В Новогоднюю ночь

      Входная дверь захлопывается с тихим щелчком, не позволив чужому смеху проникнуть в стены оставшегося позади дома. Там витал аромат уюта, почти домашнего, смешавшись с запахом всевозможной еды, от которой ломился стол, а дополняли его маленькие нотки дыма от давно уже потухших бенгальских огней.       Это место за столь маленький срок стало родным, глупость отрицать, но точно не роднее, чем один автоматон, ставший необычно инициативным после заточения в бесконечной сети и обретения собственного нового тела. Такой искренний и чувственный, что в одно мгновение хотелось сжать его милое личико в ладонях, расцеловать каждый его миллиметр, оставляя невидимые отпечатки собственных губ, а в другое – прижать его к кровати, спуститься в поцелуях чуть ниже, украсить совсем новенькое тело прежними красками и…       Холодные порывы ветра нещадно хлещут по щекам, оставляя на них багровые следы, жалят вместе с тем лоб, нос, подбородок – любую хоть малость оголенную частичку чувствительной кожи. Но нежные, совсем нетерпеливые поцелуи почти целительны, наливают щеки краской пуще любых губительно ледяных ветров. Пальцы ласково касаются подбородка, оглаживают кусочек виднеющейся из под шарфа шеи, опускаясь после к рукам, накрывая холоднеющую кожу собственными ладонями. Тёплый. От того ли, что каким-то хитрым способом сумел настроить температуру тела, чтобы согреть, точно как прежде, иль так действуют позабыто родные касания? Ло не знал. Да и было ли то важно?       Снежинки пушистыми хлопьями спускались с небес, словно тысячи маленьких бескрылых бабочек, чьей целью жизни была всё одна и та же задача – стать частью едино огромного и белоснежного одеяла, которое непременно порвется по весне. Будет вытоптано чьими-то бездумными шагами, а их неминуемая гибель сопроводится приятным звонким хрустом. И снег под их торопливыми шагами хрустел, продавливался, запечатлев на своём белом полотне замысловатые узоры пар ботинок.       Пространство вокруг вмиг сжалось. Вмиг воздух стал слишком тяжёлым, чтобы вдыхать его полной грудью, а стук собственного сердца – слишком громким, чтобы услышать чужие слова. Тоска по любимому – слишком мучительное чувство. Оно всегда требует восполнения, вне зависимости от обстоятельств. Тогда собственные мысли заполняют голову, изображаясь в самых извращенных картинах, признаться в которых – верх стыда, и его он может себе позволить сегодня, разделив с милым сердцу не-совсем-человеком.       – Ло? Ты чего завис?       Перед глазами четкость обрела картинка: синеглазый брюнет с совершенно нежной улыбкой и маленьким беспокойством, отразившимся на мгновение в его взгляде. Верх его мечтаний. Конечно, только за гранью приличного.       – Скоро ли… – мироходец прикусывает нижнюю губу, нервно сглатывает, замечая в собственном голосе мелкую дрожь и хрипоту, должно быть, от необъяснимо волнующегося в груди предвкушения. – Скоро ли подъедет такси?       Дилан расплывается в прежней улыбке, беспокойство растворяется в неподдельной ласке. Маленькая искорка озорства вспыхнула в его зрачках и тут же потухла, словно не предзнаменуя для Ло ничего хорошего.       – Месяцы взаперти провёл я, – автоматон без излишней осторожности обхватывает пальцами чужой подбородок, обращая взгляд голубых глаз прямо в свои собственные. Смотрит нахально, словно с вызовом, точно дразнит. – А по прикосновениям соскучился ты?       Лололошка почти возмутился, но столь же быстро подавил неприятно жгучее чувство в груди. Он поиграет в эту игру, если его парень так хочет. И правила ему известны, помнит их наизусть, ведь писались те не без его помощи.       Он мягко убирает руку автоматона от собственного лица, но не спешит отпускать, прикладывая его ладонь к груди – туда, где билось в звучном ритме взволнованное сердце. Взгляд вторит тому, что отразился в глазах Дилана, тот же вызов, те же поддразнивания.       – Да, Дилан, – голос звучит несколько холодно, бесстрастно, но нотки неподдельного возбуждения – означающего скорее обыкновенное волнение – проскальзывают в его словах. Мироходец тянется к чужому лицу, мягко прикусывает губу, небрежно проведя по ней пальцем. – Ты чертовски прав. Я скучал по тебе.       Ло припадает к его уху, дышит томно, обдавая нежную кожу горячим дыханием, вызвавшем даже у автоматонского тела мелкую дрожь.       – Я скучал по твоим прикосновениям, – мироходец едва припадает губами к основанию шеи, невесомо ведёт губами выше, оставляя поцелуй где-то у скулы. – Ты помнишь, как…       Договорить он не успевает, отвлекаясь на уже подъехавшую машину такси. На лице появляется слабая улыбка. Ло тянет автоматона все за ту же ладонь, отстранив её от собственной груди, ведёт к остановившемуся транспорту, выказывая явное небольшое нетерпение. Дилан улыбается. По-глупому, искренне, едва не по-детски, контрастируя с больно хитрым прищуром его синих глаз. Возможность видеть его – подарок от него самого. Было что-то романтично невероятное в том факте, что эти глаза сделаны с заботой именно его противоречиво грубыми руками. Смешок. Ло не обратил внимания.

***

      Было точно чудом найти работающие в новогоднюю ночь такси, но, очевидно, не по малой цене, ведь путь до загородного дома где-то в лесу – та еще задача. Однако на горизонте точно тот самый гордо возвышающийся фасад. Точно то место, которое стало домом и для Дилана. Этой ночью Саймона можно было не ждать, потому, войдя в поместье, автоматон почти почувствовал себя полноправным хозяином. Но на любезности и чашку чая нет времени: недвусмысленные взгляды мечутся от глаз к глазам. Лололошка проявляет инициативу первым: он утягивает парня в поцелуй, едва успев скинуть с себя теплую одежду. Пальцы зарываются в чёрные пряди, слабо сжимают, не предоставив и шанса на «побег». Не отстает и Дилан: углубляет поцелуй, проталкивает язык глубже, ведёт кончиком по небу, ряду зубов, сплетает всего на миг их языки, словно исследует, пробует, вспоминает. До боли ласково он оплетает стан мироходца руками, поддерживает за спину и талию, намеренно ведя их прямиком к стоящему в гостиной дивану. Только тогда они отстраняются. Ло, не имея больше выходов к отступлению, садится, облокотившись о спинку. Дилан не теряет времени, располагается поверх бедер мироходца, оперевшись коленями и руками в диван по обе стороны от парня. Он нависает над его лицом, чертит линии и изгибы, почти одёргивая себя, чтобы не коснуться, но вскоре сдается под гнетом желания: перемещая ладонь к щеке, он ласково проводит по ней тыльной стороной.       Пальцы мироходца зарываются в тёмных волосах парня, сжимают, притягивают ближе к себе, почти заставляя уткнуться куда-то в шею. Голову он демонстративно откидывает, точно дразнит. И Дилан без сожалений ведётся. Он припадает губами к чувствительной коже, прикусывает, оставляя едва заметные следы, спускается чуть ниже, украшая шею болезненно багровеющими пятнами, получая в ответ сдавленные мычание почти у самого уха.       – Здесь нас никто не услышит, – автоматон отстраняется, демонстрируя расцветшую в уголках губ ухмылку. – Тебе не нужно сдерживаться.       Его тихий, томный голос почти эхом раздается в голове. Кажется, Ло почти ежедневно слушал его, слышал, но как же были различны те их разговоры с речью нынешнего Дилана. Автоматон проводит одними кончиками пальцев вдоль шеи, задевает выпирающий кадык, очерчивает его, ведёт к ключицам, груди, скрытой под тканью. Дилан быстро перемещает руки ниже, поддевает край чужой одежды, оттягивает вверх, оголяя несколько смуглую кожу, изувеченную множеством шрамов, полученных во времена долгих странствий. Автоматон, едва взглянув на открывшийся для его взора пресс, поспешил избавить мироходца верхней одежды вовсе, совершенно бесцеремонно стягивая ее, откинув куда-то в сторону, но явно не дальше того же дивана. Дилан мягко заставляет их сменить положение, укладывая Лололошку на спину, теперь нависая над ним всем телом.       Взгляд скользит по впалому животу, плавному изгибу боков, оголенной груди и всё ловит глазами рубцы. Автоматон знал о них. Даже слишком хорошо. Почти мог припомнить, где и какой расположился на этом теле. Должно быть, с закрытыми глазами смог бы насчитать с десяток, а то и пару. Ладони сами тянутся к коже, опускаются на бока, нежно оглаживают, блуждают по телу чуть выше, словно в желании вернуть давно позабытые ощущения, изучить их заново вместе с мироходцем целиком. Томный вздох срывается с губ почти непроизвольно, когда пальцы касаются груди, чувствуя, почти слыша, как ускорилось в своём ритме чужое сердце. Пожалуй, Дилан терпел своё заточение лишь ради этого. Лишь ради того, чтобы касаться его, слышать, чувствовать, не только на физическом – ментальном уровне. Чтобы ловить каждый вздох, каждое движение, чтобы понимать без слов.       – Помнишь, как звучит мое сердце? – мироходец нарушает тишину, кажется, намереваясь продолжить их прерванный диалог.       Он кладет свою ладонь на руку автоматона, прижимая к собственной груди. Глядит. Выжидающе так. Синие глаза мечутся от чужой груди к лицу, то и дело пересекаясь с его взглядом. Дилан явно упустил момент, когда сменились позиции, а сам он оказался неожиданно уязвимым от одного лишь открывающегося вида. Он прикусывает нижнюю губу. Где-то в автоматонском сердце бушевали чувства, едва пробудившиеся и точно пока необузданные. Понадобится далеко не один день, чтобы суметь вновь совладать с множеством ощущений, одновременно тревожащих его душу.       – Помнят руки? – Ло отпускает чужое запястье, вместо этого сцепляет их пальцы в замок на другой руке. – А глаза?       Дилан несколько нервно сглатывает. Кажется, что его испытывают на прочность, ведь он помнил. Конечно, помнил. Бережно хранил все до единого воспоминания о единственно любимым им человеке.       Помнит ритмичный стук его сердца, отдающийся эхом в голове и мыслях, когда Лололошка, укладывая телефон поближе к себе, неумышленно позволял заточенному в цифровом мире вслушиваться в его тихий сон.       Помнит ощущение собственных пальцев на горячей коже мироходца. Ощущение собственных ладоней, без доли стыда изучающих чужое тело от кудрявой макушки до грубых пят.       Помнит он и каждую деталь, каждую особенность, замеченную острым автоматонским глазом, отпечатавшуюся глубоко в сознании. Помнит, знает и о том, что сейчас скрыто под одеждой. Почти может указать на места, где взору откроются затянувшиеся давно рубцы, когда даже оставшаяся одежда между ними станет совсем лишней.       Пальцы очерчивают родную фигуру, его линии, черты. Он всё такой же, каким был ещё там, на острове. Это его мироходец, совершенно точно, никак иначе. Его мироходец, что тосковал не меньше него самого.       Дилан и не замечает, когда его успевают схватить за ворот да притянуть поближе. Чужие ладони охватывают лицо полностью, когда их губы соприкасаются. Время замедлило свой ход. Ужасающе долго текли секунды, минуты, за ними, должно быть, ещё и часы. Двум влюбленным, едва воссоединившимся после томительное долгой разлуки, необычное поведение времени послужило лишь на руку. Но поцелуй прерывается. Дилан нехотя отстраняется, глядит, как тянется к нему ещё пару мгновений мироходец, точно намереваясь утянуть обратно. Поняв, что возвратить ощущение чужих губ поверх своих не выйдет, Ло закидывает руки на плечи автоматона, сцепляя их кольцом вокруг шеи, едва заметно притянув того к себе. Но Дилан улавливает это мимолетное воздействие, сам подается вперед, припадая к оголенной коже. Губы оставляют невесомые поцелуи вдоль шеи, ведут цепочкой к ключицам, от них к плечу, где запечатлелся укус, нежный, даже едва ощутимый. С уст мироходца срывается громкий вздох, точно чем-то недовольный.       – Я не хрустальный, Дилан, – он произносит это на выдохе, замечая, как поднимаются на него синие глаза.       Улыбается. Почти по-хищному, «оскалив клыки». В «зеркале души» точно бесы пляшут в предвкушении чего-то больше. И он смотрит еще пару мгновений. Глядит так, будто ждал, будто намеренно до того осторожничал. Ну хорошо. 2/2. Счеты сравнялись. Но окончание у этой игры еще не скоро.       Автоматон тянется к его лицу, застыв у самого уха.       – И почему ты решил сказать мне именно это? – Дилан аккуратно прикусывает мочку, отстраняется, желая заглянуть в голубые глаза, чей обладатель никак не мог найтись с ответом.       Руки плавно скользят вдоль оголенного тела, целиком покрытого шрамами, оглаживают раз за разом бока, проводят линии пресса, возвращаясь к груди. Ладони перемещаются на ощупь, без посторонней помощи глаз, быстро находя искомое: им оказывается одна из розовеющих на чужой груди бусин – сосков. Пальцы, словно на пробу, слегка давят, обводят чувствительную кожу, сжимают, чувствуя, как она постепенно твердеет.       – Ну? – терпеть Дилан явно был не намерен, но вот взять контроль над нынешним и предстоящим очень даже собирался.       – Давай вернемся, ну… – мироходец едва успевает задуматься, сосредоточившись на ласках, разлившихся по телу приятной волной, издав в ответ протяжное мычание. – К обычному… Темпу.       Непривычно осторожничает со словами, аккуратно подбирает, и Дилан это замечает, точно за секунду помечает в своих мыслях желание распалить мироходца сильнее, после не дав и шанса задуматься о срывающихся с уст словах. С каждой секундой чужие прикосновения становятся грубее, явно выдавая нетерпение автоматона. И Ло это прекрасно чувствовал, когда пальцы сжались уже на обоих сосках, заставляя всего на мгновение прикусить нижнюю губу, приглушив почти сорвавшийся с уст стон.       – Обычному темпу? – повторяет Дилан, изобразив на лице явно наигранное недоумение. – Прости, столько времени прошло, я совсем ничего не помню о том, что может считаться «обычным».       Последнее слово он почти растягивает, разбивает по слогам, проговаривает четко каждую букву. Улыбается. Лололошка улыбается в ответ, пусть и закатывает между тем глаза.       – Знаешь, пожалуй, в этот раз я помогу тебе вспомнить, – он делает особенный акцент на слове «я», сорвав с чужих уст своей незамысловатой и забавной шуткой тихий смешок.       Лололошка приподнимается, на согнутых локтях упираясь в обивку дивана, хватает одной рукой того за ворот, и в этот раз успешно утягивает в поцелуй. Требовательный, полный желания, вторящий нетерпению самого автоматона, который уже успел убрать руки с чужого тела. Проходит несколько мгновений – поцелуй прерывается. Мироходец моментально принимает более устойчивое положение, садится, облокотившись о спинку дивана, и тут же тянет руки к Дилану. Поддевает пальцами края его кофты, тянет вверх, без труда помогая парню снять её и отбросить куда-то в ту же сторону, что и вещи самого Ло. Мироходец уже почти привык видеть Дилана не в неизменных чёрных худи. Что ж, хотя бы цвет у его нынешней одежды остался прежним. В любви к чёрному он себе не изменил.       Ло припадает губами к шее автоматона, целует, кусает, совсем не как Дилан, а куда настойчивее, оставляя краснеющие отпечатки на коже. Руки перемещаются к груди, мягко толкают, заставляя теперь поменять свои позиции: Ло оказывается сверху. И он не теряет и секунды столь скоротечного времени: спускается в поцелуях и укусах ниже, от шеи – к груди, от груди – к животу. Тут он и останавливается, словно рефлекторно сглатывает накопившуюся во рту слюну, обращая внимание на застежку ремня на чужих брюках. Руки быстро разбираются с ее примитивным устройством, расстегивая как ремень, так и после молнию на ширинке. Ло быстро стягивает очередной ненужный элемент одежды с автоматона, отбрасывая всё туда же, к остальной образовавшейся кучке из вещей. Пальцы непроизвольно тянутся и к резинке нижнего белья, но мироходец отчего-то себя останавливает. Это приводит в недоумение Дилана. Что-то не так? Но что?       – Здесь слишком тесно, – начинает говорить Лололошка, заглянув в лицо напротив.       Автоматон почти собирается возразить, сказать что-то в духе «разве когда-нибудь нас это останавливало?», однако прежде вновь говорит мироходец:       – Давай пойдем к тебе, – голос звучит твердо, словно не просит, не предлагает, а настаивает или и вовсе уже решает за них обоих.       «Мало места» лишь предлог, однако оставалось гадать, какой был смысл в достигнутой им цели. Дилан приподнимается на локтях, отвечает тихим согласием, на что мироходец моментально отодвигается в противоположную сторону дивана, позволяя парню встать. Автоматон протягивает руку Ло, ожидает, пока тот примет его своеобразное приглашение. Мироходец отвечает мгновенно, кладя свою ладонь в чужую, становясь ведомым в этом особняке, средь коридоров и комнат, даже и не вспомнив о валяющихся подле дивана в гостиной вещах. Мысли были полны, очевидно, совершенно другим. Учинённый ими беспорядок явно был на одном из самых последних мест из списка тех вещей, о которых не переставал думать Лололошка. А думать было о чем! О его руках, например, полученного внимания от которых, по ощущениям мироходца, явно не хватило. Он знал, точно помнил, что те нежности, которыми одаривал сегодня его парень, далеко не единственное, в чем были хороши его руки. Ло почти физически ощущал, как спускаются ладони автоматона ниже, как они сжимают ягодицы и бедра в приятно-болезненных ощущениях и как…       Они наконец останавливаются подле одной из дверей. И пусть на деле прошли считанные секунды, мироходец был почти уверен, что прошло гораздо больше. Дверь открывается и, как только оба парня скрываются в глубине комнаты за ней, закрывается с больно громким хлопком.       Глаза бегло осматривают помещение, но едва успевают что-то заметить: чужие руки мгновенно припечатывают его к поверхности той же самой двери, явно не желая, чтобы мироходец отвлекался. Ло тянется к чужим губам, вовлекает в новый поцелуй, такой мимолётный и нежный, словно своеобразное «прости», а вместе с тем и безмолвное обещание посвятить всё собственное внимание на оставшуюся ночь лишь одному автоматону. И Дилан, кажется, принимает это извинение, пусть и после, плавно спустившись к изгибу шеи, оставляет на коже болезненный укус.       Пальцы тянутся к единственно оставшейся ненужной вещи – брюкам Ло. Молния на ширинке быстро расстегивается, а сам элемент одежды постепенно спадает с чужих бедер, практически полностью оголив тело мироходца. Глаза бегло оглядывают открывшийся вид, не удержавшись от томного вздоха. Взгляд подмечает давно изученные шрамы, пальцы чертят их линии и контуры, касаются осторожно, ласково, словно боясь навредить, а губы оставляют на рубцах невесомые поцелуи. Всё так же красив, как и до их расставания. Такой же, каким запечатлелся в автоматонской памяти ещё давно, изображаясь порой мимолетными фантазиями во время «заточения». Но реальность, пожалуй, ощущалась в разы лучше, чем собственные грезы.       Голубые глаза недвусмысленно косятся на кровать позади Дилана, что не укрывается от его взора. Он точно знает, куда так настойчиво глядит его мироходец, но едва ли подает виду, что замечает и понимает этот прямой намёк. Запечатлев на губах Лололошки нежный поцелуй, автоматон сцепляет их ладони, в несколько шагов достигнув вместе с ним собственного рабочего стола, заставив мироходца упереться спиной в его край. Ло опирается ладонями об острый угол, выдавая своё недоумение и замешательство несколько растерянным взглядом. Бровь изгибается дугой на его лице, почти прямо спрашивая объяснения, пока мироходец едва не вжимается в этот стол, не имея путей к отступлению, когда их тела были настолько близко друг к другу. Дыхание отчего-то стало неровным, вот-вот грозилось окончательно сбиться с привычного ритма, почти как у загнанного в тупик зверька. В голове роем метались мысли. Когда же он сделает хоть что-то? Ожидание неизвестного только больше тревожило сознание. Едва сдерживая себя, чтобы не отвести взгляд, что, должно быть, тут же замечется в поиске «спасения», Ло сильнее сжимает в пальцах край стола. Впрочем, даже если нынешнее положение вызывало в груди волнение, то большая его часть отзывалась приятно тянущим снизу живота чувством.       И Дилан улавливает это, должно быть, в глубине голубых глаз, понимает по одному лишь дыханию, возможно, чувствует на каком-то особенном уровне. Тянуть и самому уже становилось в тягость, оттого в этот раз он поддаётся. Руки опускаются к бедрам и ягодицам, помогают Ло, довольно быстро уловившему смысл чужих действий, оказаться на самом столе. Недоумение на лице мироходца вскоре сменяется слабой улыбкой. Обойдутся и без кровати.       Пальцы Дилана, не медля и секунды, оттягивают резинку чужого нижнего белья, стягивая почти одним рывком не без помощи самого Ло. Руки тут же тянутся обратно к бедрам, оглаживают внутреннюю часть, мягко раздвигая ноги по обе стороны от себя самого. Прикусив разок кожу там, где прошлась с мгновение назад ладонь, Дилан перемещает руки к члену мироходца, обхватив его одной ладонью. Большой палец ведёт по уже обнажённой головке, размазывая предэякулят. До ушей доносится первый стон. Громкий, протяжный, почти тут же приглушенный, видно, смутившимся от собственной чрезмерно бурной реакции Лололошкой. Улыбка расцвела на губах автоматона, стоило только, повторив всё то же действие, услышать новый, но уже более тихий стон. Пальцы вскоре прекращают дразниться одними мимолетными касаниями к головке, ладонь получше обхватывает член, ведёт вниз-вверх, каждое движение нарочито медленное, но выверенные и такие желанные прикосновения точно срывают с уст мироходца очередной приятный слуху звук. Свободная рука перемещается к бедрам, по-свойски сжимает, мнет мягкую кожу, оставляя краснеющие следы от собственной ладони, переключается на ягодицы, запечатлев свои «метки» и там. Давно позабытые ощущения накрыли Лололошку целиком, перекрывая доступ к кислороду. Дыхание сбилось окончательно, теперь звуча точно в такт колотящемуся в груди сердцу. За ним по-прежнему со всей своей внимательностью следила пара синих глаз и мироходец готов был хоть под землю провалиться, лишь бы больше не видеть, как на него смотрит его же парень. Пристально, жадно, глазами, в которых опасными искрами металось возбуждение, ощущаясь, должно быть, ещё и в болезненно сковывающей ткани нижнего белья. Доля смущения отразилась на рдеющих щеках Лололошки, его безуспешных попытках держать глаза закрытыми и столь же провальной идее приглушить рвущиеся наружу стоны, прикрыв рот ладонью.       Тихий смешок слетает с губ автоматона, когда он мягко убирает руку Ло в сторону, а его ладонь перемещается от члена к бедру под разочарованный вздох. Он нежно поглаживает кожу под пальцами, точно успокаивает. Лололошка почти готов возмутиться, потребовать от Дилана более настойчивых действий, но ещё цепляется за мысль о том, что их «игра» продолжается.       Автоматон на мгновение застывает и бегло осматривает открывшийся ему вид. Вязкая слюна наполнила полость рта. Сглатывает. Как бы в эту ночь не сойти с ума, ведь взгляд до последнего не хочет отрываться от собственного объекта обожания, мысленно рисуя самые непристойные сцены. Было бы прекрасно воплотить их в жизнь.       Дилан наклоняется вперед, зачесав ладонью волосы, несколько мешающие, так и норовившие залезть прямо в глаза. Ладонь обхватывает основание члена мироходца, пока автоматон касается только головки языком, обводит дразняще уздечку, выбивая с чужих уст сдавленный стон. Эти звуки – точно сигнал. Призыв к действию. И Дилан опускается ниже, вбирает губами самую малость от всей длины, мажет языком по разгорячённой плоти. Лололошка почти скулит от накрывших его ощущений, хочет большего, словно безмолвно просит, переместив одну руку на чужую макушку, сжимая меж пальцев чёрные пряди. Если бы автоматон мог сейчас, то точно бы расплылся в улыбке, однако прерываться он не намерен, как и давать разом желаемое. Поэтому он намеренно тянет, медленно обводит языком головку, опускается по члену лишь на толику ниже, возвращаясь в изначальное положение. И вновь смотрит. Следит за чужой реакцией, видит, как с губ слетают желанные звуки, долетая до собственных ушей точно мелодией, чувствует, как хватка на его волосах становится крепче, призывая прекратить затеянные им игры. Однако Дилан почти непреклонен. Разве что сорвавшееся в стоне собственное имя заставляет его на миг замереть, прислушавшись к чужому рваному дыханию. Он выпускает орган изо рта, поднимает глаза на Лололошку, теперь точно улыбается. Губы мимолетно касаются головки в своеобразном поцелуе, вызывая мелкую дрожь по всему телу всё ещё следящего за происходящим мироходца. И без того рваное дыхание почти полностью останавливается на миг, стоит только автоматону вобрать ртом разом половину от всей длины органа, заставив вырваться из горла неожиданно громкий стон. Ло стиснул зубы, с силой сжимая веки, и откинул назад голову, издав новый протяжно приятный звук: Дилан насадился на член глубже. С губ то и дело слетает его имя, так просяще, что в этот раз он не может отказать. Автоматон заглатывает орган до упора, точно предусмотрительно избавив на время свой код от ненужного в данный момент рефлекса, ждет пару мгновений, вновь следит за реакцией, стараясь заглянуть в чужое лицо, но сделать это едва ли выходит. Скоро движение возобновляется: Дилан выпускает член изо рта, ведёт языком по его кончику, чтобы вновь насадиться до основания, слыша всё новые и новые стоны, с каждым разом всё громче и откровеннее, без доли ненужного смущения. И Ло уже и не следит, что вырывается из его рта, сейчас для него важны всего две вещи: Дилан, тоска по которому столь долго щемила ему сердце, и ощущения, уже давно позабытые, но так искусно воспроизведённые вновь его партнёром.       Автоматон раз за разом повторяет свои действия: отстраняется, выпускает член изо рта, а после в одно мгновение полностью вбирает орган, постепенно наращивает темп, едва не сводя с ума тающего от чужих прикосновений мироходца. Он рефлекторно выгибает спину, немного толкнув бедрами вперед, получая от Дилана в ответ нечленораздельные мычания. Вибрация проходится вдоль всего органа, почти отдается в висках, заставляя на выдохе точно проскулить его имя, что, кажется, только больше распаляет их обоих.       Но губы автоматона вскоре выпускают член окончательно, отстраняются, пока глаза с жадностью ловят сорвавшийся с уст последний стон, разочарованный от столь резкого прекращения чужих ласк, протяжный от нежелания скрывать своё недовольство. Слабая улыбка трогает лицо, контрастируя с лукавством глаз, с необузданным желанием, отразившимся в них озорной искоркой. И Дилан тянется к губам напротив, накрывает их своими, будто дарит совсем маленькое извинение, словно обещает этой ночью нечто большее. И теперь мироходец принимает как извинение, так и обещание, охотно отвечая на поцелуй, оплетая руками чужую шею, безмолвно требуя скорейшего исполнения второго. Дилан ощущает это вместе с чужими настойчивыми губами, так отчаянно пытающимися впечататься в его собственные, почти стать одним целым, чувствует с оставленным на нижней губе укусом, с касаниями рук, притягивающих его к себе, с теплом пальцев, зарывшихся в его прядях на затылке.       И он вновь отстраняется, глядит в полуприкрытые веки, пытается заглянуть и в голубые глаза. Ладонь точно совершенно непроизвольно на пару мгновений припадает к его лицу, ведёт тыльной стороной по щеке, очерчивая скулы, линии челюсти, почти касаясь уголков губ. На них приходится последний поцелуй – Дилан оборачивается в сторону собственной кровати, уверенно направившись по направлению к стоящей рядом с ней тумбочке. Распахнутые голубые глаза в ожидании с интересом наблюдают за действиями автоматона, так и норовят заглянуть тому за спину да увидеть, чем он занимается.       Но долго теряться в догадках не приходится: Дилан оборачивается, привлекая чужое внимание находящимся в его руках тюбиком пока точно неясного, но, должно быть, слишком очевидного содержания. С губ мироходца слетает смешок. Подготовился.       – И много у тебя таких интересных вещей в полках валяется? – срывается вслед неприкрытая насмешка, вызвавшая на лице автоматона слабую улыбку.       – Обижаешь, разве я мог притащить тебя сюда и не подготовиться? – Дилан в несколько шагов сокращает расстояние между ними, с неприкрытой жаждой оглядывая оголенное тело перед собой.       От этого взгляда всего на мгновение хочется укрыться, ощутив совсем маленькую долю возникшего смущения, отпечатавшегося новым румянцем на щеках. Колени невольно сводятся в стыдливом жесте, не слишком успешно сумев укрыть от синих глаз все то, что уже было оголено. Но чужие руки, видно, совершенно не согласные с возникшей реакцией, мягко раздвигают колени обратно, опираясь на них и позволяя губам дотянуться до окрашенного багрянцем лица, оставив на алеющей щеке ласковый поцелуй. Мироходец вскоре вновь немного смелеет, постаравшись избавиться от совершенно случайно возникшего смущения, ладонями обхватывает лицо напротив, вовлекая в новый короткий поцелуй. Чужие руки вновь блуждают по оголенной коже. Тело на возобновившиеся касания отзывается мелкой дрожью и тянущим внизу живота сладким предвкушением. Пальцы обхватывают изгибы талии, не без собственной помощи заставив Ло спуститься со стола. Руки одним движением разворачивают не успевшего даже понять происходящее мироходца спиной. Ладони очерчивают открывшиеся взору ягодицы, ведут вдоль изгиба спины, резко давят на впадинку между лопаток, вынуждая Лололошку согнуться, едва не уперевшись лицом о поверхность стола. Несколько возмущённый чужими неаккуратными действиями, мироходец косится из-за левого плеча на Дилана, ищет встречи с синими глазами и находит: взгляд без излишней стыдливости мажет по оголенной коже, точно изучает, не то вспоминая да сравнивая, не то желая получше запечатлеть в памяти этот момент. Разум застилает возобновившееся желание спрятаться, однако совсем мимолетное, бесследно пропавшее уже в следующую секунду, стоит только услышать, как пальцы, медленно прокручивая крышку, с характерным звуком открывают лубрикант. Ло старается выглянуть из-за собственного плеча, взглянуть, рассмотреть, чем в абсолютной молчании занят Дилан. От мелкого волнения в груди сжимаются легкие, сердце пропускает удар за ударом, а мысли путаются в голове, беспорядочно и надоедливо, в ожидании чужих действий. А ему кажется, что его тело лишено касаний слишком долго, что тишина почти физические давит на собственное сознание, заставляя вместе с тем сжаться беспокойное сердце, бьющееся прежде звучно и ритмично, а ныне вынужденное замереть на месте, стоит только новым ощущениям проникнуть под кожу и расползтись ядом по телу: Дилан, выдавив часть содержимого да разогрев его в ладонях, мягко обводит на мгновение сжавшееся колечко мышц, медленно введя первый палец. Ощущение не самое приятное, оттого Ло тихо мычит в ответ чужим действиям, укладывая голову на лежащие на поверхности стола руки, укрывая собственное лицо в сгибе локтя. Свободная ладонь успокаивающе оглаживает ягодицы, поднимается чуть выше, ведёт по изгибу талии, заводит руку к животу, чертит линии пресса, ласково проводит рукой вверх-вниз, заставляя мироходца несколько отвлечься от происходящего. Губы оставляют невидимый отпечаток поцелуя на чужой спине, совершенно нежный, желающий подарить столь необходимое спокойствие в груди.       – Постарайся расслабиться, – Дилан тянется к основанию шеи, мимолетно касается губами, словно подбадривает.       Тут он вводит и второй палец, теперь куда явственнее чувствуя, как сжимаются горячие стенки внутри. Ло непроизвольно стискивает зубы, издав нечто нечленораздельное: не то стон, не то скулеж. «Расслабиться» звучит просто, однако тело, почти заново познающее, совсем медленно вспоминающее все ощущения, не могло реагировать по-другому. И, понимая это, чужие руки были предельно осторожны, не позволяя себе слишком резких движений.       Дыхание постепенно становится ровнее, стоит только воспользоваться предоставленной автоматоном передышкой, но сердце всё ещё не умаляет своего ритма. Однако вздохи становятся вновь рваными, сопроводившись приглушенным стоном, когда Ло чувствует, как чужие пальцы внутри постепенно расходятся, растягивают его, начиная двигаться глубже. Они ощупывают, надавливают на узкие стенки, так старательно что-то выискивают и находят: спина мироходца непроизвольно прогибается, а с уст слетает протяжный стон, смешавшийся со скрежетом ногтей о поверхность стола.       – Твое тело много чего позабыло, правда? – пальцы вновь давят на найденную простату, словно совершенно случайно. – И помогать с «восстановлением памяти» придется всё равно мне.       Лололошка почти скулит, стоит только его партнеру сразу после произвести пару выверенных толчков, попадая ровно по нужной точке, хватает ртом воздух, выбившийся за миг из легких из-за внезапных чужих действий, пытается ухватиться руками за что-нибудь, но лишь скользит ладонями по отполированной поверхности. За непроизвольные звуки, бесконтрольно вырывающиеся из собственных уст, стыд юрко пробирается в разум, но лишь на первые пару мгновений, а после исчезает без следа, вытесненный наполнившими его ощущениями. Ни о какой ясности рассудка не могло идти и речи, его заволокла тонкая дымчатая пелена – тонкая лишь пока, – состоящая преимущественно из снующих внутри головы туда-сюда мыслей. Среди них мысль о желании взглянуть в родные черты, видеть знакомый взгляд, что уже не вызовет и доли смущения, а вместе с ней и мысль о том, что их крайне необычное положение… Вполне интересное. И только «интересное» лишь потому, что так сложно признаться даже самому себе в том, что происходящее, отозвавшееся в груди несколько непривычным удовольствием, в действительности вызывало неподдельный восторг, будоража сердце с душою в немом и нетерпеливом предвкушении. Возбуждение нарастает приятным волнением в груди, изнывает, разлившись по венам, от недостатка внимания, отражается в томных вздохах и протяжных стонах, улавливается в призывных покачиваниях бедер и выгнутой дугой спине.       Без возможности взглянуть на происходящее позади, Ло прикрывает веки, прислушивается, чувствует куда явственнее каждое прикосновение, каждое мельчайшее движение внутри его тела, самые мимолетные, но не менее нежные касания кожи о кожу. Чувствует и то, как чужие пальцы с характерным хлюпающим из-за обилия смазки звуком покидают его тело, а вместе с этим с уст непроизвольно слетает шумный вздох. Глаза распахиваются, Ло поворачивает голову набок, хочет вновь заглянуть в чужое лицо, возможно, выцепив что-то во взгляде. И Дилан, замечая это, тянется к его губам, оставляет на нижней легкий укус, перемещается к шее, прикусывает чувствительную кожу и там, а после целует, заставляя парня точно растечься в его руках, уложив голову обратно на руки да распластавшись по поверхности стола в немом ожидании. Слух улавливает то, как пальцы вновь прокручивают полузакрытую крышку лубриканта, как, должно быть, они выдавливают содержимое на ладони, распределяя смазку вдоль основания члена. Ло кажется, что проходит почти целая вечность. Однако его больно аккуратный и не менее заботливый парень торопиться не собирается. Его ладонь ласково гладит ягодицы, напоследок оставив звонкий шлепок на мягкой коже. Мироходец вздрагивает, явно не ожидавший подобной ласки, однако даже не поднимает головы. Томный вздох вырывается изо рта, смешивается с каким-то тихим ругательством, когда Дилан точно дразняще проводит членом по ложбинке.       – Прекрати тянуть, – в голосе различимы нотки раздражения – так сказывается нетерпение.       – Тянуть? – Дилан улыбается, даже скалится, стоит ему понять, что в их маленькой игре глупый мироходец вновь был пойман на крючок. – Скажи мне, чего ты хочешь?       Лололошка стискивает зубы, борясь с протестующей капелькой оставшегося достоинства и нежелания «проигрывать». Однако тянущее возбуждение, отразившееся в подрагивающих коленях, неровном дыхании и собственных фантазиях, вынуждает прекратить противиться.       – Я хочу, чтобы ты наконец вошёл, – он замолкает, дышит тяжело, громко, чувствуя, как член приставляется к анусу. – Хочу почувствовать тебя внутри.       Бедра непроизвольно толкаются навстречу, однако чужие ладони с силой сжимают ягодицы, не позволяя осуществить желаемое. Под недовольное мычание шлепок повторяется, теперь куда болезненнее.       – Попросишь? – Дилан нагибается к самому уху, голос у него негромкий, глубокий и несколько хриплый от того же переполняющего его желания.       Рука нежно оглаживает то место, куда пришёлся новый шлепок, пока сам он припадает губами к плечу, болезненно кусает, а после размашисто мажет языком, заставляя последние крупицы упрямства разбиться вдребезги.       – Пожалуйста, Дилан.       Сдался наконец.       Имя на последнем слоге обращается в протяжный стон: член входит пока только головкой, постепенно проталкиваясь глубже. Раздается сдавленный стон, когда горячие стенки, сжимаясь вокруг органа, с несколько резким толчком принимают уже половину от всей длины. С ним в унисон звучит более громкий стон, отчасти болезненный, почти сразу приглушенный собственной ладонью. Непривычное чувство заполненности окутывает мироходца, точно распирает его изнутри, когда член со шлепком входит полностью. Ло скулит, приподняв голову, дрожит всем телом, ощущая, как чуть не подогнулись колени, выгибает спину, непроизвольно двинув бедрами навстречу. И Дилан расценивает это как позволение начать, едва дав привыкнуть как партнеру, так и себе. Привыкнуть к узкому и сжимающему его внутри нутру, от ощущения которого тело мелко подрагивало, едва удерживаясь от более резких движений; привыкнуть к заполнившему его изнутри члену; привыкнуть к их поделенному на двоих возбуждению, заставляющему продолжать. Дилан медленно толкается внутрь, точно пробует, замечает, как бедра в его руках двигаются в такт, подстраиваются, с каждым выверенным движением попадая по простате, что отзывается вырывающимися из горла протяжными и громкими стонами.       Под сбивчивые просьбы ускориться Дилан наращивает темп, с каждым толчком всё грубее вбиваясь в тело под собой, наполняя комнату шлепками кожи о кожу и хлюпающими от смазки звуками. Он насаживается до упора, чувствуя, как дрожит мироходец, едва удерживаясь на ногах. Ло судорожно вбирает ртом воздух, громко вскрикивает, когда член внутри резко бьет по чувствительной точке, и до боли прикусывает язык, не найдя за что уцепиться руками. Дилан наваливается всем телом на мироходца под собой, вжимает в поверхность стола, заставляя вновь распластаться на нём, входит как можно глубже, одновременно с этим проталкивая в его рот собственные пальцы. Он вынуждает разомкнуть губы, надавливает на чужой язык, скользя немного дальше. Ло давится, пытаясь вдохнуть хоть малость больше воздуха. Его язык мажет кончиком по фалангам, обводит их, не останавливается, замечая, что ему и не препятствуют.       Толчки становятся короче и резче, когда Дилан жмется грудью к чужой спине, заставляя тело под собой выгибаться навстречу собственным выверенным движениям. Он, оставив ладони на чужих ягодицах, снова несильно шлёпает по чувствительной коже, вырвав из уст мироходца сладкий стон, кажется, только распалив столь податливого и возбужденного Лололошку. Губы автоматона тянутся к его шее, оставляют болезненные метки: виднеются следы от укусов, багровеют засосы. И он тут же их целует, словно извиняется, словно так они могут исчезнуть в мгновение ока. Однако все до единой метки будут красоваться на теле мироходца еще с неделю, а то и две, и Дилан об этом знает даже слишком хорошо.       Новые и новые стоны наполняют пространство, более громкие, редко несколько хриплые, пока разгоряченное нутро, предвещая скорую разрядку, несильно сжимается вокруг органа внутри, заставляя Дилана, отчётливо ощутившего эту перемену, сдавленно прошипеть, ни на мгновение не остановившись. Он спускает ладонь к животу мироходца, ведёт чуть ниже, обхватывает его истекающий естественной смазкой член, едва подстраивается под собственный темп, сбивчиво проводя рукой по его основанию вверх-вниз.       Нескольких выверенных движений хватает, чтобы Ло содрогнулся, выгнувшись и запрокинув голову в оргазме, а с уст сорвалось его имя. Каждый новый толчок в чувствительном теле отзывается жалобными стонами, сменяясь почти молящим возобновившимся повторением чужого имени. Темп заметно замедляется. Дилан входит все так же глубоко, но вскоре и вовсе останавливается, излившись внутри мироходца под собой, пачкая чужие бедра и пол собственным семенем, когда он наконец выходит из чужого тела с характерным хлюпающим звуком.       Колени у Ло заметно подрагивают, грозятся вот-вот не удержать его, пусть и цепляющегося за края стола. Дилан замечает это вовремя, чтобы подхватить обмякшего в его руках мироходца, прижать к себе, оставив на губах ласковый поцелуй, из-за которого ранее закрытые глаза распахиваются, а губы охотно тянутся за еще одним ленивым соприкосновением с чужими.       – Как ты? – первый вопрос, пришедший на ум, заставивший Ло только прильнуть поближе к чужой шее, оставив на ней болезненный укус, вызвав в ответ тихое шипение.       Но Дилан не спрашивает, за что ему досталось, ведь точно может догадаться, пусть причин за сегодняшнюю ночь уйма.       – Если ты не заметил, – лениво тянет мироходец, нагло повиснув на шее автоматона, – то чертовски хорошо.       На лице Дилана возникает улыбка, он не сдерживает себя, чтобы подарить чужим губам еще один нежный поцелуй.       – Нужно в душ, – его взгляд бегло осматривает Ло, влажного и липкого от пота, испачканного в семени, смотрит несколько даже оценивающе, неясно с какой стороны – проделанной работы или масштаба проблемы.       – Тебе придется тащить меня, – не спрашивает, ставит перед фактом, но автоматон и не противится.       Он утыкается носом в чужое плечо, все еще поддерживая разморенное тело, обхватив ладонями талию и спину, чувствуя, как внезапно чужие руки давят ему в грудь, вынуждая отстраниться.       – Подожди, там же… вещи еще, – Ло пытается указать куда-то в сторону, где располагалась гостиная, на полу которой они оставили большую часть своей одежды. – Саймон. Он же…       – Забей, поймет как-нибудь, – отмахивается Дилан, закатив глаза да аккуратно поведя мироходца вслед за собой прочь из комнаты.