним. Пустые надежды.