Тени Второй Империи

Но как же выбраться из этой жуткой западни, из этих стальных челюстей Седана, что сжали Францию в предсмертных конвульсиях? Как перелететь через этот частокол прусских штыков, что ощетинились, подобно иглам дикобраза, не давая вздохнуть, не давая надежды? Этот вопрос сверлил мозг Ла Роша, точно злая оса, терзал душу, как палач, не давая покоя ни днём, ни ночью. «Ах, Франция, Франция! — стонала боль в его сердце, — неужели ты обречена? Неужели тебе суждено погибнуть под сапогом чужеземца? Неужели во всём твоём великом народе не найдётся никого, кто восстанет, кто бросит вызов судьбе?» И тут, словно призрак из прошлого, словно голос предков, в нём заговорил дух его деда, Этьена де Ла Роша, чья грудь была украшена орденом Почётного легиона, а память хранила отголоски великих битв и яростных атак. «Послушай меня, внук, — шептал старый вояка, чьи глаза помнили пожар Москвы и триумф Аустерлица, — воину не пристало предаваться отчаянию, ибо отчаяние — это смерть прежде смерти. Есть только два пути: сражаться или умереть. И если смерть неизбежна, то лучше встретить её в бою, с оружием в руках, чем склонить голову перед тиранами! Да, пруссаки сильны, их армия — грозная сила, их победа — горький урок. Но разве когда-нибудь страх останавливал француза? Разве когда-нибудь малодушие заставляло его отступать? Нет, Франция умеет красиво умирать, Франция умеет восставать из пепла! И вдруг, словно молния, пронзившая сумрак, в сердце Ла Роша вспыхнул огонь — огонь ярости, огонь мести, огонь надежды! — Огонь, способный сжечь все оковы, разрушить все преграды, прогнать всякий страх! «Париж! – вырвалось из его груди не словом, а криком души. – Де Грамон! Они – последняя надежда! Они – искра, из которой разгорится пламя восстания! Я должен добраться до них, чего бы это ни стоило!» И, отбросив все сомнения, забыв о страхе и опасности, де Ла Рош, точно безумец, охваченный святой страстью, начал плести свой замысловатый план побега, словно паук, терпеливо ткущий свою смертоносную сеть. В его голове роились идеи, складывались схемы, просчитывались варианты, — и чем безумнее казался его замысел, тем сильнее загоралась его душа, тем ярче сиял в нём огонь надежды. Ибо он знал: безумству храбрых покоряются моря, и отчаянные сердца способны творить чудеса! Вооружившись этой священной верой, этой безудержной страстью, де Ла Рош приступил к разработке своего дерзкого, невозможного плана побега. Он, как инженер, строящий мост над пропастью, тщательно взвешивал каждый шаг, просчитывал каждую мелочь, не упуская из виду ни одной детали. Ибо знал: ошибка может стоить жизни не только ему, но и тем, кто поверит в него, кто пойдёт за ним в этот отчаянный поход. План созрел в его голове мгновенно. Он хорошо знал местность, знал повадки прусских солдат. Он выберет момент, когда бдительность врага ослабнет, и попытается скрыться, используя старые контрабандистские тропы, которые ведут в обход прусских постов. Ла Рош решил действовать в одиночку. Он не хотел подвергать риску своих товарищей. Он понимал, что шансы на успех невелики, но не мог поступить иначе. Он должен был попытаться спасти Францию, даже если это будет стоить ему жизни. Дождавшись ночи — той чёрной, густой ночи, которая обрушилась на Седан, словно предзнаменование, — Ла Рош выскользнул из лагеря. Пройти мимо часовых, этих неподвижных фигур в прусской форме, казалось самоубийством. Но разве страх когда-либо останавливал настоящего француза? Воспользовавшись темнотой, которая укрывала его, как родная мать, и самоуверенностью пруссаков, решивших, что дело сделано, что все французы сломлены, де Ла Рош прокрался мимо постов, почти не касаясь земли. Уже второй день он тайком пробирался на окраину лагеря и обменивал у прусских солдат свои офицерские вещи, каким-то чудом сохранившиеся при нем, на обильное количество хлеба и похлебки, а хлеб, в свою очередь, он с трудом выменял на старую одежду у одного чуткого крестьянина, преисполненного ненавистью к захватчикам. Измазанное грязью лицо делало его неотличимым от любого другого беженца. Под плащом он бережно хранил пистолет и кинжал — последнюю надежду. Этот пистолет достался ему нелегко. Три дня назад в лагере для пленных произошло невероятное: группа отчаявшихся французских солдат, доведённых до крайности голодом и унижениями, решилась на дерзкий шаг — они напали на пьяного в стельку прусского конвоира, охранявшего кухню. Конвоир, конечно, попытался оказать сопротивление, но был быстро скручен и обезоружен. Что с ним стало дальше — Ла Рош не знал и знать не хотел, его это нисколько не беспокоило. Главное, им удалось завладеть его оружием — пистолетом и несколькими патронами. Но что делать дальше? Бежать всем — нереально, слишком много свидетелей. Спрятать оружие — опасно, рано или поздно его найдут. Тогда кто-то предложил продать пистолет тому, кто сможет им воспользоваться. Ла Рош, понимая, что это его шанс, не колеблясь, отдал за пистолет свои золотые часы, которые он умудрился спрятать в подкладке сапога во время обыска, подаренные ему много лет назад отцом — последнее напоминание о прошлой, мирной и безмятежной жизни. Пистолет был старый, но рабочий. И теперь он давал Ла Рошу надежду на свободу. Он крался по лесу, точно дикий зверь, спасаясь от преследования. Каждый шорох, каждый звук заставляли его вздрагивать. Он знал, что прусские патрули рыщут повсюду, жаждут поймать беглеца. Нужно быть предельно осторожным. Несколько раз ему приходилось замирать на месте, прятаться за деревьями, пропуская мимо пруссаков. Их грубые голоса, их наглый смех, казалось, преследовали его, терзали душу. Вдруг совсем рядом раздались шаги. Ла Рош замер за кустом, стараясь не дышать. “Halt! Wer da?” — раздался грубый окрик. Пруссаки! Сердце Ла Роша бешено заколотилось. Они его заметили. Он медленно вытащил пистолет из-под плаща. “Ich frage, wer kommt! Komm her undzeig es uns, sonst schießen wir!” Ла Рош понимал, что больше нельзя медлить. Одним прыжком он выскочил из-за куста, направив пистолет на солдат. Пруссаки, словно поражённые громом, замерли, ослеплённые неожиданностью. Их самодовольные лица, расплывшиеся в сытых улыбках, вмиг исказились гримасами изумления и страха. В этот миг полной растерянности де Ла Рош, не теряя ни секунды, нажал на спусковой крючок. Выстрел, разорвавший ночную тишину, прозвучал оглушительно, словно вызов всему прусскому войску. Он целился в грудь, стараясь не промахнуться в этой кромешной тьме. Отдача от выстрела ударила по руке, словно кнут, но де Ла Рош не обратил на это внимания. Всё его внимание было приковано к пруссаку, в которого он целился.тот дернулся, как будто его поразила невидимая молния, и медленно осел на землю, выпустив из рук ружьё.Его глаза, полные ужаса и непонимания, устремились в ночное небо. Кровь, тёплая и липкая, начала пропитывать его мундир, растекаясь тёмным пятном на фоне тусклого лунного света. Второй пруссак, будто очнувшись от кошмара, взревел, как раненый зверь, и бросился на де Ла Роша с обнажённым штыком. Его лицо, искажённое яростью, казалось демонической маской. Он бежал, как одержимый, готовый разорвать де Ла Роша на куски. Завязалась отчаянная схватка — схватка не на жизнь, а на смерть. Пруссак, молодой и сильный, атаковал с яростью берсерка, размахивая штыком, словно косой. Де Ла Рош, уступавший ему в силе и возрасте, отбивался, словно лев, защищающий свою добычу. Он уклонялся от ударов штыком, стараясь не подпускать врага слишком близко. Его движения были быстрыми и точными, как у опытного фехтовальщика. Раздался свист рассекаемого воздуха, и Ла Рош едва успел увернуться от смертельного удара. Штык прошёл в дюйме от его лица, оставив на щеке тонкую полоску крови. В этот момент он понял, что не выстоит в открытом бою. Нужно действовать хитростью. Выждав момент, Ла Рош резко отступил назад, сделав вид, что теряет равновесие. Пруссак, поверив в свою победу, бросился вперёд, занося штык для последнего удара. В этот момент Ла Рош, словно пружина, выпрямился и быстрым движением вонзил кинжал в грудь врага. Лезвие вошло, как в мягкое масло, пронзив сердце пруссака. Пруссак застыл, словно громом поражённый. В его глазах отразились удивление и боль. Он попытался что-то сказать, но из его груди вырвался лишь хрип. Медленно, сраженный в самое сердце, он рухнул на землю, выпустив из ослабевших пальцев окровавленный штык.Ла Рош, задыхаясь от напряжения, огляделся по сторонам. В ночном воздухе витал запах пороха и крови. Нужно было уходить отсюда как можно скорее, пока не подоспела помощь. Он понимал, что каждая потерянная секунда может стоить ему жизни. Преодолевая усталость, словно непосильную ношу, Ла Рош, словно крадущаяся тень, избегая больших дорог, по которым рыскали прусские патрули, брёл по полям и перелескам. Долгие часы пути, когда ноги налились свинцом, а в животе свернулся голодный зверь, наконец привели его к небольшой деревушке — островку надежды в море отчаяния.Покосившиеся и обветшалые избы, слепленные будто из грязи и слёз, жались друг к другу, ища защиты от холода и лишений.На кривых улочках царила тишина, лишь изредка нарушаемая лаем цепных псов да скрипом ржавой калитки. Ла Рош, собравшись с духом, вошёл в деревню, двигаясь осторожно, как вор, пробравшийся в чужой дом. Первым, кого он встретил, был старик, неподвижно сидевший на завалинке, словно вросший в землю, и ковырявшийся ножом в трухлявом дереве. Лицо старика, изрезанное морщинами, как будто оспинами судьбы, выражало глухую усталость и безразличие ко всему мирскому. Глаза, мутные и белёсые, смотрели сквозь Ла Роша, словно видели лишь прошлое, полное лишений и горя. Ла Рош, подойдя ближе, почтительно склонил голову. – Здравствуй, отец, – тихо произнес он, стараясь смягчить свой голос. – Не подскажешь ли, где здесь можно найти человека, который за плату доставил бы меня в Реймс? Старик долго молчал, тщательно обдумывая его слова. Затем, медленно повернув голову, он уставился на Ла Роша тяжелым, немигающим взглядом. – В Реймс, говоришь… – проскрипел он, подобно заржавевшему замку. – Давненько я там не бывал. А что тебе там нужно? Не к пруссакам ли путь держишь? – У меня там дела, отец, – уклончиво ответил Ла Рош, стараясь скрыть свою тревогу. – Очень важные дела. Старик беззвучно усмехнулся, словно читая его мысли как открытую книгу. – Дела… – повторил он, растягивая слова. – У всех дела. Да только добраться до Реймса сейчас – не поле перейти. Вся дорога кишит пруссаками. Это опасно. – Я знаю, отец, – подтвердил Ла Рош. – Но мне некуда деваться. Очень нужно. Я щедро заплачу. При этих словах в мутных глазах старика мелькнул слабый огонёк. Он окинул Ла Роша внимательным взглядом, оценивая его поношенную одежду, измученное лицо и властный взгляд, который не могла скрыть никакая грязь. После долгой паузы старик прохрипел: – Есть тут один… Его зовут Мишель. Держит карету. Может, и согласится. Только он непростой человек. Себе на уме. За деньги и мать родную продаст. – Заплачу, сколько скажет, – твердо ответил Ла Рош. Старик кивнул, будто принимая его ответ. – Живёт он на краю деревни, – проскрипел он, указывая костлявым пальцем на покосившиеся избы. – Не пропустишь. Только ты смотри, будь осторожен. Этот чудак никому не доверяет. Поблагодарив старика, Ла Рош направился к окраине деревни. Дом Мишеля, как и все остальные, выглядел заброшенным и унылым. Дверь была заперта на массивный засов, окна заколочены досками, словно защищая от невидимой угрозы. Ла Рош неуверенно постучал. Внутри послышались неторопливые шаги.Затем дверь приоткрылась, и в проёме появился Мишель. На вид ему было не больше тридцати пяти, но на его лице уже отпечаталась какая-то суровая, мужская зрелость, словно пережитое горе оставило неизгладимый след. Щеки и подбородок покрывала тёмная жесткая щетина, будто тень, лежавшая на его коже. Глаза, обычно карие, сейчас казались почти чёрными, настороженными, как у зверя, застигнутого врасплох. Он был бедно одет — в старую залатанную куртку и грубую рубаху, но держался с достоинством, не свойственным нищим. В руках он сжимал старое охотничье ружьё, привычно и уверенно, словно оно было частью его самого. В этом человеке чувствовалась какая-то внутренняя сила, стойкость, рождённая не богатством или славой, а самой гущей жизни, её суровыми испытаниями. – Чего тебе надо? – прорычал он, как пёс, охраняющий свою конуру. – Я ищу Мишеля, – произнёс Ла Рош спокойно, стараясь скрыть свою нервозность. – Мне нужно в Реймс. Я слышал, у вас есть карета. Мишель долго разглядывал его, пытаясь понять, кто перед ним — друг или враг. Затем, медленно опустив ружье, проворчал: – Кто тебя прислал? – Старик с завалинки, – ответил Ла Рош, стараясь говорить как можно более уверенно. Лицо Мишеля немного смягчилось и, казалось, приняло менее суровый оттенок. – А… этот старый хрыч… Он еще всех нас переживет, старый чёрт! Своих детей схоронил, а сам никак не натешится жизнью… живучий, как хрен. – проворчал он. – Ну, ладно, проходи, раз пришел. Посмотрим, чего тебе нужно. Только денег я просто так никому не даю. Ла Рош вошёл в дом, чувствуя на себе настороженный взгляд Мишеля. В избе Мишеля царил полумрак. Тяжёлый запах земли, сырости и нестиранного тряпья давил на грудь. Единственным источником света был маленький огарок свечи, чадивший на грубо сколоченном из неструганых досок столе. В полумраке едва можно было различить убогую обстановку: лавку, прибитую к стене, грубый стол, заваленный грязной посудой, и печь, занимавшую почти половину избы. Мишель, не говоря ни слова, жестом предложил Ла Рошу присесть на лавку. Сам же остался стоять, сжимая в руках ружьё и сверля Ла Роша подозрительным взглядом. Чувствовалось, что он оценивает гостя, пытается разгадать его намерения, понять, что заставило его явиться в эту глушь и искать его, Мишеля, помощи. – Говори, что тебе нужно, – наконец нарушил молчание Мишель, его голос был хриплым и недружелюбным, как лай сторожевой собаки. – Зачем тебе Реймс? Ла Рош, стараясь говорить спокойно и уверенно, рассказал свою историю. Он не стал вдаваться в подробности, не раскрыл своего настоящего имени и положения, но сказал, что является офицером французской армии, бежавшим из плена, и ему нужно добраться до Реймса, чтобы связаться с французским сопротивлением. Мишель слушал, не перебивая, но в его глазах не было ни сочувствия, ни понимания. Он оставался непроницаемым, как каменная глыба. Когда Ла Рош закончил свой рассказ, Мишель некоторое время молчал, размышляя. Затем, хмыкнув, произнёс: – Сопротивление, говоришь… Дела… Не знаю я никакого сопротивления. А в Реймсе сейчас одни пруссаки. Что ты там собираешься делать? Лезть на виселицу? – У меня там есть люди, – ответил Ла Рош, стараясь не выдать своего волнения. – Они помогут мне. – Люди… – повторил Мишель с усмешкой. – Людям сейчас нельзя доверять. Каждый сам за себя. Ну да ладно, впрочем, не мое дело. Скажу прямо: везти тебя в Реймс – дело опасное. Пруссаки лютуют на дорогах. Любого, кто покажется подозрительным, пристрелят без лишних разговоров. Рисковать жизнью ради тебя я не собираюсь. Ла Рош понимал, что Мишель торгуется. Он ждал, когда ему предложат достаточно, чтобы риск показался оправданным. — Не поскуплюсь, — сказал Ла Рош, выкладывая на стол пять золотых франков. — Вот задаток. Остальное получите, когда доберёмся до Реймса. Мишель жадно посмотрел на золото. В его глазах мелькнула алчность. Он протянул руку и, словно боясь, что Ла Рош передумает, быстро сгрёб монеты в кулак. – Ладно, – буркнул он, пряча золото в карман. – Поехали. Но учти: если нас поймают, я тебя знать не знаю. Ты – беглый солдат, ищущий спасения. Я тебя просто подвожу. И никаких разговоров о сопротивлении. Понял? – Понял, – ответил Ла Рош, чувствуя, как в его душе зарождается надежда. – Выезжаем на рассвете, – сказал Мишель. – А сейчас ложись спать. Завтра будет тяжёлый день. Он указал на охапку сена, сваленную в углу избы. Ла Рош, не говоря ни слова, улёгся на сено, стараясь не думать о предстоящей дороге и об опасностях, которые его подстерегали. Он закрыл глаза, но сон не шёл. В голове крутились мысли о Реймсе, о связном Грамона, о том, как он сможет помочь Франции в борьбе с оккупантами. Засыпая, он слышал, как Мишель возится у печи, пересчитывая свои грязные деньги и что-то бормоча себе под нос. Ла Рош не сомневался, что Мишель — ненадёжный и корыстный человек. Но сейчас он был его единственной надеждой. И он должен был сделать всё возможное, чтобы добраться до Реймса, даже если для этого ему придётся довериться этому жадному и подозрительному мужику. Потому что на кону стояла судьба Франции, и Ла Рош был готов отдать за неё жизнь.