У всех нас свои шрамы (Remastered)

Рассвет осторожно пробирается сквозь кроны деревьев, наполняя лес мягким золотистым светом. В тумане просыпаются силуэты древних стволов, а прохлада ночи ещё держится на листьях каплями росы. Но воздух уже меняется: ветер тревожит траву, вдалеке раздаётся редкий крик птицы. В этой неподвижности скрывается жизнь, а тонкое дыхание тепла предвещает скорый восход солнца. Мир только пробуждается: из-за горизонта проступают первые оранжевые всполохи, окрашивая верхушки деревьев в мягкие оттенки золота. Но мне не до красоты рассвета. Этому миру и этому моменту я чужая; лишь тень, что должна вернуться до того, как отряд Ночного Прайда начнёт возвращаться с патруля. Они сразу заметят моё отсутствие. А когда заметят — расскажут об этом Королеве. Бабушке... Мой хвост опускается, сердце замирает. В голове уже звучит её холодный голос, требующий объяснений. В животе стягивает узел страха, будто что-то сжимает меня изнутри. «Если бабушка узнает…» — мысль обрывается, потому что мне даже страшно додумывать её до конца. И бабушка узнает. Тогда за мной будут ходить по пятам, не давая ступить в тень. А если они догадаются, что дело не только во мне? Что я скрываю нечто большее… Я ускоряюсь, лапы с силой отталкиваются от влажной земли, но тело ещё не оправилось после ночных испытаний. Левая передняя вспыхнула болью — корень спрятался под травой; я спотыкаюсь и ловлю равновесие. Острая вспышка боли пронзает сустав, но я не могу остановиться. В пасти — вкус железа; живот тянет холодом, будто внутрь пролез тонкий ледяной корешок. Жму дальше, пока роса не летит из‑под лап. Чем сильнее накатывает страх, тем больше сил во мне просыпается. Мысль подстёгивает: ускоряюсь, игнорируя боль. Ещё немного — и буду в безопасности. Только бы успеть. Прыгаю. Воздух подхватывает, лес уходит вниз — и вдруг опять ночь: Балио, тёплая трава, тихий смех. Мы бежим не от страха, а к самой ночи.

******

Тьма окутывала Древо Жизни мягким покрывалом, а ночной воздух был полон свежести и приглушённых звуков. Тёплый ветер шевелил листву, наполняя лес мелодией покоя. Всё вокруг словно замерло, позволяя насладиться безмятежностью момента. — Рани… — шёпот брата прервал эту тишину. — Ты спишь? Я чуть дёрнула ухом, не открывая глаз, надеясь, что он отстанет. Но надежды были напрасны — спустя мгновение меня толкнули в бок. — Давай, пошли гулять! — возбуждённо зашептал Балио. Я устало застонала и приоткрыла один глаз. Он навис надо мной, сияя азартом, его хвост нетерпеливо подрагивал. Я никогда не понимала, откуда у него столько энергии. — Балио, я сплю… да и родители запрещают нам выходить ночью, — проворчала я, вжимая уши и снова закрывая глаза. — Оу, правила… как скучно, — он легонько боднул меня в бок и зашептал. — Никто не заметит. Пошли подышим ночным лесом. Или ты трусиха? — Нет. Иди спать, — буркнула я, не поднимая головы. — Слышишь, ночь молчит — значит, наша, — прошептал он. — Ночь — не твоя, — буркнула я. — Тогда забери, — он коснулся моего плеча. — Или страшно? Я отвела взгляд; уши сами прижались. — Отстань. — Сейчас? От ночи? — От меня! — резко отрезала я. — Тогда догоняй меня во сне, — усмехнулся он. — Сделай шаг — и, спорим, задрожишь. Я почувствовала, как пересохло во рту; стыд и злость толкнули сильнее страха. Внутри что-то треснуло. Я рывком вскинула голову; гнев вспыхнул, как искра в сухой траве. — Я НЕ трусиха! — рыкнула я. — Тогда докажи, — он повёл ушами и сделал шаг к выходу. — Всего шаг. Правила подождут. «Глупец… нас поймают…» Сердце забилось чаще; холодный страх обвил живот, но злость толкнула сильнее. — Ладно, — выдохнула я, ещё не понимая, что уже встаю. — Только тихо. И если что — это твоя идея. Я вздохнула и, скосив взгляд в тёмный угол, где спали родители, задержала дыхание, прислушиваясь: отец негромко порыкивал во сне, а у мамы изредка вздрагивал хвост, лениво чертя воздух в сторону. Убедившись, что они не проснулись, я аккуратно поднялась на лапы. Сердце стучало быстрее обычного, но я старалась держаться уверенно. Если уж приняла вызов, то назад дороги нет. Как только мы вышли из пещеры, ночной воздух тут же окутал меня прохладой. Было тихо, только редкие порывы ветра шуршали в листве, и от этого казалось, что ночь живёт своей собственной жизнью. Я глубоко вдохнула, наполняя лёгкие свежестью. Прохлада обняла шею, и злость притихла — на один вдох. Мы шли по тропе, утопая в мягкой траве. Балио шагал уверенно, словно знал, куда ведёт нас, а я всё ещё сомневалась. — Балио, и зачем мы сюда пришли? Я променяла свой сон на эти ночные брожения, — проворчала я. — Давай назад. — Тише. Послушай, — он вдруг замер, расставил лапы, будто врос в землю, и прикрыл глаза. — Слышишь? Он стоял, будто корни держали его за лапы. Дышал в один счёт с листьями и тихо перечислял, не открывая глаз: — Кузнечик в камнях. Сова выше нас. Вода в корнях. Слышишь? Мы не чужие. Я фыркнула и опустила уши. Я всё ещё хотела развернуться и уйти, но если сделаю шаг назад — он снова назовёт меня трусихой. Стыдный жар кольнул горло, и я тоже притихла. Ночь дышала ровно. Ветер проходил сквозь кроны, и трава отвечала ему шёпотом; вдалеке отзывались птицы. А Балио стоял так спокойно, что казалось — лес принял его за своего: дыхание в один счёт с листьями, уши ловят каждый шорох, хвост лежит неподвижно. Он будто растворился в темноте, как взрослый, а не сорванец. — Красиво… — нехотя прошептала я, стараясь не показать, как мне нравится. Он открыл глаза, и в них было тихое веселье. — Значит, слышишь, — едва улыбнулся он и едва заметно коснулся меня плечом. — Ты водишь. Он сорвался с места молнией. Несколько секунд тупо моргала, но потом во мне вспыхнул азарт. Он ещё пожалеет, что решил меня так поддеть! С боевым рёвом я бросилась за ним. Мы играли, гоняясь друг за другом между деревьями, падая в траву, снова вскакивая и продолжая беззаботную гонку. Лес был нашим полем для игры; дыхание стало лёгким, будто ветер выдул из меня остатки злости. Когда мы наконец выдохлись, то плюхнулись на траву рядом, глядя в небо. Над нами мерцали бесчисленные звёзды, как будто раскиданные чьей-то лапой по тёмному бархату. — Рани… а если счастье умеет кончаться? — спросил он тихо, будто боялся спугнуть звёзды. Я коснулась лбом его щёки. — Пока мы рядом — не даст себя выгрызть, — сказала я и боднула его в игру. Мы носились до самого рассвета, пока первые лучи не просочились сквозь кроны. Лишь тогда до нас дошло: пора назад. Сердце стучало — и от бега, и от мысли о том, что нас ждёт. К утру, когда свет уже заливал пещеру, нас встретили тяжёлые взгляды родителей. — Вы хоть понимаете, что с вами могло произойти?! — голос отца прокатился низким рыком, и каменные стены отозвались глухо. — А если бы вы поранились? А если бы на вас напали? — мама шагнула ближе; её голос дрожал, хвост изредка подрагивал. Мы с Балио виновато переглянулись и прижали уши к голове. — Наказаны, — отрубил отец. — Неделю — ни лапой из пещеры. Я сглотнула. Стыд жёг, но глубоко внутри тлел тихий уголёк радости. Нас наказали… но это была лучшая ночь в моей жизни… Неделя в пещере за один вдох под звёздами — я бы заплатила ещё раз.

******

Земля бьёт в суставы. Скользю по мокрой коре, ловлю равновесие — и мир возвращается болью. Свобода из памяти — лишь тёплый пар над холодной лужей. Невольно улыбаюсь — тут же стираю её. Прошлое осталось в прошлом. Сейчас не время для воспоминаний. Меня ждёт реальность, полная угроз. Стоит мне замедлиться — и я окажусь в лапах судьбы, которая не прощает ошибок… Мысль тяжелеет с каждым шагом. Там, позади, в моей тайной пещере, дремлет чужой — Кайон. Я принесла его сама и оставила среди камня и корней; всё ещё держится горечь крови на языке, которым я обработала его раны. Он сказал: «заблудился», потом — «не помню», отвёл глаза; видела. Он боится меня не меньше, чем я его. Древо помнит, что я шептала ему в тени: не оставлять нуждающихся. Пока в нём есть дыхание, отворачиваться — всё равно что лгать Древу. Стоит кому‑нибудь взять мой след — Сурак, лазутчик, заметит лишние петли. Бабушка‑Королева спросит так, что молчать не выйдет. Балио, гвардеец, знает мои тропы лучше многих. Тишина тонка, как паутина; одно неловкое движение — и она порвётся. У меня мало времени. Нужно вернуться раньше, чем солнце слижит с травы ночной след. Я бегу вниз по склону, осторожно пробираясь между камнями, ещё не до конца просохшими от утренней влаги. Передо мной снова — та самая расщелина в горах. Я преодолеваю её с трудом: лапы скользят по каменистому уступу, но привычка ведёт меня вперёд. Холодный ветер тянет за собой след моего запаха, и я замираю на мгновение, чтобы убедиться, что за мной никто не следует. Только после этого продолжаю путь вниз, на территорию Древа Жизни. Я выхожу из зарослей, направляясь к одной из затенённых полян недалеко от основного скопления зверей. Здесь я часто бывала раньше — не слишком на виду, но достаточно близко, чтобы при случае меня могли заметить. Это и нужно. Пусть все думают, что я просто устала, что не спала всю ночь, лежала, уставившись в небо, размышляя о своей утрате. Пусть думают, что я переживаю. Пусть это будет правдой — хотя бы наполовину. Сбиваюсь на бок в траву, зарываясь мордой в лапы. Сердце всё ещё колотится, но я стараюсь дышать ровнее. Притворяюсь, будто только проснулась. Будто только сейчас глаза начинают тяжело смыкаться. Я даю себе позволение закрыть их — ненадолго. Хотя бы ненадолго.

******

Треск… Я дёргаюсь и открываю глаза. Всё вокруг в огне. Воздух тяжёлый, как густой дым — он стелется по земле, поднимается клубами вверх, наполняет лёгкие ядом. Каждое дыхание — словно ожог изнутри. Ветер не двигает листвой — её просто больше нет. Вся она — пепел. Деревья вспыхивают, как факелы, и от этого кажется, что горит само небо. Лес — не лес, а пасть зверя, готового поглотить всё живое. Жар давит на грудь, сжимает виски. Я стою посреди этого ада, не в силах пошевелиться, пока издалека не доносится истошный вопль. Меня вырывает из оцепенения — и я бегу. Я несусь вперёд, огибая падающие угли, виляя между обугленными стволами. Жар дышит в спину, будто гонит меня, не давая остановиться. Земля под лапами то скользкая от пепла, то липкая от расплавленного сока деревьев. На бегу замечаю: справа — лиса. Половину тела зажало рухнувшим деревом, лапа судорожно дёргается, из пасти — рваный хрип, глаза стеклянные, мёртвые. Я отворачиваюсь, почти не сбавляя темпа, Я прыгаю через расколотый корень, и тут над головой пролетает птица. Нет — пролетала. Огонь охватывает крыло, и она падает, вращаясь в воздухе, как сорванный огненный лист. Глухой удар — и всё. Я бегу мимо, задыхаясь, и каждый шаг — это борьба. Но я не могу остановиться. Не сейчас. Не здесь. Я кричу. Слишком поздно. Слишком беспомощно. — Мама! — кричу я, не узнавая собственного голоса. — Папа! Пепел оседает на шерсть. Шрамы — живые, болезненные — оживают, будто реагируя на жар. Глаза слезятся, и я ничего не вижу. Только пламя. Только огонь, огонь, огонь — внутри и снаружи. Я делаю последний шаг и замираю. Нет выхода. Огонь рычит, как зверь, готовый прыгнуть. Жар хлещет по морде, пепел сыплется с неба. Я моргаю — и в это мгновение слышу треск. Голова вскидывается инстинктивно. Ветки над головой трещат, одна из них — горящая — рвётся вниз, и я понимаю: не успею. Лапы отказываются слушаться, тело в оцепенении. Ветка летит прямо на меня. Слишком быстро. Слишком близко. И — удар... Тьма…

******

Вскрик — и резкое движение. Тело вздрагивает, дыхание сбивается. Внутри всё горит, словно пламя из сна просочилось в реальность. Шерсть влажная от пота, будто и правда пережила жар настоящего пожара. В груди тяжесть, сердце грохочет, стремясь вырваться наружу. Взгляд метается. Нет огня. Нет дыма. Только мягкая, прогретая солнцем трава и шелест листвы. Солнце уже высоко — утро пролетело незаметно. Голова тяжёлая, как камень. Я в безопасности... Это всего лишь сон. Просто сон... Пальцы дрожат. Нужно что-то простое, что вернёт ощущение земли. Во рту пересохло, язык будто прилип к нёбу. Хочется пить — жадно, сразу. Медленно поднимаюсь — только теперь доходит, насколько всё болит. Пока убегала от кошмара, адреналин притуплял ощущения, а теперь каждый сустав тянет, мышцы ноют, словно отбиты, царапины жгут. Движения рваные, тело не слушается сразу. Путь к водопою не близкий, но каждый его поворот знаком. Шаг за шагом, пока дрожь не уходит. Земля под лапами настоящая. Воздух — прохладный и живой. Всё вокруг напоминает: жизнь продолжается... Я наклоняюсь к воде. Холод жалит язык — пью жадно, пока дрожь не отпускает. В голове крутится одно: где взять мясо для него. Для Кайона. До вечера нужно что‑то придумать. — До полудня спишь, племянница, — лениво тянет Сурак, выходя из тени. — Пришёл проверить, не заросла ли мхом. Вздрагиваю; когти сами упираются в землю. Не ждала его здесь. Голос дяди рубит мысли о плане, как сухую траву. Поднимаю голову и смотрю с прищуром. — Я — камень, дядя, — бурчу и приглаживаю грудь, всё ещё настороже. — Мох меня боится. А вот тебе — пора. Он присаживается рядом, косится на отражение — и, будто невзначай, втягивает носом воздух. — Мох, говоришь… а пахнешь ты не мхом, — усмехается. — Ночной росой… и чем‑то чужим. В голове — план: мясо, как пронести, кого отвлечь. Доносится лишь обрывок: «…пахнешь…». Жар поднимается. «Может, плохо вылизалась после… куста?» Я поджимаю хвост, уши ложатся. Встряхиваю ушами, заставляю слушать до конца. Он говорит — я в уме считаю повороты тропы. Киваю не туда, выдыхаю поздно; паузы между нами тянутся, как паутина. — Вода пахнет всем подряд, — отвечаю слишком быстро. — Наверное, ветер принёс. — Ветер приносит запахи, — добродушно кивает дядя и снова нюхает, будто рассматривает узор на воде. — Но у тебя усы ещё влажные от росы, а на боку трава примята. Ночью ты точно не сидела в пещере. Киваю, хотя мысль его прошла мимо. — Просто вышла прогуляться — и что? — пытаюсь держать голос ровным. — Не спалось. Он чуть наклоняет голову, будто ждёт продолжения. Он смотрит в упор и молчит; я прикусываю язык, лапы сами мнут землю. — Какие у тебя планы? — спрашиваю, лишь бы увести разговор. — Я не… — начинаю и запинаюсь. В горле пересыхает. «Мясо. Где взять мясо», — упрямо повторяю себе. — Мои? — он усмехается краем губ. — Поручение от Королевы: с юга тянется чужая группа. Пройду южную рощу до Каменного Языка, проверю тропы у низкой переправы, загляну к старой заводи — там уши острее ветра. Посчитаю лапы, разберу след, понюхаю ветер — и так, чтобы меня не увидели. Вернусь к закату, если трава не соврёт. — Удачи, — говорю, не слишком скрывая облегчение. Пауза тянется; я опускаю взгляд в воду, возвращаюсь к плану и делаю полшага к тропе — даю понять: мне пора. — Ладно, не буду лезть — пока, — продолжает он с мягкой насмешкой. — Но если у тебя появился ухажёр — я только рад. Хоть кто‑то догадался тебя вытащить, пока ты отстранена от дежурств. Имя его мне знать ни к чему… — пауза, в которой он едва сдерживает улыбку, — если, конечно, ты сама не расскажешь. Всматриваюсь в рябь; она разбивает мысли на мелкие осколки. Хочется провалиться под воду. — Кто этот счастливчик? — наконец спрашивает Сурак самым обычным тоном. Слова щёлкают, как хвост по воде, и меня резко возвращает в реальность. Я моргаю и смотрю на дядю непонимающе: «С чего он это взял?» Мысль ищет след, и только теперь замечаю, как нос сам тянется за ответом. Втягиваю воздух и тут же ловлю на себе чужой запах — тёплый, терпкий, с железной ноткой крови. Только сейчас до меня доходит: я спала бок о бок с Кайоном, и его след сидит у меня в гриве и на плече. Поднимаю взгляд; непонимание в нём лопается — на его месте вспыхивает лихорадочная злость. Я смотрю на дядю жёстко. — Какой счастливчик? — слова сами срываются. Я щурюсь. — Может, ты в горячке, дядя? Или твой великий нюх уже подводит. Ступай к Нирмале — она тебе его проверит… если, конечно, вам удастся отлипнуть друг от друга. Поднимаюсь слишком резко; вода брызжет с груди. От самой идеи «с кем‑то» внутри шевелится злость: я не про это. Сейчас — мясо и тишина. Разворачиваюсь и ухожу по тропе, вжимая уши. Сурак что‑то говорит вслед — кажется, «я всё равно рад», — но я уже ныряю в траву и режу путь к перелеску. Сурак провожает взглядом; остаётся у воды, склоняется к глади, будто что‑то высматривает. Он косится на солнце и на дальний перелесок — будто спешит дальше по своим тропам. Шерсть на загривке предательски шевелится, когда ухожу в траву. «От Кайона одни проблемы», — мелькает мысль, и я тут же сжимаю челюсти. Это не он — это мой выбор. Мне нужно заглушить чужой след своим. Обычная охота — лучший щит. Я сворачиваю к перелеску. Здесь тень гуще, земля прохладнее. Ветер идёт с равнины, значит, брать след стоит с подветренной стороны. Я опускаю голову, вбираю запахи: мышиные ходы у корня, старая тропа серны. «Принесу добычу — и всем будет чем заняться. Сурак найдёт себе другой сломанный стебель», — думаю, разминая лапы. И ещё: «А часть утащу в пещеру». Я скольжу по траве, растворяясь в тени. Охота — это тоже молитва. Если получится, день уйдёт в дела, а ночь я верну себе — и успею до рассвета.