Воспоминания

Виктор смаргивает помутнение сознания от сна окончательно. Беспрепятственно нащупывает свои затекшие ноги – он давно здоров, это лишь дело привычки. Хладная голова твердит словно мантру – Джейса здесь больше нет. Психиатра, в смысле, доктора Талиса. Виктор кривится от собственных карикатурных мыслей; имеет ли он право хоть как-то называть Джейса? Сущая глупость и пустяк, с одной стороны, но действительно ли он заслуживает присутствия Джейса рядом после всего, заслуживает ли Виктор лечения и этого... сумасбродного и маниакального желания быть рядом с ним? Виктор не нуждается в поддержке; в джейсовой тем более. Просто... без него так тоскливо. Виктор бы пустословил и пустословил подле него, потому что большее он для Джейса уже не сделает. Виктору хотелось бы спросить до того, как Джейс тогда ушел, не приходил ли другой Виктор, но вовремя отбросил идею лишних слов – по крайней мере, новых нарочито экстравагантных маневров и бунтов не совершалось; этой ночью он лишь спал. Еще и нездоровое сознание посредством амнезии исказило восприятие реальных моментов из его жизни (потому что те он переживал выборочно под измененным сознанием. Кардинально измененным. Виктор предпочитает считать, что это не то что не осколок от него, а то, что это вообще не он и это не его часть, хотя знал симпоматику своего диагноза. Самовнушение и неприятие). Однажды Виктор проявил способность бодрствовать во время сна. По пробуждении он оказывался неспособен вспомнить того, что делал в измененном состоянии сознания, тогда как в последнем он сохранял осведомленность о событиях, случавшихся с ним и в обычном состоянии сознания, и в измененном. Он не счел то чем-то тревожным в свое время, ведь первый раз это произошло очень давно – не то в подростковом периоде, не то раньше. Все подозрения сошлись на том, что это обыкновенный сомнамбулизм; в самодиагностику погружаться желания не было, а мусолить или, чего хуже, делиться с этим с кем-то – тем более. Виктор, однако, однажды узнал в школе-интернате от своего сожителя, что он не просто ходил во сне, шепча что-то, а действительно жил своей отдельной жизнью в оболочке тела Виктора. Что было странно, появление «альтер-эго» ужасно нестабильно. Оно могло появляться и три ночи кряду, и вовсе исчезать на пару суток. Виктор был в растерянности. В его кругах не принято подобное оглашать, – подумают чего лишнего – и сугубо из соображений личной сохранности ему пришлось жить в отдельной комнате, которая запиралась на ключ. Сначала Виктор стал находить записи на бумаге с загнутыми концами совершенно не своим почерком (ключи у дежурной, та войти не могла, ведь во сне, Виктор был уверен, он оставался чуток), потом и рисунки, а иногда, взбунтовавшееся «альтер-эго» имело наглость вредить самому Виктору: странные царапины в виде непонятных символов на бледной коже появлялось пару раз. А однажды... Он просыпается через два дня после того, как заснул в последний раз. Хотя он исправно учился и получал оценки; успел выучить стих и нарисовать портрет на бумаге – результат стараний лежал на столе. Одноклассники говорили, каким спокойным и не по-викторовски снисходительным он был два дня. Будто подменили. Во время часовой прогулки не читал, а осматривал деревья и белок на них. Тогда Виктор впервые испугался самого себя. Не потому, что стал опасен, а потому, что любопытные дети и подростки стали к нему тянуться. Вне зависимости оттого, Виктор ли это или его альтер. В разгар пубертата он впервые вслушался в поток мыслей и понял, что те двоятся. В прямом смысле. О тех или иных вещах он говорил сначала так, как хотел, но сиюминутно подключается... другой голос. Его же. Он не громче, не тише, а вровень его голосу. В смысле, Виктор чувствовал, как его-не-его голос отличается лексиконом, мировоззрением и простым пониманием. Виктор не хотел преобщать его к себе, считая его отдельным «мнением массы». Он упорно игнорировал и огрызался, не слушал, даже когда его «переклинивало», он думал, что это его пацифисткое альтер-эго не должно существовать. Он упорно продолжал просыпаться другим человеком... со своими утопическими принципами. К сути они оба приходили одной и той же, но разными путями; суть, их общая цель, единственное, что их объединяет – «помочь людям». Виктор не был готов от нее отказаться, несмотря то, что это преобщало его к альтеру. Виктор говорил рационально, а его альтер говорил о бреде, и за этими красивыми речами скрывалось подчинение и лишение людей воли. «Выбор есть всегда», — и Виктор всегда так считал. Однако его альтер возражал: «Выбор ложен». С юношества он начал ласково называть этого альтера «Вестником». Чем-то идеология напомнила идею божьего отребья. Виктор четко понимал, когда есть он, а когда триггер или травматическое событие из прошлого ковыряет итак свежую рану. Вестник говорит, что Виктор сам психиатр по специальности, что знает диагностику и лечение своего диагноза и сам нарочно избегает его, альтера. Говорил, что его пренебрежение создает лишние хлопоты его психиатру. Он же не хочет делать Джейсу хуже? Вестник давит на чувство вины. Виктора слегка мажет от принятых антидепрессантов. Словно под наркотой; и он знал, о чем говорил. Одно из травмирующих событий, по мнению Виктора, – то, как он пришел к зависимости. Когда подростком, под давлением груза своей болезни и с твердой уверенностью, что после восемнадцати он не сможет выжить, он впервые закрепил на предплечье ремень и затянул потуже. Джейс, его психиатр, считал, что это могло быть травмирующим событием, учитывая, почему пятнадцатилетний Виктор к этому пришел. Виктор был согласен. Но также Виктор, которому уже тридцать три, совсем не понимает, действительно ли это с ним было; все будто покрылось пеленой. Виктор не был уверен в реальности происходящего тогда. Вернее, настолько, что голова вытеснила все воспоминания и оставила пустующий участок в голове. Не закрытый гештальт. «Дереализация», — Виктор подытожил, потирая пальцы друг о друга задумчиво. На самом деле Виктор удивлен, что альтер лишь один, что тот не стал множится; а мог. Но Вестник сполна восполняет своей настырностью отсутствие других альтеров. Поэтому Виктор приятно удивлен, что альтер лишь один. Виктор острым плечом елозит в одежде, в слабой попытке выпрямиться струной. Вздыхает натуженно, как Джейс в его сне. Виктор думает, думает громко, вслух ни звука после вздоха не проронив. По-хорошему, после антидепрессантов лучше поспать; те скорее от депрессии, а не от диагноза, но лучше, в любом случае, становится. Виктор хочет верить, что это не самовнушение. Виктор зевает, чешет худую спину и встает с постели. Затем бросает взгляд на стол, где лежат книги, бумаги, рисунки (не его; в смысле, он их рисовал, но не Виктор) и прочее, что могло бы занять Вестника, но никак не Виктора. Выйти из палаты он не хочет – если он правильно помнит, какое-то время контроль над поведением заняла другая идентичность, и как бы Виктор не противился тому, Вестник до сих пор очаровывает людей. То бьет по самооценке – слегка, учитывая его депрессию вкупе с этим. Теперь он полностью осознает, что дело не в его внешности, а конкретно поведении. В его личности. К Виктору не тянутся потому, что он в отличие от своего альтера не устраивает недокоммуну, где слушает, разговаривает и помогает всем, кто выходит побродить из своей палаты по этажу больницы. Виктор знает, что Вестник тоже, хоть и не говорит то прямо, не хочет смиряться с тем, что альтер в теле Виктора. Идентичность считает, что ничего не сделала, чтобы быть здесь. Виктор не хочет выходить из палаты. Он медленно оборачивается на окно в палате, подходит к нему и отодвигает тюль – там был утренний небосвод, не затянутый выхлопом облаков, блеклый и почти белый. Солнце янтарным заливом падало на окно и жмурило Виктора. Красиво. Виктор забыл, что любит позднюю зиму. Ему это однажды вскользь Джейс сказал... эти провалы памяти посягают не то что на его интересы, но и на важную и личную информацию. Это выходит за пределы обычной забывчивости. Интересно, а что же воистину Скай сказала Джейсу? Скай – знакомая Виктора с детства. На курс младше была, то есть одногодка с Джейсом. В потоке Виктор часто ее замечал; потом профессор сам поставил ее в их с Джейсом проект в качестве помощницы. Помогла же, действительно; как бы хотелось ее поблагодарить за это. Вестник проживал эти воспоминания с ним, а некоторые вычленял и безвозвратно подменял белым шумом. Талис так и не рассказал, как он «справляется» с ПТСР. У них общее травмирующее событие – оно не первое для обоих, но для обоих переломное. Если Виктор правильно помнит, Джейс рассказывал о том, как маленьким чуть не потерял мать в жуткую метель. Это послужило первой травмой – Джейс ненавидит холод, метели, зиму. Поэтому Джейс все чаще проводит сеансы зимой. Чаще засиживается допоздна. Потому что на улице снег. Мелочь, а все равно противно. Проблема в том, что Виктор совсем не помнит тот самый их «переломный момент». Причиной тому одно слово: Вестник. Поскольку в Викторе два психологических центра, в качестве защиты альтер берет контроль над ним, Виктором. У этих двух индентичностей своя память, а Вестник, по рассказам Джейса, на контакт по поводу этого не выходил, лишь хмуря едва брови и снисходительно отвечая, в своей манере обходительно избегая темы вопроса. Виктор снова сел на кровать, бессознательно крутя выцветший локон волос на палец – его неравномерное «мелирование» возникло из-за нарушения выработки меланина; грубо говоря, на одну шестую он теперь блондин из-за отсутствия пигмента в волосах. Это все естественно связано и с другими гормонами, не только меланином. Допустим, особенно после Вестника, его организм на какое-то время, сродни ощущения после успокоительных или антидепрессантов, не вырабатывал в должном количестве кортизол – потому он не чувствовал голода так, как надобно. Складывалось чувство, будто его альтер хотел перекрыть кислород и эмоциям Виктора. Да, Виктор хотел избавиться от слабостей. Хотел перестать чувствовать. Боль особенно. Боль от эмоций, болезни. Говоря о последнем – его болезнь была излечима. Проблема в том, что операция не то чтобы дорогостоящая, но явно болезненная. Вестник, не откладывая возможность, сам лег на хирургический стол. Виктор, проснувшись, охуел. Не было уже больно – все мучения пережил его альтер, словно мессия. Виктор был просто в ахуе, что Вестник вложил все средства на больную ногу один раз, из-за чего в Викторе на всю оставшуюся теперь был стальной стержень. В ноге. Вот будь бы у Виктора что-то едва серьезнее, – частичный паралич, допустим, – одной операцией они бы не отделались. Конечно, после этого Виктор (или его вторая идентичность) регулярно проходил диагностику, но это ничто в сравнении с ним всю жизнь до операции, когда он чуть ли не жил в больницах. Здоровье едва ли стало лучше — он все еще слаб иммунитетом. Хронические болезни вылечить невозможно. Но всяко лучше, чем ничего, верно? В общем, подытожил уставший от тягостей раздумий, будь бы его воля – выселил бы Вестника из своей головы. Уж лучше бы это был действительно просто лунатизм, как он думал, будучи дитем. Даже несправедливо, что Виктор не может претендовать на собственное тело. Внезапно перед глазами зарябило – по потолку стекали радужные точки, а тошнотворный холодный свет словно отключился, оставив Виктора во тьме. Уши заложило. Обморок. Тушка бессознательным мешком плюхнулась на кровать. Веки, будто налитые свинцом, прикрылись. Не блаженная дрема, но явно уже далекое от реальности чувство невесомости в теле. Виктор очнулся. Напротив, уже подготовленный, сидел Джейс. Доктор Талис. Психиатр. Виктор рефлекторно встает и оглядывает окно – за ним вечер. Сколько времени он был в обмороке? Виктор щурится, смотрит теперь на Джейса, сжавшего мозолистые, крупные руки в замок и внимательно следящий в ответ. Джейс очень непривычно смотрится с бородой. Давно та у него?.. Виктор давно не смотрел долго на Джейса. Талис прокашлялся. — Виктор? Виктор моргнул и вздохнул. Ну неужели снова?.. — Я слушаю. — Ты, я думаю, понимаешь, к чему я это. Он два дня был... здесь. Принципиально не спал. Когда только вышел – кровь из носа была. Иногда забываю, как вы... оба метеозависимы, — Джейс делал вдумчивые паузы, будто бы подбирал слова. Виктор схмурился. Снова посмотрел на окно; темное небо затянуто толщей туч. Снег превратился в серую слякоть на обочинах. Виктор схмурился сильнее. От бессилия. — Вероятно, я упал в обморок. Джейс поджал губы. — Как Мэл? Виктор перевел тему. Вообще не хотелось обсуждать свое состояние. Вообще ничего не хочется. Ощушения мерзкие. Отвратительно. Нужно отвлечься. Мэл Медарда — девушка с юридического. Ну... была, лет десять назад. Сейчас вроде успешный адвокат. Мэл приятная, чарующая, изящная и умная женщина, и когда Джейс впервые познакомил ее с Виктором в университете, Виктор подумал, точно ли та живая – точеная фигура, прямая осанка, идеальная шоколадная кожа и обволакивающий тембр голоса. Мэл и Джейс познакомились, когда оба были на втором курсе; Виктор с ней, когда был на третьем. Мэл часто к ним приходила. Помогала насчет финансирования и слушала о новом проекте и исследовании Джейса и Виктора, и в общем имела все качества прекрасного слушателя. Виктор не то что не любил ее; но когда их с ней пути разошлись, он несильно расстроился. Но Джейс оставался с ней на связи. Если он правильно помнит, то они даже встречались. Виктор не видел кольца на безымянном – либо не носит, либо они еще (почему-то) не женаты. Джейс следом тоже схмурился. — Она здесь причем? Снова пустословишь? Виктор воспринял это как плевок в лицо. Потому что да, он снова пустословит. Ему по большей части все равно на Мэл, и на ПТСР Джейса – в смысле, не плевать, просто... Ладно, плевать-но-не-плевать. Он едва ли ее лицо помнит, ей-богу, может, Виктору действительно интересно в глубине души. — Нет. Так вы еще вместе? Джейс фыркнул. — Наши беседы все менее плодотворны, — Джейс выпрямил широкие плечи в белом, большом халате и расцепил пальцы, зажав меж ними переносицу и тяжко вздохнув. — Нет. Мы давно расстались. Виктор поднял брови, сморщив лоб и отодвинув прядь волос с лица. Джейс продолжил: — Виктор, я вижу, что с тобой происходит что-то неясное. Это вряд ли связано с твоей частичной амнезии из-за... него, — Джейс намеренно избегает называть Вестника хотя бы альтером. — И я хочу, чтобы ты объяснил мне. Я не хочу давить, я и не буду, но если ты передумаешь – попроси мисс Янг, чтобы позвала меня. Она дежурит всегда рядом. Джейс снова встал и пошел к выходу. В этот раз медленно, раздумывая, в последний раз оглядывая Виктора на постели, прежде чем дверь захлопнулась. Какое-то странное чувство дежавю.