Красно-белые тона

Сердце замирает, как и сама Агата. Она не проследила за временем. Без всякого желания обернувшись, видит спешащих к ней близнецов. Эдвард и Кристофер окидывают ее беспокойными взглядами, тянут к ней руки в поддержке, но Агата находит в себе смелость и силы увернуться от их прикосновений. — Агата, куда ты собралась в таком состоянии? — Да ты же свалишься сейчас… — Я просто хочу пройтись, — отстраненно говорит она и думает их оставить. Эдвард хватает ее руку почти в каком-то страхе, и Агата бросает на него прищуренный взгляд. Ее тело готово затрястись от возмущения, усталости, отвращения… — Теперь будете запрещать мне выходить на улицу? — Ты еще не оправилась. — Взаперти мне точно лучше не будет. — Агата, мы пониманием, что ты разбита после потери нашего ребенка, но… В ее глазах загорается блеск почти чистого гнева, и она не дает договорить: — Это был мой ребенок. Мой и одного из вас, но никак не наш. Хватит этой общности. Между ними натягивается неприятная тишина буквально на несколько секунд, и Агата хочет воспользоваться заминкой, чтобы сбежать. Но Эдвард, дернув щекой, пораженно выдыхает с оскорбленным видом: — Ты эгоистка. Нам больно не меньше, но почему-то тебя это ни капли не волнует. — Эдвард, ты же видишь, в каком она состоянии… Перестань, — шепчет Кристофер, тронув брата за плечо. — Агата, мы переживаем. Пожалуйста… Может быть, мы хотя бы пройдемся вместе с тобой? Его предложение тихое и мягкое, но настойчивость так и сквозит. Эдвард в недоумении оборачивается к брату и, сбросив его руку, вновь заговаривает: — Нет! Эгоистка и есть! Пусть признается, что ей просто все это надоело! Работа, цирк — это же не на балах танцевать. Ей надоело все это. Надоели мы. Эдвард, обозленный и обиженный, смотрит на Агату в упор, но она лишь стоит каменным изваянием. Кристофер дергает брата в попытке остановить, упорно повторяя: — Эдвард, закрой свой рот, ты же пугаешь ее! Агата в ответ на их тираду хмыкает, смерив их двоих взглядом: — Как угодно. Что, больше не похожа на любовь всей вашей жизни? Согласна, я больше выгляжу как ходячий труп. — Тебе просто нужно время… — Абсолютно согласна, Кристофер. И мне нужно это время без вас. Между ними вновь натягивается тишина, и слышно лишь тяжелое дыхание Эдварда, аплодисменты зрителей в шатре, крики артистов и животных. Агата сама натянута подобно струне, и ей кажется, что одно лишнее движение близнецов в ее сторону — она побежит. — Да пожалуйста, — почти выплевывает Эдвард. — Иди. — Чего? Эдвард, мы не можем… а если ей станет плохо? Мы же… Легкий укол удовольствия разливается в груди, согревая, от вида их перепалки, пока Агата почти остервенело сдергивает кольца — по одному с каждого безымянного пальца — и едва заметно улыбается. — Подарок, мальчики, — громко объявляет она. Близнецы отрываются от спора и едва ли не подпрыгивают на месте, когда Агата с наигранной торжественностью бросает им кольца. — Думайте, что хотите. — Но… роза… Взгляд Кристофера напоминает ей взгляд брошенного ребенка. Впрочем, таковым он и был, только с одним нюансом: ребенок вырос, а чувства ужаса и сиротства никуда не исчезли. Отчего-то Агата ликует, видя, как близнецы превращаются в один оголенный нерв. Кричит, извивается и плачет. Агата переводит взгляд на Эдварда, который резко выдыхает в попытке умерить собственный пыл: — Агата, не делай поспешных решений, — стараясь быть сдержанным, уговаривает ее он. — Хочешь прогуляться? Ладно, идем, давай. Просто… — Не надо! — взрывается она. — Не надо идти со мной! Оставьте меня в покое, оставьте одну, хватит! Вас… вас слишком много. Я так не могу. Больше не могу! Нет, молчи! — вскрикивает Агата, видя, как Эдвард пытается заговорить. — Молчите оба! Словно в страхе, что они способны уговорить ее на что-то обратное, она закрывает уши и, отвернувшись от них, стремительно уходит прочь. Свидетелем их перепалки оказывается малыш Джон, и одного взгляда Агаты достаточно, чтобы он понял ее просьбу: близнецам не дают прохода. Агата бесцельно бродит по улицам до боли знакомого Лондона в попытке понять, во что превратилась ее жизнь. Окружающая ее серость и скученные дома давят, обвиняют, готовы растоптать… Лишь шпиль не слишком далекой церкви сияет, прорезая темные тучи. Каждый шаг дается все труднее, чему виной то ли внутренняя тяжесть, которая, словно якорь на шее, тянет вниз, то ли стремительно покидающие ее силы на фоне общей слабости. И Агата бредет, потерянная и ненайденная, в собственных мыслях, все замедляясь. Ее взгляд упирается в тяжелую дверь. Агата не знает, что желает найти за этой дверью: прощение, понимание или успокоение. Честно, она не понимает, как обыкновенное здание и человек в костюме способны заставить обнажить душу и облегчить внутреннюю ношу, но говорят, помогает. Не ей, кто бывал в церкви не по назначению, судить об этом. Отчего-то сердце стучит все быстрее, и Агата медленно выдыхает. Ей нужно только решиться. А пока… пока она мысленно репетирует речь, которую, наверное, должна будет рассказать священнику. Кажется, это называется исповедью. «Я помогла людям не потерять не просто работу, а целый дом. Вслед за этим я вместе с ними дарила другим радость и веру в чудо, но ради этого я бросила семью и друзей. Это убило моего отца: он не пережил мой побег. Я убила человека, — вру, не одного, но была в те моменты вовсе не одна — но называть его человеком отказываюсь. Я оправдываюсь тем, что сделала благое дело. Из-за меня умер человек, которого смерть так рано коснуться вовсе не должна была. И я… я была с двумя мужчинами — они братья, к слову — в неприлично близких отношениях, которые не подобают леди. И за все это меня, похоже, наказали, когда лишили ребенка. Я не знаю, что я хочу донести до вас этим, но… мне просто важно быть услышанной. Спасибо».