Due Tramonti

      ***

      – Турин, черт тебя побрал бы! – крик Вадима заставил остановиться мужчину; он развернулся, шокировано глядя на друга. – Ты вообще бываешь на месте, когда нужен?       – У меня была репетиция, – спокойно сказал Алексей, облокачиваясь на стену. – Что случилось? Ты сам не свой.       – Леш, у меня такой.. В общем, помнишь, я про Москвину спрашивал?       – Ольга, да. А что?       – Я.. Мы можем куда-нибудь зайти, чтобы не говорить в коридоре?       – Ты меня пугаешь, Казанцев! – громко проговорил скрипач, оглядываясь по сторонам. Он шагнул за спину друга, толкая широкую дверь.       – Идем, здесь нас никто не потревожит. Ты можешь, наконец, объяснить, что случилось? – беспокойство, хоть и невысказанное, всё же сочилось в каждом слове.       Вадим оглядел помещение; запыленная поверхность свидетельствовала о том, что здесь давно никого не было, хотя в моменте оно показалось ему до боли знакомым. Он не обратил на это внимание, усаживаясь на ближайший стул; нервы выдавали слегка трясущиеся руки. Мужчина провел ладонью по лицу, тяжело выдыхая; Вадим выглядел измученным – прошли долгие две недели, в ходе которых он безуспешно пытался найти встречи с Ольгой.       – Вадим?       – Турин, ваша филармония когда-нибудь перестанет вносить стресс в мою жизнь? – обреченно пробормотал Казанцев, заглядывая в светлые глаза друга.       – Я совсем ничего не понимаю, – Алексей нахмурился, присаживаясь напротив.       – Москвина, она.. Кто она, Леш?       – Я уже отвечал – она наша виолончелистка, – спокойно ответил скрипач, выглядя слегка удивленным.       – Ты понял мой вопрос.       – Зачем ты спрашиваешь, если и так знаешь ответ? – голос Алексея вдруг показался отстраненным; мужчина напрягся, словно понял, что от ответа не было возможности уйти.       – Потому что я хочу удостовериться, – возразил Казанцев. Его плечи опустились под натиском тяжести; мысли вихрем проносились в голове. – Это она? Моя мать не была виолончелисткой, это просто невозможно.       – Татьяна Владимировна никогда не говорила тебе?       – О чем? – Вадим казался удивленным; это совсем не то, что он ожидал услышать.       – Она была, – кратко ответил Алексей, поджимая губы.       – Что?       – Казанцева Татьяна не была виолончелисткой, но Сафронова Татьяна – жила виолончелью.       На долгие минуты мужчины замолчали; лицо Вадима казалось пустым, хотя ничего страшного он не узнал. Почему была такая реакция?       – Значит Ольга..?       – Да, Москвина была ученицей твоей матери.       « – Ваши разработанные запястья – ключ к идеальной игре. Вы должны чувствовать свой инструмент, а не просто машинально играть заученные ноты. »       Вот где был разгадка: Ольга говорила фразами его матери, и тогда, в ту первую встречу, мужчина слышал мелодию некогда играемую Татьяной; именно поэтому все казалось таким знакомым.       – Вадим, почему тебя так интересует Москвина?       – Расскажи мне, – проигнорировав вопрос, прошептал Казанцев.       – Чего?       – Расскажи мне о ней.       – Казанцев, ты что, влюбился!? – ошарашено воскликнул Турин.       – Ты сейчас точно договоришься.., – хоть и серьезно, но с юмором сказал Вадим. – Говори давай!       – Да я что.. Многого не знаю. Ходили мы с ней к Татьяне Владимировне в одно время, но она не знает, что я тоже её ученик; не пересеклись вы, потому что ты тогда уехал в Москву учиться, а она как раз сюда переехала. У них были частные встречи, несмотря на то, что она сюда поступила как студентка. Долго ходила.. лет пять. Потом Ольга и сама стала преподавать; она много трудилась, выступала и, в итоге, случилось так, что она смогла защитить сочинение по истории музыки. В свои сорок она стала доктором искусств, стала писать свою музыку. Шесть лет назад уехала гастролировать, – без запинки, словно заученный текст пересказывал Алексей.       Вадим слушал с интересом, впитывая каждое слово; история не казалась захватывающей, но его сердце ежеминутно пропускало удар при воспоминании этой невероятной женщины. Желание увидеть её отдалось болью в груди.       – А потом она вдруг пропала на полгода, – Казанцев выпрямился, услышав эти слова. – Только потом мы узнали, что произошло: Ольга ехала на такси после очередного выступления, и в машину въехала другая на скорости. Её собирали по частям, восстановление происходило очень долго, – скрипач тяжело выдохнул, собираясь с мыслями. – Очень сильно пострадала ведущая рука; для неё, как для виолончелистки, это было приговором. Ей пришлось перенести невероятную боль, чтобы сейчас играть; но не стоит думать, что это дается легко – каждое движение – агония, но она этого не показывает. Отказаться от игры Москвина не может, – в конце он перешел на шепот; понимал и чувствовал всё, что испытывала женщина – люди на сцене болеют одним и тем же.       – Она сильная женщина, Вадим. Невероятная. Одаренная. Живая. Но сложная; она как сборник двусмысленных загадок. У тебя нет права на ошибку перед ней.

***

      Вадим сильно удивился, когда знакомая дверь, наконец, оказалась распахнутой; свет сочился в пустой темный коридор, словно маня к себе. Он то думал, что женщину теперь не словить, но судьба сегодня решила над ним сжалиться; мужчина едва не перешел на бег, пока добирался к её залу.       Ольга была по-особенному очаровательна: бежевый классический костюм выглядел безупречно на идеальном теле. Пиджак плотно обхватывал талию женщины, свободные штаны придавали воздушности; черные лодочки идеально дополняли простой, но элегантный образ. Но больше всего Вадима поразили волосы: они были распущены и обрамляли белоснежное лицо Москвиной слегка завитыми прядками.       Женщина сидела спиной к двери; в отражении зеркала он мог видеть её закрытые лица и искаженное лицо. Она продолжала мягко двигать смычку кистью руки, играя мотив, но в движениях и позе отсутствовала прежняя легкость.       «..каждое движение – агония..».       Теперь Казанцев понимал, о чем говорил Алексей; идеальная маска слетела с лица Москвиной, и он вдруг почувствовал укол совести, что не заметил титанический труд женщины раньше. Но он продолжал стоять и смотреть, не доверяя ни своим словам, ни действиям; страх потерять Ольгу сковал его, поэтому Вадим только наблюдал, ожидая, когда она сама его заметит.       Ольга чувствовала его присутствие, но отказывалась сдаваться так быстро. Сожаления о том, что она сбежала в тот вечер, преследовали её ежедневно; мужчина тянул к себе невидимой силой, и Москвина не была уверена, что не хочет этого. Затем она распахнула глаза; зрачки слегка расширились от ударившего в них света, но она не отрывала взгляда от его лица в отражении.       – Привет, – шепот донесся до неё; мягкий вздох сорвался с губ – она даже не представляла как соскучилась по нему. Откуда такая тяга? Они виделись всего три раза – неужели этого было достаточно, чтобы Ольга с уверенностью могла сказать, что влюбилась в этого человека?       – Ты пришел.       – Пришел, – подтвердил он.       – Почему?       – По многим причинам.       Женщина мягко кивнула, возвращая свое внимание к инструменту. Смычка с глухим стуком была оставлена в сторону; он следил за её движениями – женщина опустила руку к центру инструмента, проведя тонкими пальцами по струнам. Неприятный, напряженный звук резанул слух, заставив Ольгу сморщиться; повторная попытка не принесла удачи.       – У меня никогда не получалось, – вдруг прошептала Москвина; в глазах заблестели слезы. – Я никогда не была так же хороша, как.., – слова оборвались; Ольга вздрогнула от прикосновения к плечу. Теплая ладонь сжала ткань, заставляя её повернуть головой к подошедшему мужчине.       – Как кто?       – Как моя наставница.       Сердце Вадима пропустило удар; они думали об одном человеке, но только он знал, кем она ему приходится. Легкий укол грусти отразился на лице; мать значила для него слишком много, потеря переносилась сложно. Но сейчас боль другого человека была для мужчины важнее.       – Кем она была? – тихо спросил Казанцев; рука скользнула дальше, трогая её пушистые волосы.       – Виолончель не была основным её инструментом, но она потрясающе играла на ней. Я чудом попала к ней на занятия. Приходилось изрядно попотеть, чтобы остаться с ней, – уголки губ Вадима дрогнули на этих слов; он знал, какой требовательной была его мать. – Но она была лучшей.       – У тебя рука дрожит, – заметил Казанцев. – Что сл..?       – Пустяки, – она покачала головой, не желая зацикливаться. Москвина дернулась в попытке подняться, но ладони на плечах не позволили ей этого сделать.       – Ты больше не убежишь, – четко проговорил Вадим.       – Я не убегала, – возразила женщина, хмурясь.       – Я не мог поймать тебя две недели.       – Была занята, – пальцы нервно постукивали по виолончели.       – Оль, просто дай мне возможность объясниться, пожалуйста, – мягко попросил Вадим.       – Не надо.       – Оля, просто выслушай меня..       – Я же сказала, не надо! – этого было достаточно; она подорвалась с места, круто разворачиваясь на каблуках. – Вадим, я уезжаю, понимаешь? Я не могу.       Вадим молчал; его глаза следили за каждым её движением. Ольга отступила к столу, собирая свои вещи; руки непривычно тряслись, и она пыталась вдохнуть, чтобы собраться мыслями. Глаза слезились от сдерживаемых эмоций – ей нельзя любить.       – Почему ты это делаешь? – на выдохе спросил Вадим; голос был полон обиды, злости и отчаяния. – В чем проблема просто попытаться?       – Ты не понимаешь! Со мной тяжело.       – Кто это сказал!?       – Я знаю себя! – она хлопнула по столу; ладонь неприятно обожгло, кисть руки заныла – женщина закусила губу, прижимая к себе ладонь. – Я просто знаю себя..       – Оля, пожалуйста..       – Мы знакомы всего месяц.. Это просто.. Тяжело!       – К черту! Я чувствую..       – Нет! Нет.., – она отрицательно покачала головой, прерывая его.       « – Ты всегда для филармонии, для музыки, для виолончели, но никогда для любви. »       Жгучие, грубые слова всплыли в воспоминаниях, вскрывая старые раны. Она зажмурилась, не желая плакать при мужчине; пальцы сжались в кулак, ногти больно впились в нежную кожу ладони.       – У тебя не получается играть без смычки, потому что ты играешь руками, а не душой.       Ольга застыла; нескрываемый шок отразился на лице, в широко распахнутых глазах мелькнул интерес, смешанный с испугом. Она тяжело сглотнула, пытаясь вымолвить хоть слово; мыслей не было – одна лишь пустота.       – Откуда ты знаешь эту фразу? – прошептала женщина, хватаясь за край стола в попытке удержаться на ногах.       – Моя мама любила её говорить своим студентам.       Москвина моргнула; осознание пронзило её стрелой, заставив застучать сердце в ушах. Она пыталась сложить эти факты и, когда у неё получилось, тяжелый вздох вырвался из груди.       – Сафронова Татьяна Владимировна – твоя мать?       – Да. Твоя наставница – моя мать. Сама судьба, знаешь.. Это встреча была предначертана.       Вадим улыбнулся, подходя к Москвиной; на его фоне, даже с учетом каблуков, она по-прежнему выглядела хрупкой и маленькой. Он протянул руку, женщина машинально вложила свою; Казанцев поднес её губам, мягко целуя. Его взгляд скользнул по ладони и дальше, замечая рваный, длинный шрам на кисти; не удержавшись он прошелся большим пальцем по всей поврежденной коже.       Затем их взгляды встретились; впервые, вместо привычной отчужденности в её глазах, он увидел теплоту, граничащую с нежностью.       – Мама в такие тяжелые моменты всегда говорила одну фразу, – прошептал мужчина, заправляя ей за ухо пряди с лица. Её улыбка согрела его душу, и он ответил встречной улыбкой.       – И только музыка меня спасет..       – И только музыка меня спасет..       Они проговорили в унисон, найдя точку опоры друг в друге. Вадим сжал её ладонь, а после прижал к груди, заставляя Ольгу шагнуть к нему.       – Я тебя не отпущу, слышишь? – пробормотал он, любуясь её красотой.       – Сыграешь для меня?       – Всегда.