У пропасти в Тени

      Эммрик нашёл Рук в самом дальнем углу их временного пристанища. Любопытство и стремление упорядочить знания — хаос этого места таил слишком привлекательные секреты — привели ноги мужчины к разбитой части одной из башен, связанных между собой магическим туннелем. Лёгкий ветерок, гонимый потоками Тени, нежно ласкал кожу, даря тепло и приятный аромат, напоминающий запах грозы, хотя тут никогда не могло бы пахнуть дождём. Погода в этом древнем и удивительном месте, носящем название Маяк, всегда оставалась неизменной — солнечной и невероятно мягкой для обитателей, нашедших в нём новый дом.       Рук, лежа на самом краю пропасти, медленно покачивала босыми ногами в такт мелодии, которую рождала лютня, и напевала песню. Музыка, которую извлекали израненные бесконечными сражениями пальцы девушки, — Эммрик, да и, пожалуй, каждый из обитателей Маяка, понятия не имел о таланте Стража пользоваться этим инструментом, — была невероятно тоскливой и абсолютно трагической по темпу. В то время как голос Рук звучал чарующе, мелодично и даже героически. Босые ноги, натёртые до кровоподтёков, ритмично покачивались. Рядом, под тёплым солнцем, без хозяйской заботы, тоскливо лежали пыльные дорожные сапоги солдата.       Годы бессчетные странничьей доли       Превратили память в досадную ношу       Я устала жить среди долга и крови       И однажды я мир этот просто брошу…       Эммрик, словно зачарованный происходящим, приблизился, ступая почти на цыпочках. Своё природное любопытство, преображённое годами упорного труда в качестве профессора и исследователя Тени, порой становилось причиной влезать не в своё дело. Мужчина обладал учёным умом, и даже столь незначительная ситуация — момент, точно его не касающийся, в который не стоило совать нос — была ему интересна. Приятно раскрыть секреты, найти ответы или достичь истины, несмотря на нелепые предположения и домыслы окружающих о том, что ситуация или личность однозначны. Поэтому очень важно было понять, что здесь делает Рук, которая редко находит время для отдыха или праздного шатания. Да и личность девушки, что нежилась на устланной рыжим мхом поверхности разрушенного здания, интересовала его слишком сильно и настойчиво, чтобы отказать себе в любопытстве понаблюдать.       С самой первой встречи Рук притягивала его взгляд и мысль. Неожиданно распалила возникшее желание оказать ей помощь в любом деле и быть нужным абсолютно бескорыстно. С самого первого слова она становилась объектом размышлений и желания более тесного знакомства. Поначалу как опытный маг, представитель прославленного ордена Серых Стражей — гостей, откровенно говоря, не частых в Неварре, оттого и ещё более любопытных — и подопечная известной Героини Ферелдена. Улыбчивая, спокойная девушка, которая отдаёт всю себя во благо мира, невзирая на то, что тот буквально вытирает о неё ноги, точно зная, что та не отступит. После каждого удара, пощёчины или самого настоящего клинка в сердце она… вставала и двигалась дальше.       Молодая, пережившая немало невзгод, но такая отчаянная до справедливости и добра.       — Ещё немного. Потерпи, пожалуйста. Ты справишься, — речь, которую она шептала вслух не раз, когда думала, что никто не слышит надломленного болью голоса и хруста костей. — Шагай. Не останавливайся, девочка…       Откуда она брала это упорство — разве столь юные годы, пусть и проведенные в рядах Серых Стражей, могли подарить столько опыта и знаний, чтобы не утратить себя во тьме? — Эммрик не имел понятия, но стремился узнать. Наблюдать издалека, иногда встревая со своими советами или моральными принципами, было неправильно. Но приятно. Рук никогда не отталкивала и лишь благодарила, почтительно склоняя голову. Из почтения к его годам или желая скрыть грусть в глазах, Эммрик лишь предполагал, каждый раз испытывая неловкость от того, что не решался задать этого вопроса. Едва ли у него есть право вмешиваться в дела командира, который хорошо справляется со своим делом и успевает помогать окружающим его друзьям. Ту, которая никогда не жалуется, даже если ей это необходимо.       Эммрик не мог понять, почему она так упорно хранит молчание, пряча следы свежих ран и синяки. Не знал, отчего стремится отталкивать каждого, кто в минуты сражения оказывался близко к врагу. Зачем сама подставлялась под удар? Не смог найти в себе смелости упрекнуть за нестабильность сна Стража и вечные тренировки вместо отдыха. Сам же некромант терялся в догадках и тоже утратил сон от желания разгадать тайну, которой была эта девушка. И единственное, что старый учёный позволил себе, — это заварить лечебный чай и оставить его в комнате, надеясь помочь хотя бы столь банальным способом.       Рук, как оказалось, не имела ничего против этого жеста и с удовольствием насладилась целебным отваром. В благодарность же девушка оставила чистую посуду уже в комнате Эммрика. На подносе, помимо тщательно вымытых фарфоровых чашки и блюдца, украшенных золотой каймой, был и очень красивый цветок. И сорван он был едва ли вчера. Благоухал сладко, манил нежностью, казался почти волшебным… Что именно значит этот жест, они оставили без огласки, но мужчина посчитал, что желание сохранить цветок не содержит в себе ничего вульгарного или двусмысленного. Хотя каждый раз, когда он смотрел на него, тот напоминал ему о Рук, а он стал возвращаться к нему даже слишком часто… Они не говорили об этом, оставив всё как есть.       Однако постепенно, шаг за шагом, жест за жестом… Эммрику всё больше хотелось помогать Рук и узнавать её. С каждой встречей, с каждым новым словом или улыбкой Стража в голове Дозорного становилось слишком много. До неприличия и даже упрёка к самому себе.       С момента первого сражения, когда его разум освободился от тревог Некрополя, Эммрик позволил себе посмотреть на неё… иначе. Более продолжительным и даже любознательным взглядом. Говорят, что, оказавшись спина к спине с тем, кто волнует твои мысли, можно узнать многое. Это может оказаться как спасением, так и смертельным испытанием — всё зависит от того, насколько наблюдательным ты можешь быть. Эммрик же обладал достаточной, если не избыточной, наблюдательностью.       Как он и предполагал, Рук оказалась спасителем. Самым настоящим героем, словно сошедшим со страниц легенд о праведных и добрых людях. Тех, кто несёт на своих плечах бремя вечной войны с тьмой и болью всего мира. Рук оказалась именно такой, какой показалась при первой встрече. Улыбчивая, верная слову и делу, одобряющая мягкость других, но не терпящая собственной слабости. Поэтому её никогда не видели без дела, лениво отдыхающей или слоняющейся без цели. Аудиенции, вылазки за пределы Маяка, сражения, планирование и собрания — всё это и отнимало у девушки часы сна и отдыха. И она всегда расставляла приоритеты в пользу спасения мира, в угоду другим, пренебрегая собственными потребностями.       Воплощение лучших представителей Серых Стражей, что тут сказать. О таких слагают легенды, и таких исключительных праведников не должно существовать при жизни. Такими становятся именно после смерти, когда сказители — вечно охочие до переписывания истории и откровенной замены фактов, искажения образа в угоду своему труду — сделают даже из самого прославленного негодяя… героя.       Эммрик был рад, что стал свидетелем иного хода истории.       Казалось бы, в Рук воплотилось всё то, что может служить примером для подражания. Доброта души, решительность действий, проницательность взора и искреннее сочувствие к тем, кто рядом. Всегда готова помочь и утешить словом и действием, ободрить безудержным весельем, направить мудростью, приобретенной не с годами, а в результате тяжёлого труда. Такая, которую хотелось оберегать и идти за ней неустанно, желая до самого конца быть по любую сторону этих несгибаемых плеч. Возможно, даже проявить дерзость и решимость, чтобы взять её за руку и идти нога в ногу, поддерживая в трудную минуту.       Эммрик позволил себе вольность представить эту сцену и смутился собственной смелости. Это было бы красиво и… невозможно.       Мысль о том, чтобы быть рядом с ней, казалась почти несбыточной. На грани с постыдной. Пусть Эммрик и был весьма недурен собой и с огромным жизненным опытом за плечами, в этом самом «огромном и длинном» жизненном пути и заключалась основная сложность. Не подобает тому, кто перешагнул за полвека Дракона и собственной жизни, мечтать о ком-то столь юном, мягком и… что постепенно превращается из лёгкой мечты в настойчивое желание. Однако не будь этого опыта, Эммрик не смог бы противостоять собственным порывам к сближению.       Если бы не эта бездна прожитых лет и чувство стыда за свои мысли и эмоции… Если бы только позволить себе быть свободным, как в юности, и не задумываться о последствиях действий. Чтобы наконец-то сорваться, высказать всё, что копилось и вдруг стало важным…       Из размышлений обо всём невозможном, Эммрика вывел чарующий звук лютни. И мужчина позволил себе погрузиться в мелодичный голос прекрасной девы, поющей у края пропасти. Он понимал, что не имел права, но хотел и остался.       Я устала видеть во сне кошмары       Просыпаться в чужих городах из камня       По тавернам платить осколками дара       И хранить у сердца рваное знамя…       Он не был уверен, заключён ли в эти строки какой-то смысл и вызывают ли они особую боль у тех, кто только что потерял свой дом. Разрушение Вейсхаупта стало тяжёлым ударом для Рук и Даврина, во второй раз напомнив им всем о сложности их общей миссии. После падения крепости Стражи особенно сильно нагрузили себя делами в стремлении не утратить больше ничего, что было дорого сердцу. На некоторое время улыбки, лёгкость в мыслях и речи сменились безмолвным трауром и решительностью планов.       Особенно заметно это было по их командиру, которая в очередной раз взвалила на себя всё... груз потери, провал миссии и смерть тех, кого она любила. На глазах у всех Рук раз за разом говорила, что такова цена сражения, и каждая жертва не забыта. Жертвенность — долг каждого Стража. Такова клятва перед Орденом и простым людом, который верит в те самые легенды о защитниках мира на грифонах. И плевать, что уже не осталось ни грифонов, ни доблести, и даже честь стала редкостью среди членов древнего братства.       И даже так… Зная о порочности собственных братьев и сестер, Рук верила в них и в ту сказку, которой её наградила наставница. Память выбросила подробности из боли и крови, непосильного труда и вечной жертвенности. Стирала всё, оставив только честь и славу — сказочку для наивного дитя, которым Рук в самой глубине души оставалась всегда. Потому в тот момент, когда реальность нанесла жестокий удар, сбила с ног и погрузила в водоворот проблем… Девушка глубоко в глазах скрывала чувство вины перед всеми, кого не смогла спасти, когда-то поддавшись ложным иллюзиям о лёгком решении проблем.       Легко никогда не было. Сейчас, наконец, стоит признаться в этом хотя бы себе.       Потому сейчас, когда всё окружение, казалось, готово сойти с ума — уничтожение Вейсхаупта, целый город под контролем врага, осквернённые драконы, пожирающий всё в округе Мор… — наблюдать за Рук, наслаждающейся отдыхом на краю обрыва, было поистине невероятным зрелищем. Не знай он её — пусть и совсем немного, лишь через диалоги, битвы и поступки — подумал бы, что она планирует покончить со всем, бросившись в бездну Тени. Затеряться там без следа, оставить проблемы и боль позади, отдать Тедас на милость безумным тиранам. Потому как тяжесть ответственности за целый мир — это не самая лёгкая ноша. Проще всего было бы всё бросить и покончить с этим прямо сейчас…       Но Рук была не из таких. И даже не такой, какой Эммрик знал её сейчас. В глубине души человек хранит множество секретов, даже от самых близких людей, не говоря уже о тех, с кем он едва знаком. И лишь в такие моменты, когда сердце требует отдыха, а тело — хотя бы минутки покоя, перед посторонним может раскрыться самое сокровенное.       — Рук…       Эммрик всё же позвал её, чтобы избежать неловкости и недопонимания в дальнейшем. Не хотелось предстать перед ней в образе бесцеремонного нарушителя, который подслушивал или смотрел без разрешения. Она ведь наконец нашла для своего отдыха место и время. Наконец-то открылась…       Рук лежала, прикрыв глаза, и наслаждалась светом, а губы продолжали шептать куплеты. Эммрик, даже слушая столь продолжительно и нагло, не смог сказать наверняка, кто автор этой баллады. А спросить напрямую постеснялся и лишь терялся в догадках о сокровенности строк и близости смыслов, отзывающихся в сердце Рук болью и тяготами утраты. Не хотелось вводить её в неловкое положение. Вряд ли Эммрик желал, чтобы она считала его менее достойным.       Страж запрокинула голову, посмотрела на нависшего над ней Дозорного. В тот же миг её сухие губы подарили Эммрику неловкую улыбку. Чтобы избавиться от смущения, она позволила себе осмотреть некроманта, и тут же с удовлетворением отметила, что даже в преддверии конца света можно оставаться верным своему стилю. Как всегда, он был безупречно одет: выглаженная рубашка, чистый жилет, просторные брюки, набедренный пояс и высокие сапоги. В лучах солнца — или того, что имитировала Тень — Эммрик словно светился. Золото магических украшений мерцало и переливалось, мягко отражаясь на поверхности разрушенного здания.       Единственная непривычная деталь — это очки. Разумеется, оправа выполнена из благородного металла — обожаемого всеми неваррцами золота. И было это совершенно неудивительно.       — Эммрик, — её губы снова растянулись в очаровательной улыбке, сглаживая неловкость. — Вы меня поймали.       — О, моя дорогая, я и не думал играть с вами в салки, — он отразил эту тёплую улыбку, ощутив в душе лёгкое волнение от осознания тайны, которую они разделяют. — Но я готов оставить всё в секрете. Если это ваше особое место, то позвольте оказаться его единственным свидетелем.       Придерживая очки, он нагнулся ещё немного ниже, заглянул в серые глаза, один из которых был почти скрыт пеленой заразы. Эммрик вспомнил, что Рук ответила на его любопытствующий вопрос о состоянии её зрения и влиянии этого на способность сражаться. Молва девушки была лёгкой, увенчанной смехом и шутками, но, если присмотреться, можно увидеть запрятанную глубоко печаль:       — Это цена, которую я плачу за право защищать людей.       Дальше он не спрашивал, понимая, что тема для неё малоприятна и абсолютно избегаема. Эммрику ли не знать, что за всё приходится платить, а иногда и в десятикратном размере.       Подарив ей ещё одну улыбку, которая была незамедлительно отражена в ответ, он выпрямился и поправил очки. И в следующую секунду, решившись больше не смущать Рук своим присутствием, Эммрик поспешил к порталу. Желание продолжать изучение Маяка стало гораздо слабее, но это всегда помогало ему не совершать опрометчивых поступков. И сейчас единственное, чего желал мужчина — это скрыть в глубине души только что пробудившийся постыдный интерес. Потому записывать, структурировать, вносить правки — всё это всегда спасало его от возможности оказаться объектом насмешки или осуждения. Ведь кто осмелится осудить человека учёного ума? Пожалуй, только ещё более учёный ум, которого Эммрику доводилось встречать лишь в стенах Некрополя, Башни Магов или в глубинах Тени. Но не той, в какой сейчас оказались они, а более простой, доступной многим. Той, в которой он провёл долгие годы, ставшие опытом. Опытом, мешавшим ему быть простым человеком.       Из размышлений Эммрика вывел голос Рук. И некромант не стал противиться желанию насладиться им снова, ввязываясь в борьбу собственных мыслей против возможностей.       — Эммрик, не хотите составить компанию? — голос был спокойным, но глубина взгляда и того, что пряталось там, он смог распознать даже за ширмой улыбки.       Там была печаль, тоска и… боль. Взгляд из пропасти, который полон грусти, и отказать которому он не нашёл в себе силы и желания.       — Конечно. Если это не доставит вам неудобств и не вызовет стеснения, — улыбаться для Рук, чтобы хоть немного облегчить её переживания, было приятно.       В следующую секунду, словно очнувшись, Эммрик уже был рядом с лежащей на рыжем мху Рук. Мужчина присел на край, свесил ноги и бросил взгляд вниз, где не было ничего, кроме густых облаков. Голова пошла кругом от осознания того, что под ними лишь бездонная пропасть неизведанной глубины чего-то, что не поддавалось объяснениям и логике уже множество веков. То, что всегда мечтал понять любой учёный ум, но неизбежно сталкивался с новыми преградами, преодолеть которые не мог даже Эммрик, а ведь ему посчастливилось оказаться в самом эпицентре возможности для исследований. Но, как и у всех остальных, открывая одну тайну, на её смену приходили сотни других, не позволяя разгадать Тень или хотя бы уменьшить собственный страх перед её неизведанными просторами. Потому взгляд вниз — под ногами ничего, кроме обманчиво пушистых облаков, а те манят коснуться и погибнуть — был опрометчивым для того, кто страшился смерти в любой из её форм.       Его вывел из состояния кратковременного испуга и опасения падения… мох, за который Эммрик ухватился, как за спасительную верёвку. На ощупь тот оказался невероятно приятным, слегка влажным и отчего-то тёплым. Но это тепло возникало словно не благодаря рассеянному свету, а из внутренней силы растения. Откуда оно их черпало в своём стремлении расти, Эммрик понятия не имел, но восхитился этому. И тут же неосознанно провел параллель со стремлением неустанно сражаться девы у пропасти, которая сейчас беззаботно напевала и играла на лютне. Словно и не несла в строках сокрытого смысла, тоски и печали минувших дней.       Откуда же столь необычное растение и эта девушка черпали силу, Эммрик не знал, но неизменно восхищался. Молча.       Мягкость мха, его странное температурное свойство манили мягко касаться и даже записать короткую строчку о найденной необычной форме флоры. Через мгновение увесистый блокнот стал пополняться новым очерком о находке Эммрика в его путешествии. Преподавательская привычка говорить то, что пишешь, сыграла с ним неловкую шутку, выставив в забавной перспективе учителя, что вёл непрошеную лекцию.       — Мох, что я повстречал благодаря путешествию в компании Рук, обладает своеобразной структурой, которая на первый взгляд кажется колючей. Цвет растения — рыжий, почти оранжевый. Тактильные ощущения: мягкое, гладкое и приятное. Однако у этого мха есть одно необычное свойство: он излучает едва ощутимое тепло на кончиках. Что касается запаха, то он… — Эммрик опомнился лишь когда рука уже тянулась сорвать растение и потянуть к носу. На спине стал ощутим пристальный взгляд.       Девушка поднялась на локтях и наблюдала за его активным письмом, слушала околонаучную речь и любовалась профилем. Монолог был вполне под стать характеру и причудам этого очаровательного некроманта, потому не казался чем-то нелепым или безумным. Таков был Эммрик. Для одних он — непреклонный морализатор. Для других — учтивый кавалер с изысканными манерами. Для Элизабет же — просто Эммрик, так мужчина попросил к нему обращаться, когда они остались наедине. Почему тогда голос его был столь низок, а взгляд прикован к её глазам, она могла только мечтать в угоду своей любви к иной интерпретации сказанного.       Мечтать никто не запрещал, пока ты держишь эти фантазии при себе.       Девушка позволила себе предаться воспоминаниям. Эммрик, будучи последним присоединившимся к команде, проявлял исключительную зрелость и уважение в общении и делах. Мужчина отличился желанием оказаться полезным и дружелюбным к каждому, даже если это противоречило его собственным моральным принципам. А как он ухитрялся сглаживать любой конфликт и ссору! Рук сразу подумала, что Эммрик — настоящий педагог, когда он изящно и умело разрешил конфликт, возникший из-за недопонимания и нежелания выслушать собеседника. Вывел двух таких разных личностей на контакт и миролюбиво окончил спор, будто того и не было, лишь укрепив отношения ранее спорящих простыми… словами и дельными советами.       «Опыт прожитых лет», — в очередной раз подумала Рук, глядя на торжествующую улыбку мужчины, который только что с таким изяществом и мастерством нашёл выход из сложной ситуации. И никто никогда не выражал своего недовольства по отношению к нему, даже если Эммрик не имел никакого отношения к конфликту. Даже Тааш, которая была известна своим вспыльчивым характером и ненавистью к некромантии, не позволяла себе проявлять гнев по отношению к нему. А это было удивительно.       Всегда очень мягкий, галантный, охочий до одаривания собеседника приятными комплиментами, Эммрик производил впечатление дипломата или невероятно редкого дружелюбного аристократа. Однако с каждым днём, проведённым рядом с этим некромантом, Элизабет всё больше осознавала, что он всего лишь человек. Тот, кто ищет себя уже многие годы, наслаждаясь своим делом и с улыбкой встречая каждый новый день.       Словно счастлив от макушки до пят.       Но это было не так. Продолжая наблюдать, она снова и снова убеждалась, что в глубине души он хранит собственные страхи и тайны. Те, что присущи всякому живому созданию, который прожил больше одного дня в славный и кровавый Век Дракона. Ей ли сомневаться, имея уже немалый опыт за собственными дрожащими плечами. Но сейчас хотелось отбросить это всё и быть простыми людьми, которые разделяют минуту покоя общей тайной.       — У вас приятный голос. Прошу, не стесняйтесь и продолжайте.       Она улыбается открыто, не упуская возможность отметить давно примеченную красоту голоса Эммрика вслух, а жажду знаний — в голове, и снова прилегла на мох. Пальцы вновь ловко и ласково перебрали струны лютни, а собственный голос дарил ушам неожиданного слушателя уже другую балладу. Менее героическую и более беззаботную.       Сила древних легенд       Как вино бродит в нашей крови.       Полнолуние, вереск в цвету       И немного любви…       — Не знал, что вы имеете таланты менестреля, Рук, — он сгладил комплимент собственным и напомнил себе о том, что это лишь банальная вежливость между временными коллегами. Не более.       — Талант — это громко сказано. Годы практики и труда, а также желание веселить народ вокруг. Сейчас же... В одной из комнат Маяка отыскалась лютня. И она даже схожа с той, которая была у одного Стража… Он не умел играть, но влюбился в звучание струн, подбив тогда ещё совсем юную меня научиться, — она медленно провела по шейке грифа изысканного инструмента, расписанного в эльфийской тематике. — Когда в Вейсхаупт…       Рук на мгновение замерла, медленно прикрыла глаза и вдохнула полной грудью. Предаваться приятным воспоминаниям прошлого, когда их омрачили события теперешнего, всегда невероятно больно.       — Когда в Вейсхаупт прибывали торговцы или ищущие материала для стихов менестрели, я была поставлена к ним почти служанкой. Я же простая деревенская девочка, но, став Стражем, была обучена госпожой Солоной грамоте и письму. А в её отсутствие каждый считал своим долгом нагрузить меня работой по самые… извините, — Рук очень хотела выругаться, но сдержалась.       Эммрик лишь улыбнулся и поправил очки. Девушка ещё никогда не рассказывала о своём прошлом, потому он и не стремился прерывать.       — В общем… Принеси, подай, запиши, помоги… Точно оруженосец, который в будущем будет сражаться при помощи пера и чернил. Вот бы порождения тьмы удивились, увидь меня на Глубинных Тропах с лютней наперевес! — она тихо засмеялась, ярко представив этот нелепый момент и его итог. — Так вот… В награду за «службу», я получила возможность обучаться игре на инструменте. Наставница так злилась, когда вместо практики магии или владению меча, мы с дядей Огреном устраивали небольшое представление для других Стражей в главном зале.       Рук перебрала струны, воссоздавая мягкую мелодию из воспоминаний своего прошлого. Определённо счастливого и не утратившего яркость даже после прожитых менее приятных лет.       Боги свой приговор       На руке начертили — живи.       Полнолуние, соль на губах       И немного любви…       — Как все пели и плясали, как веселились и улыбались. И ничто не могло отнять этого чувства единения и семьи, которое приобрели такие разные и потрёпанные судьбой гномы, люди, эльфы и даже кунари. Каждый становился друг для друга близким и важным. Опорой, которая спасала в самые тёмные времена, — её голос осип, достигнув момента грусти, ведь утрата стала ударом по самому родному — семье.       Он не смел её прерывать, желая дать той, которая казалась сильнее всех, шанс наконец-то выговориться. Возможно, это станет спасением для этой сильной и смелой девушки — сбросившей маску весельчака и ставшей настоящей собой — от взгляда в пустоту. Защитить от мгновения слабости и полной безнадёги.       — А потом, когда все напивались до беспамятства и валились от усталости прямо на столы или пол… приходил Первый Страж, озадаченный отсутствием караульных и сигнальных перекличек. Как он кричал и с огромным удовольствием отправлял нас в темницы Вейсхаупта! Про тюрьму под крепостью, набитую до отказа пьяными и скандирующими Стражами, сложены легенды!       Рук возвела глаза к небу и громко рассмеялась, только почему-то в этом смехе было грусти и радости ровно пополам.       — Первый Страж даже после наказания для всех не скупился добавить мне сверх меры. Никогда не любил меня за мой шутовской характер и бунтарское непослушание к его личным приказам… Я ведь находилась на попечении Героини Ферелдена, а значит, и была обязана слушать лишь её. Но она и её отряд часто отправлялись в походы и не могли быть вечной нянькой для малолетней девчонки, чем и пользовался Гластрум или его сторонники... Но были там и другие! Такие замечательные, в отличие от главнокомандующего Йавана…       Девушка устремила взгляд в высоту, отыскивая в ней что-то, что было Эммрику непонятно и незнакомо — воспоминания и чувство, что ты часть общины, которая становится чем-то большим, чем просто орденом. Семьёй со своими склоками и внутренними противоречиями. Живой… Когда-то.       — Йаван Гластрум — строгий, ужасно брезгливый блюститель дисциплины и более умелый политик, чем командующий. Тьфу! — Элизабет бы плюнула, да мешали приличия и положение тела. — Неудивительно, что госпожа Солона никогда не считала нужным слушать его нравоучения или быть рядом дольше положенного. И понятно, почему он ненавидел меня: я ведь её вечно копировала… Такая же наглая, заносчивая магичка, несведущая в реальности, игнорирующая крупицы истины большого мира и его политики. Лезла не в своё дело.       Элизабет заскрипела зубами, когда в голове возник образ старого вояки. Столько лет провести бок о бок, видеть почти каждый день, слушать приказы, обвинения и нравоучения даже больше одного раза в сутки… Но не помнить, как он выглядел до его скорой кончины. Кровь и скверна, боль и просьба прощения за всё, что он сделал и чего не стал. Зов, который настиг его раньше долгого принятия и доблестного пути в глубины подземелий. Жалкая смерть для того, кто помогал ей учиться обращаться с мечом и щитом. Того, кто вбивал науку защиты под корку тренировочным мечом и тяжестью взгляда, спасая этими уроками шкуру Элизабет не раз. Того, кого она не понимала и винила в исчезновении близких до последнего.       Того, кого она ненавидела и любила одинаково.       — Йаван Гластрум. Единогласно несущий миру слово Стражей, голос которого чёток и понятен. Тот, благодаря которому Орден не остался в памяти простого люда набит лишь пьянчугами, мародёрами и убийцами. Тот, кто до последнего носил свой треклятый, тесный и потный мундир. Тот, кто по первому же велению вышвырнул меня из моего родного дома, внемля голосу толпы. Старый дурак…       Элизабет давно отложила лютню в сторону и, закинув одну руку за голову, другой прикрыла глаза. Эммрику показалось, что он увидел блеск слёз. Скучала ли она по этому ненавистному мужчине, который был её командиром? За тем, кто выдворил Рук из родных стен крепости в угоду справедливого наказания бунтарю, ослушавшемуся приказа старших по званию? Изгнание для того, кто не может избавиться от последствий Посвящения, навсегда оставаясь в рядах Серых Стражей.       «Какое нелепое наказание!» — Элизабет не могла сдержать смех, слушая, как капитан Янос зачитывает протокол её приговора ссылки.       А когда Рук оказалась под конвоем за стенами крепости, стало уже как-то и не смешно. Спасительница, что ровнялась на свою наставницу не только словом, но и делом, ныне изгнанница с клеймом наперевес. Девушка, которую ведут на плаху.       «Страж, который понятия не имеет, как исполнять чётко поставленный приказ. Тропы научат её уму разуму».       И плевать другим на то, что, медли она, погибли бы невинные люди. Плевать на все сопутствующие проблемы распространения скверны и разбредающихся порождений. Плевать, что свой поступок Рук обосновала в рапорте на десяток страниц, прямо как и требовали эти любители испортить дорогущий пергамент. Плевать… Ведь пострадал кто-то, кого трогать не полагалось. Все равны перед угрозой скверны, но некоторые равнее.       Тогда от чего же слёзы? Почему сердце кровью обливается, когда она думает о всех, кто остался под завалами сожжённой крепости? От чего душа ревёт, когда глаза видят порванные реющие стяги серебряных грифонов… Почему Рук скучает за теми, кто отправил её прочь? Была ли это судьба, о которой так много рассказывала госпожа Солона, когда была в настроении поделиться историями своего прошлого? Путь, что выбран Создателем, со всеми его невзгодами и жертвами. Было ли это предначертано? И отчего даже за теми, кого она презирала и кто презирал её, душа ревёт, точно оскорблённая?       Почему так тяжело и больно оказаться почти одной...       Она прижала руку к лицу сильнее, позволяя ткани рубашки впитать слёзы. Эммрик не сказал ни слова, оставаясь молчаливым свидетелем исповеди Стража. Казалось, Рук совсем забыла об его присутствии и дала волю своим чувствам, не сдерживая удушливых слёз. Не почувствовала, как он коснулся руки, мягко оглаживая израненную шрамами кожу. Дала волю себе и своей душе покричать за тех, с кем она росла рядом, впитала науку и нравоучения о своей будущей миссии быть для мира щитом. Пустила добрую слезу о тех, кто больше никогда не скажет ей и слова об её шутовском характере или чести любого деяния. Молча призналась, что каждый, кого она утратила — будь то добрый повар, общительный конюх, тщеславные старшие по званию или даже Йаван Гластрум… — был важен в становлении Элизабет героем у пропасти. Ведь героев — даже неудачных или сломленных — создаёт их окружение: плохое или хорошее уже решит та самая судьба, которая и привела Рук к нынешней точке жизни.       — Главнокомандующий Гластрум… Поборник дисциплины, любитель отчётов и полный дурак.       Эммрик пристально смотрел на её дрожащие губы, которые то и дело сжимались в тонкую белую полосу. Скучала ли Рук по тому, кто когда-то был образцом доблести, а затем, поддавшись влиянию скверны, потерял рассудок и был убит богами? Определённо. Её мягкое сердце тосковало за каждым.       — Он всегда говорил громко, и его голос звучал почти как крик: «Рук, опять твои шалости. Никакого уважения к старшим по званию. Орден для тебя — место для игр? Сколько можно вести себя так? Разве Солона не научила тебя дисциплине?» — она слабо смеялась воспоминанию, а голос дрожал от нахлынувших чувств. — Да, Первый Страж. Это было чудесное время. Спасибо, что вы все были рядом…       А потом — слабый ветер колыхал листву, а Эммрик нежным прикосновением успокаивал деву на рыжем мху — она вернулась к прежнему несгибаемому образу воина. Рук понадобилась на это небольшое несколько минут, которые развеяли грусть. Девушка медленно отвела руку, открыв для взора наблюдателя лишь слегка покрасневшие глаза и крупицы оставшихся слёз. Тех, что не смогла сокрыть даже вновь надевшая свою маску долга Серый Страж.       И лишь шепот дрожащего голоса и воспоминание о блике света в серых глазах были подтверждением, что она тоже человек. Со своими слабостями, которые скрывала уж слишком умело.       — А потом, когда самые буйные и просившиеся на драку были отправлены полежать на тонких матрасах подземелья крепости… Создатель Милостивый, мы тогда ещё называли это отпуском! Так вот, этот лысый старик отправил меня в патруль самых труднопроходимых мест вокруг Вейсхаупта! И скажу я вам, что пролазить через терновник, ежевику, параллельно спотыкаясь о камни… задача не проще сражения с отрядом порождений, во главе у которых целый эмиссар!       Она решилась поднять глаза на слушателя, и впервые за всё время разговора её губы растянулись в очаровательной улыбке. Эммрик застыл под взглядом этих серебряных очей, околдованный мигом.       — Ох, и не повезло мне тогда! Разорвала свою любимую курточку, подаренную сестрицей Калли. Сломала каблук сапога, который потом пришлось чинить дяде Блэкволлу. Потеряла кинжалик, отданный Коулом. Не смогла бы выбраться, если бы не госпожа Солона и дядя Огрен — единственные, кто не был пьян вусмерть, — пришедшие забрать меня из-под наказания Первого Стража.       Рук спешно отвела взгляд и стиснула зубы, наблюдая за плывущими в небе облаками.       — Интересно, живы ли они? — тихий вопрос, который Рук явно боялась задать сама себе.       — Думаю, что да. Их в момент нападения в крепости не было, — наконец заговорил Эммрик, до этого не прерывая монолог и надеясь, что всё высказанное станет облегчением. — Мы отыщем их. Всех, кто был и есть вам близок и дорог. Я обещаю вам, Рук.       Она снова посмотрела на него своими печальными глазами, а затем неожиданно рассмеялась. Лицо озарила нежная улыбка в ответ на слова утешения, сказанные с неподдельной искренностью. Кто-кто, а Эммрик был последним человеком, который стремился солгать, в желании положить конец терзаниям собеседника. Рук давно это заметила. Из раза в раз стала неосознанно присматриваться к этому доброму мужчине в годах и подмечать всевозможные детали его обаятельного образа. Если с Рук было что-то не так, Эммрик рад — если не считал своим долгом — оказаться полезен. Всегда готов прийти на помощь — дать совет, поддержать делом или подбодрить верным словом. Поданная рука, магическая защита сверх меры, чашка лечебного чая, нужная литература… Всё обретало значимость и становилось по-настоящему приятным, хотя и не несло в себе сокровенного смысла или намёка. Рук искренне старалась убедить себя в этом.       Это же Эммрик. Добрый ко всем, внимательный к каждому… Постепенно становившийся для неё слишком важным. Приятным. До слишком уж затянувшегося взгляда, подаренного цветка, долгих мыслей, неприличных фантазий. Всего того, что она раньше не разрешала себе.       — Позвольте себе поверить мне. Я хочу быть вашим утешением, — говорил он искренне, и этот голос часто вытягивал её из бездны тьмы.       Точно так же, как и сейчас. Останься Элизабет в одиночестве, то не смогла бы рассказать о своём состоянии и признаться, что потеря… слишком тяжела, чтобы о ней молчать. На публике всё так же продолжала изображать непоколебимого героя, а в тишине — задыхаться, постепенно приближаясь к ужасающему решению прекратить борьбу. Потому слова Эммрика, что звучат как обещание — и он непременно его содержит — её спасение и сейчас.       Голос света, разгоняющий тьму. Такой нежный, бархатный, высокий. Такой тёплый, участливый, внимательный. Такой, который можно слушать вечно, а с его обладателем хотелось остаться рядом навсегда. Рук вдруг одёрнула себя и снова направила глаза к небу. Облака неизменно плыли в сторону дуновения ветров Тени. Или того, что упорно этим самым ветром притворялось.       — Извините, что пришлось стать свидетелем этой сцены… — она впилась взглядом в вершину нескончаемой дали, — и спасибо.       Он позволил себе немного усмехнуться, более уверенно поглаживая её руку большим пальцем, пока другая сильнее сжимала рыжий мох. Исповедь Рук немного сбивала с толку, а слова благодарности к чему-то, что было обыденным — простая беседа и возможность выговориться — для Эммрика… отзывалось в груди странным стремлением растянуть этот миг подольше. Разделить что-то ещё только на двоих.       — Не стоит благодарности, но я её принимаю, — Эммрик внимательно посмотрел в эти серые глаза, в которых, несмотря на все трудности, теплилась вера в лучшее. — Рук… Не нужно быть всегда сильной. Даже самый отважный и могучий человек должен иногда проявлять слабость. Это и есть человечность.       — И это говорит человек, который в свои пятьдесят лет опасается лишь испачкать рубашку, — она усмехнулась, позволяя себе сгладить неловкость банальной шуткой. — Ах да, и смерти, но это уже участь каждого.       Эммрик посмеялся, предавшись воспоминанию о прогулке в Садах Памяти. Моменту признания, что самым большим страхом его столь продолжительной жизни — даже в молодые годы, когда серебро не красило волосы, а глаза не нуждались в очках — была и есть смерть. Окончание пути, не оставляющее ни понимания, ни надежды. Погружение в полную неизвестность. То, что вызывало у него ассоциации с самой Тенью, — нечто, что никогда не будет полностью понято и окончательно подчинено человеку.       — Совершенно верно! Даже у меня, — он шутливо вскинул нос к небесам и манерно сложил ладони, чётко выделил профиль лица и тела в лучах света, — великого профессора, невероятного психогога, старшего некроманта Эммрика Волькарина!.. Есть страхи, которых я не стыжусь перед вами.       Мужчина вновь обрёл прежнюю лёгкость и улыбку на губах, пристально глядя на Рук, лежавшую рядом. Плавным движением провёл по её руке пальцем, медленно перемещаясь к запястью: легко, почти неощутимо, почти по-дружески. На лице девушки расцвёл лёгкий румянец, а в глазах от восхваляющие себя же речи заплясал смех.       — Создатель, что за мужчина… Настоящий зазнайка, который в конце концов запутается в своих же титулах, — её смех снова стал причиной дрожи по телу. — И как только вы ещё не пробили потолок Некрополя этим красивым носом?       Он вскинул брови на этот неожиданный комплимент, но вновь счёл его лишь банальной вежливостью или шуткой. По крайней мере, попытался.       — Что ж… Потолки в Некрополе весьма высокие. Даже мне, человеку не самого маленького роста, достать до них — непосильная задача, — отпустив мох, Эммрик подпёр подбородок ладонью и погрузился в размышления, театрально подсчитывая что-то вполголоса. — Однако, если взять лестницу и отыскать подходящее помещение…       Элизабет громко и невероятно звонко рассмеялась с представленной в голове картины, оценив план Эммрика. Да, посмотреть на это было бы даже больше желающих, чем можно себе вообразить. Ведь у такого мужчины — доброго, общительного и мягкого — явно есть те, кто любит его и за меньшее, чем всего лишь голос или взгляд.       — Я бы даже на это взглянула, — она взяла себя в руки и перешла на более сдержанный смех. — Прекрасное было бы зрелище.       — Позвольте мне предложить вам стать первой среди зрителей, — Эммрик понятия не имел, зачем сделал это предложение, но откровенно надеялся на согласие.       — С радостью, — Элизабет не смела отказывать, потому как слушать этот голос и смотреть в глаза было и есть... приятно.       Это снова возвращало её к жизни, отвлекая от грусти и тревожных мыслей. Это дарило надежду, что они смогут быть друг для друга хотя бы друзьями, которые шутят и смеются вдвоём. Людьми, которые разделили миг откровения на двоих у этой пропасти.       — Эммрик… Страх — это естественное чувство.       — Рук… Стыд перед собственной слабостью — тоже.       Они осознавали это, но не смогли избавиться от чувств, которые глубоко засели в сердцах, лишь слегка приглушив их. Вряд ли за такой короткий период можно избавиться от того, что взращивалось годами и глубоко укоренилось в душе. На это нужно куда больше времени, стать ещё ближе, быть друг для друга… Она улыбнулась ему, проводя дрожащей рукой по рыжему мху, чтобы согреть внезапно озябшие пальцы. Вторую руку жгло от лёгких прикосновений длинных пальцев, унизанных кольцами.       — Эммрик. Я хотела спросить… Разве страх перед смертью не означает, что вы не можете отпустить то, что дорого сердцу? — её вопрос был верным, но почему-то Элизабет стало грустно. — Обладать тем, что будет поддерживать вас и придаст сил для борьбы. Вряд ли это тот страх, который нужно осуждать или стыдиться.       Он не торопился с ответом, позволив себе некоторое время на обдумывание. Молодая, но проницательная. Отважная, но не лишённая слабости. Чудесная, но одинокая. Страж, с которым ему посчастливилось вести задушевные разговоры и сражаться плечом к плечу. Девушка, о которой он и не смел мечтать. Но всё же… Продолжал это делать.       — Вы правы, Рук. Но я — член Ордена Дозорных Скорби. А тот, кто имеет дело со смертью и её последствиями, должен преодолеть свой страх. Потому как бояться смерть — это любить что-то, что становится твоей слабостью… — он снова заглянул в глаза, которые почему-то снились ему по ночам, — или кого-то.       Рук Торн погрузилась в раздумья, что вызвало неловкое молчание.       — И всё же… Разве вы испытываете чувство стыда от того, что любите что-то или кого-то?       Рук могла только догадываться, откуда взялась у неё эта дерзость. А предположила она, что появилось доверие и признание симпатии. Та самая слабость, которой Элизабет начинала поддаваться.       — Нет, — он тонул в этих серых глазах, не желая выплывать. — Теперь уже не так сильно.       Доверие, которое странным тягучим образом перерастало в чувство симпатии. Поклону перед умом, стойкостью и силой духа. Рук снова возвела глаза к небу, разрывая возникающую связь. Было приятно, но очень неловко признавать, что она начинала испытывать эту симпатию. И становилось этой симпатии уж слишком много.       — Тогда оставайтесь даже после того, как найдете силу в своей слабости, таким же замечательным человеком. Да благословит Создатель ваш путь к мечте, — и вера здесь ни при чём, она всей душой желала ему справиться с любыми испытаниями.       — А вы найдите даже во мраке ситуации проблеск света и красоты, — сказал Эммрик, отпуская руку девушки, и через секунду почтительно сложил руки на груди и слегка поклонился, как это делали Серые Стражи, приветствуя друг друга.       Выражение уважения к Ордену и его традициям перед той, кто является этому живым воплощением. Рук заставила себя сдержать слёзы умиления.       «Какой же этот мужчина... хороший».       — Знаете, если говорить о красоте… В тот вечер, когда я, казалось, окончательно потеряюсь среди непроходимых кустарников или провалюсь в яму, было что-то, что очаровало меня, — Рук похлопала по мягкому мху, приглашая Эммрика прилечь рядом.       Он не смог устоять перед искушением оказаться рядом с ней в этот момент, когда она так нуждается в поддержке. Возможно, это защитит её в будущем и будет нужно. Это правильно и приятно. Мягкий и тёплый мох принял в свои объятия нового гостя, согревая спину и затылок. Нос Эммрика ощутил щекочущий мягкий аромат эльфийского корня, исходивший от Рук, а также едва уловимый запах мяты, источаемый рыжим мхом. Лежать тут, рядом с девушкой, которая наконец-то нашла в себе силы немного открыться, становилось искушением.       — А знаете, что именно восхитило меня? Красоту чего я не могу забыть и по сей день, — она выдержала драматическую паузу, глубоко вздохнула и неожиданно ощутила парфюм прилёгшего рядом Эммрика.       Запах шалфея, душистых целебных трав и крепкого чёрного чая вызвал у Элизабет улыбку и приятный укол в самом сердце.       — И что же? Поделитесь, — как и она, некромант смотрел ввысь, низким голосом продолжая беседу.       Она ощутила лёгкое покалывание в пальцах и в области шеи. Посмотри Рук сейчас на хозяина этого голоса, утратила бы себя навеки, переступив невидимую черту.       — Небо. Как жаль, что здесь не видно звёзд! Над Вейсхауптом расстилалось такое необъятное и прекрасное полотно. Словно россыпь драгоценных камней, сияющих лишь для тебя одного. Эммрик, вам нравится красота ночного небосвода? — Рук старалась отвлечься от прошлых мыслей о запахе парфюма, чарующем тембре и глубине приглушенного голоса мужчины, удобно устроившегося на мху совсем рядом.       Они почти беззаботно лежали здесь у самого края бездонной пропасти глубин Тени, сводя неловкость исповеди Рук и последующего диалога к беседе о вечном — красоте моментов, важных для души. О том, что спасает тело в минуты слабости.       — Ах, моя дорогая, к сожалению, я нечасто мог наслаждаться такими чудесами. Залы Некрополя редко позволяют увидеть даже дневное небо, не говоря уже о ночном. Но, если вам интересно, даже в столь мрачном пристанище для его редких гостей может отыскаться место… красоте. И видно её лишь тому, кто достаточно близко знаком со всеми необычными нюансами, — он издал тихий смешок, снял очки и положил их рядом.       Элизабет ощутила, как её сердце на мгновение замерло, пропустив несколько ударов. Кончики пальцев вновь закололо холодом, бросив тело целиком в жар.       — Да… Несомненно, — Рук произнесла это едва слышно, не отрывая взгляда от мужчины и поудобнее поворачиваясь на бок, положив руки под голову. — Прошу, продолжай. Мне очень любопытно.       — Потолки — это неотъемлемая часть всего строения, ибо Некрополь, как несложно догадаться, — это большая гробница. В отличие от однообразных и привычных потолков в обычных зданиях и даже роскошных сводов дворцов, потолки в Некрополе поражают своим… разнообразием и вычурностью.       — О! Те самые знаменитые потолки, которые рискуют быть пробиты вашим благородным носом! — она не хотела прерывать, но и отказать себе в шутке не смела.       — За них стоит переживать всему Тедасу. Я планирую коснуться их всех: от низкого и малоприметного до самого высокого — куда, конечно же, достанет лестница — и искусно украшенного! — каждое слово он сопровождал выразительными жестами, угрожающе размахивая руками.       Сделав мягкую паузу — перерыв на общий смех и улыбки, — Эммрик всматривается в небо, где неизменно светило то, что не являлось солнцем, и гулял приятный магии, имитирующий ветер. Ощущение взгляда Рук — пристального, любопытного, обжигающего всё нутро — на своём лице… дурманило, мешало мыслить. Он проглотил неожиданно возникший в горле сухой ком и взял себя в руки, снова принимаясь размахивать руками и воодушевлённо повествовать.       — Иногда они выглядят довольно лаконично — гладкие, с небольшими декоративными элементами или рельефным орнаментом. А порой — это сочетание мрамора и стали, вырезанного или выкованного неизвестными, но невероятно искусными мастерами, имён которых, увы, уже никто не помнит, — пальцы Эммрика, окутанные дымкой магической силы, неторопливо и изящно рисовали в воздухе замысловатые фигуры, показывая Рук великолепие тьмы Некрополя.       Однако её мысли были лишь о том, как прекрасна магия в его исполнении. Некромант — мрачный титул для такого светлого человека. Чары Эммрика не вызывали страха, а манили прикоснуться. Ощутить на себе эти зелёные линии, магический узор, ласковое прикосновение пальцев. Шёпот слов, лёгкое дыхание...       — Ещё реже, но более восхитительно: потолок, сделанный из костей самых разнообразных существ Тедаса. Василиски, виверны и даже древние драконы. И порой такого размера... Создатель, смилуйся. Становится даже радостно от осознания, что Неварра много лет назад провела столь варварскую… чистку. Жестоко, но необходимо. И всё же это красиво! — голос звучал печально, но по-прежнему с воодушевлением к концу монолога.       Эммрик затих и всё же решился взглянуть на лежащую рядом Рук. Повернулся и... застыл, ведь встретился с пронзительным взглядом серебристых очей, которые впервые оказались в столь опасной близости. Правый глаз заволокло пеленой тумана, отнимая часть зрения, но не лишая очарования в целом.       — Невероятно красиво… — красоте чего именно были адресованы слова, он ещё и сам не знал.       — Да… Как вы и говорили, даже в мраке возможно отыскать тёплый луч света. Ухватиться за него, чтобы в минуты отчаяния любовно прижать к сердцу. Часто именно это даёт нам невероятную силу продолжать борьбу, — как никто другой, Рук знала о сражениях и отчаянии, прожив в этом ритме не меньше десятка лет.       — И нам не стоит бояться этой слабости, верно, Рук? Слабость — это значит найти нечто дорогое для себя, — он даже не заметил, как оказался почти вплотную к ней, медленно поворачиваясь всем телом. — И в этой же слабости наша сила…       Почти шёпот и неосознанное осторожное касание, чтобы зацепить выбившийся из её причёски локон и спрятать за покрасневшим ушком. В конце мягко и лишь кончиками пальцев коснуться скулы и щеки. Тонко очертить едва уловимым прикосновением то, чего касаться не позволено. Но Эммрик хотел этого. Отдаться моменту и порыву из глубины груди, где быстро-быстро билось его сердце. Колотилось птицей о прутья клетки от красоты не из воспоминаний, а той, что была перед ним. Красоты мягкой, живой и нежной. Красоты, над которой он навис через мгновение, отыскивая во взгляде отказ или отвращение. И не найдя и толику сомнения или страха, он позволил случиться тому, что было лишь частью мечты о красоте возможных между ними чувств.       Красоты, в которой он нашёл для себя слабость и силу.       Касаться её губ своими было очень приятно и волнительно. Смотреть на неё из-под опущенных век — чарующее зрелище. Какой она была мягкой, как дрожала и робко отвечала на поцелуй, стесняясь показаться неумелой. Эммрик прекрасно понимал, что для Рук это впервые — быть с кем-то столь близко, столь открыто, столь сладко.       Волнительный первый поцелуй. Взаимный первый поцелуй. Поцелуй, разрывать который она не хотела.       Не зная, куда деть руки, Элизабет прислонила ладони к его груди. Под пальцами — быстрое биение сердца и жар кожи даже сквозь всегда целомудренно одетого профессора. Гул собственного сердцебиения отдавался шумом в ушах, заглушая все остальные звуки. Между ними осталось лишь касания губ и дыхания двух, которые решились открыться.       Мягко, долго, жарко.       Сколько это длилось — мягкость, робость и сладость ощущения чужих губ на своих — никто из них не мог сказать. Но точно осознавал, что это не единственное касание, которого они хотят. Которое они себе позволят.       — Красиво и… так сладко, — шёпот Эммрика, его взгляд и блеск глаз вогнали Рук в краску, опалив щёки пунцовым блеском.       — Да. Невероятно сладко и… недостаточно, — её же шёпот с влажных губ сорвался для Эммрика настоящей мелодией.       И даже не скажи она этого, Эммрик бы не остановился. Не нашел в глубине себя силы или крупицы рационального, заставляющего уйти, сбежать или оставить Рук без ещё нескольких таких же нежных прикосновений. Чтобы выразить признание, симпатию, чувство трепета перед той, кто волнует старое сердце одинокого и очень осторожного мужчины. Сердца Дозорного, что должно быть крепким и неприступным; твёрже мрамора Некрополя и преданного убеждениям Ордена об отсутствии привязанности и отвержении слабости, которое нашло для себя другое. Нашло в сердце Стража, столь же каменного и оплетённого лозами скверны и долга, отсутствием привязанностей перед лицом смерти, ответное желание наконец влюбиться без остатка.       Целовать её снова было невероятно приятно. А влюбиться, признаться, получить взаимность и того приятнее. Эммрик согласен с тем, что в Элизабет — теперь у него было право звать её первым именем — он нашёл для себя красоту любви к девушке, привязанность к которой стала его самой большой слабостью. И был рад, что оказался слаб перед желанием быть счастливым в её объятиях.