Тени Второй Империи

С первыми лучами рассвета, едва касавшимися горизонта, трактир «Английский лев» еще спал, укрытый густой тьмой. скрип полов и паутина в углах создавали иллюзию глубокого, всепоглощающего покоя. Но полковнику Луи де Ла Рошу не суждено было предаться этому умиротворению. Подобно узнику, закованному в кандалы бессонницы, он провел ночь на убогой, жесткой кровати, скрипы которой вторили его тревогам. Разум, как бурная река, размывал берега памяти, являя мрачные картины: мятежный Париж, где в темных закоулках, подобно теням, множились заговорщики и революционеры. И грядущее манило не только интригами Грамона, но и призраками прошлого, что, словно древние проклятия, возвращались, напоминая о былых клятвах и несбывшихся надеждах. Сам он лежал неподвижно, подобно изваянию на древней гробнице, его взгляд был прикован к потрескавшемуся потолку, где пятна плесени собирались в затейливые узоры, навевающие зловещие мысли; и мысли его, подобно стае чёрных воронов, вьющихся на месте кровопролития, устремлялись к далёкому 1857 году, к тем дням, что теперь казались ему лишь еле уловимым напоминаем о утраченной жизни. Тогда, после смерти Элоизы, его душа была разбита горем, словно хрупкий хрусталь, разбитый беспощадной рукой времени; он жил в полумраке собственного отчаяния, где каждый луч солнца казался злобной насмешкой над его страданиями. Но в этот полумрак, подобно сияющей звезде, что пронзает тьму грозовой ночи, вошла Валентина де Круасси — женщина, чьи черты, исполненные утончённой грации, и голос, мягкий, словно шёлк, на краткий миг приглушили его нестерпимую боль. Её глаза, глубокие и сияющие, словно озёра в час заката, хранили в себе тайну, которую он так и не разгадал; её слова, тёплые, как дыхание южного ветра, обволакивали его, подобно ароматам цветущего сада, обещая исцеление. Их роман вспыхнул с неистовой страстью, подобно летней грозе, что обрушивается на иссохшую землю, принося с собой и жизнь, и разрушение; но, как и всякая буря, он оказался недолговечен, оставив после себя лишь раскаты грома в его груди. Валентина, в порыве отчаяния и любви, предлагала ему всё бросить — покинуть Париж с его ядовитыми интригами и холодными балами, уехать в глухую деревню, где в тени старых дубов и под сенью скромного очага можно было бы обрести новую жизнь, простую и чистую, как утренний свет. Она рисовала ему картины тихого счастья: домик у реки, где плющ обвивает стены, подобно зелёным кружевам, и где их дни были бы наполнены её звонким смехом и нежностью её прикосновений. Но Ла Рош, чьё сердце, словно запертое в железный ларец, всё ещё принадлежало тени Элоизы, не смог принять этот дар судьбы. Его душа, скованная цепями вины и долга, не могла вынести мысли о предательстве памяти той, чей образ он хранил в холодном металле медальона, подобно святыне. Он бежал от Валентины, как бегут от искушения, которое притягивает мимолетным наслаждением, но взамен грозит вечным проклятием. Он покинул её, не оглядываясь, словно боясь, что лишь один её взгляд растопит лёд в его сердце и обратит его в пепел. А теперь… теперь он возвращался в Париж, в этот адский котёл заговоров и крови, где каждый шаг может стать последним. Сама только мысль о том, что он может встретить её вновь, сжигала его изнутри, подобно раскалённому железу, что оставляет следы на плоти. Что сталось с ней? Жива ли она в этом городе, где смерть бродит, как хозяйка? И неужели те слова, сорвавшиеся с её дрожащих губ в их последнюю встречу, слова, что ранили его, словно отравленные стрелы, застрявшие в израненном сердце – слова о любви, что будет жить вечно, преодолевая все преграды и расстояния, были не более чем последней вспышкой угасающего пламени, ложной клятвой, данной в порыве отчаяния? Он, ослеплённый собственными страданиями, бежал, оставив её одну перед лицом неминуемой трагедии, что, подобно безмолвному палачу, выносила свой приговор в тишине ночи, где эхо её мольбы растворялось, словно лёгкое облачко пара в морозном воздухе, не находя сострадания в его отдалившейся душе. Ла Рош испустил тяжёлый вздох, в котором смешались усталость и смутные предчувствия, словно в нём отразилась тяжесть всей его жизни. Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с себя навязчивые мысли, которые, подобно теням в предрассветный час, неотступно следовали за ним. Но эти мысли, словно паутина, сотканная из тончайших нитей прошлого, цеплялись за его душу с упорством, которое невозможно было преодолеть, не причинив себе боли. И в тот же миг, словно по воле невидимой руки судьбы, в его сознании возникли другие, не менее тревожные образы — образ капитана Мореля, человека, чья тень всегда казалась длиннее, чем его поступки. Этот человек, с которым Ла Рош некогда делил суровые годы обучения в Сен-Сире, был скользким, как угорь, извивающийся в мутных водах, всегда ускользающий от любой попытки ухватить его за хвост. Морель… Ла Рош невольно сжал кулаки, ощутив, как в его груди закипает старая, давно похороненная неприязнь. Они были юны тогда, оба полны амбиций и жажды славы, но если Ла Рош стремился к чести и доблести, то Морель, казалось, с рождения был отмечен печатью коварства. Ещё в стенах Сен-Сира его натура проявилась во всей своей мрачной красе, подобно ядовитому цветку, что раскрывает лепестки под покровом ночи. Ла Рош вспомнил давнюю историю с Раулем Массаром — юношей чистым, как утренний свет, с горящими глазами и мечтами о героической службе. Рауль был из тех, кто верил в идеалы, кто клялся защищать Францию до последней капли крови, и эта его вера сделала его лёгкой добычей для интриг Мореля. Тот, с холодной расчётливостью хищника, что выслеживает жертву, сплёл сеть из лжи и предательств, дабы возвыситься за счёт чужого падения. Всё началось с манёвров под названием «Щит и Меч» — испытания, где кадеты должны были проявить себя в условиях, близких к настоящей войне. Редут на холме, который Рауль Массар должен был удержать, стал ареной его позора. Морель, назначенный командиром соседнего взвода, искусно сыграл свою роль: он нашептывал Раулю ложные сведения, путал приказы, с улыбкой уверял в поддержке, а затем, в решающий момент, отвёл своих людей, оставив редут без прикрытия. Противник, подобно стае волков, что чует слабину, обрушился на позиции Массара, и редут пал под градом ударов. Вина за провал, как и было задумано, легла на плечи Рауля, чьё имя с тех пор покрылось несмываемым клеймом некомпетентности и трусости. Но Морель не остановился на этом: он и его приспешники сочинили пасквиль, где высмеивали Массара, распускали гнусные слухи о его нравственности, а затем подали донос генералу Дюруа, обвиняя беднягу в недостойном поведении с его дочерью, Изабеллой — обвинение, что в те времена могло сломать жизнь навсегда. Рауль был исключён из академии с позором, все его мечты обратились в прах, а вскоре до Ла Роша дошла весть, что юноша, не выдержав стыда, ушёл из жизни, бросившись в холодные объятия мутных вод Сены. После выпуска из Сен-Сира в 1841 году, юный Морель, всё ещё пылающий огнём юности и честолюбивыми мечтаниями, переступил порог зрелой жизни, лишь чтобы обнаружить себя в мире, будто нарочно сплетённом из тусклых нитей посредственности и мелочных расчётов, призванных умалить его дарования и обуздать неистовый пыл его амбиций. Это была эпоха Луи-Филиппа, монарха с лицом буржуа, чьё правление дышало духом компромиссов и умеренности. В этом мире не оставалось места для подвигов; воздух был пропитан не порохом и славой, а запахом сделок и осторожности. Таланты, которыми судьба щедро наградила выпускника Сен-Сира — острый ум, изворотливость, умение читать человеческие души, как раскрытую книгу, — оставались невостребованными в этом царстве полумер и уступок. Продвижение по службе ускользало от него, будто сама его фамилия, ещё не отмеченная громкими свершениями, внушала сомнения. Но Морель сумел извлечь пользу даже из этих скудных обстоятельств, доказав, что даже в эпоху посредственности талант и воля способны найти свой путь. Его спасением — и первым шагом к будущему триумфу — стал брак с графиней Адель де Монтегю, женщиной, чья красота равнялась лишь её влиянию в высших кругах Парижа. Эта дама, чьи предки некогда блистали при дворе Людовика XIV, обладала не только знатностью, но и состоянием, которое распахнуло перед Морелем тяжёлые, позолоченные двери роскошных салонов столицы — тех храмов тщеславия, где шёпот интриг разносился громче, чем звон хрустальных бокалов. Здесь он преобразился, словно актёр, с лёгкостью меняющий маски, усвоив тончайшие правила игры высшего света: он научился улыбаться с холодным изяществом, склонять голову с притворной почтительностью, очаровывать дам остроумием, сверкавшим, как бриллианты в её декольте, и заводить связи с теми, чьи имена открывали двери к власти. Его речь с тала оружием тонким и опасным, подобным шпаге, спрятанной в бархатных ножнах, а сердце — холодным, как мрамор, из которого ваяют статуи великих мира сего. Истинный взлёт его карьеры, подобно вспышке молнии, разорвавшей сумрачное небо, начался с приходом к власти Наполеона III в 1851 году, когда Франция, измученная буржуазной посредственностью, вновь возжаждала блеска империи. Эпоха Второй Империи, словно пышный бал, вернула старым аристократическим родам их утраченное величие, и Морель, с его связями и даром обольщения, оказался в самом эпицентре этого возрождения. Он приблизился к императору, как искусный царедворец, умеющий угадывать желания своего господина прежде, чем они обретают форму; он льстил самолюбию Наполеона с изысканностью поэта, воспевающего свою музу, представляя себя верным слугой его грандиозных амбиций. Его речи были сладостны, как мёд, но острота их скрывала в себе кинжал, и вскоре он завоевал доверие правителя, чья слабость к лести была столь же велика, как его мечты о вечной славе. В 1850-х годах звезда Мореля взошла на небосклоне французской армии, сияя рядом со звездой полковника Луи де Ла Роша — два светила, чьи судьбы то сходились, то расходились, подобно кометам, оставляющим за собой огненный след и тени тайн. Но судьба, подобно ветреной любовнице, не всегда была к нему милостива; взлёты в его жизни сменялись падениями, а триумфы — тенями разочарований. Август 1870 года, этот роковой месяц Франко-прусской войны, когда Франция корчилась под ударами прусских штыков, стал для Мореля чёрной меткой, омрачившей его карьеру зловещим скандалом. Трагедия 6 августа под Вёртом, где французская армия, словно корабль, разбитый о скалы, была смята превосходящими силами врага, принесла не только горечь поражения, но и ядовитые подозрения, что легли тяжёлым покровом на имя Мореля. В узких кругах шептались, будто он, подобно Иуде, предал своих: будто значительное количество оружия — ящики с винтовками и порохом, столь необходимые французским солдатам, — было тайно отправлено пруссакам по его прямому приказу, и это предательство решило исход битвы. Доказательства, однако, ускользали, подобно призракам в тумане, и Морель избежал расплаты, в очередной раз доказав, что для избранных закон — лишь тень, которую легко отбрасывает свет власти. Покровительство Наполеона III, этого императора, чья душа была опутана сетями коррупции и кумовства, стало для него нерушимой крепостью, за которой он укрылся от правосудия; Наполеон, погрязший в бездне собственных ошибок, предпочёл закрыть глаза на грехи своего приближённого, нежели рисковать шатким равновесием своей империи. Но Вёрт был не первым пятном на его репутации. Мексиканская кампания 1861 года, этот амбициозный замысел Франции установить контроль над далёкой страной, обернулся для Мореля ещё одним скандалом, что подобно зловонному ветру пронёсся по военным кругам. Во время одного из рейдов в глубине мексиканских джунглей, где воздух был тяжёл от влажности и криков диких птиц, солдаты под его командованием угодили в засаду. Потери были чудовищны: десятки молодых жизней угасли под градом пуль и мачете, а эхо их предсмертных стонов ещё долго звучало в ушах тех, кто выжил. В штабах разгорелись жаркие споры, подобно пожару, охватившему сухой лес: одни обвиняли Мореля в непрофессионализме, утверждая, что он пренебрёг разведкой и повёл своих людей на верную гибель; другие же шептались, будто он намеренно подставил отряд, чтобы угодить неведомым тайным союзникам. Доказательства, как всегда, растворились в тумане догадок, и правосудие, слепое перед блеском его связей, отступило, словно волна, разбивающаяся о неприступные скалы. Император, словно заворожённый его дерзостью, вновь отмахнулся от обвинений, как от назойливого шума, даровав Морелю прощение, которое любой другой офицер не смог бы вымолить даже тысячей молитв. Судьба, эта капризная дама, явно благоволила ему, устилая его путь милостями там, где для других она готовила лишь смертный приговор. Что, если Морель, этот человек с сердцем, подобным омуту, в котором тонут все отражения, всё ещё плетёт свою тайную игру, подобно ткачу, что создаёт полотно из нитей обмана, незримых для простого глаза? Что, если он, с ловкостью змеи, что проскальзывает меж камней, предаёт всех разом — то ли склоняясь перед прусскими орлами, чьи крылья отбрасывают тень на истерзанную Францию, то ли прислуживая республиканским теням, что крадутся в сумраке парижских улиц? И если этот лукавый мастер, чьи замыслы подобны ветру, что скользят по стенам в ночи, не раскрывая своей сути, и впрямь владеет двойной колодой, то какую роль в этом зловещей мистерии исполняет Грамон? Неужели герцог, словно старый алхимик, смешивающий яды и эликсиры в своих тайных колбах, избрал Мореля своим верным орудием — острым, как лезвие, и столь же коварным? Или же Грамон, ослеплённый собственной гордыней, сам угодил в сети Мореля, чьи замыслы, подобно морским глубинам, скрывают чудовищ под обманчиво спокойной гладью? Ла Рош чувствовал, как эти мысли бурным потоком гудят в его сознании; он ощущал, как правда, подобно ускользающему сну, тает в дымке его размышлений, оставляя лишь едкий осадок тревоги, что стягивал его грудь. Эти мысли, что кружились в его голове, вдруг были прерваны резким, почти варварским звуком – новым раскатом храпа, который вырвался из груди Мишеля. Ла Рош, чьи нервы, натянутые как веревки старого колодца, не могли более выносить это испытание, почувствовал, как в нем закипает раздражение, смешанное с тенью зависти к этой грубой крестьянской простоте, столь далекой от его душевных терзаний. — Мишель! — произнёс он негромко, но с той властной ноткой в голосе, что подобна незримому кнуту, заставляющему людей склоняться перед его волей. — Вставай! Пора приниматься за дела. Мишель же, будто в насмешку над его зовом, лишь ещё громче захрапел, являя собой воплощение крестьянского упрямства. Ла Рош, чьё сердце уже сжималось от тревожных предчувствий, приблизился к кровати Мишеля, и терпение его, подобно старому парусу, что рвётся под натиском свирепого ветра, трещало, грозя рассыпаться в прах. — Да вставай же, чёрт тебя подери! — взорвался Ла Рош, и голос его, хоть и приглушённый усталостью, всё ещё пылал гневом. — Проспишь всю Францию, да и не только её. Мишель наконец неохотно приоткрыл глаза, и взгляд его, все еще мутный ото сна, лениво скользнул по Ла Рошу. Он потянулся, словно кот, издевающийся над хозяином своей невозмутимостью, и пробурчал, растягивая слова: — Чего ты разорался, Ла Рош? Который час, скажи мне, или ты думаешь, я тебе собака на привязи, чтоб только по одному твоему зову завилять хвостом? — Какая, черт возьми, разница? — отрезал Ла Рош, стараясь подавить раздражение. — Время не ждёт, а мы всё ещё тратим его на сны и безделье. Одевайся. Нам нужно встретиться с Морелем. Мишель, презрительно относившийся ко всем условностям высшего общества, с дерзостью, присущей лишь простым людям, приподнялся на локте. Его лицо, искаженное ухмылкой, выражало нескрываемое любопытство, и, щурясь, словно кот, выслеживающий добычу, он произнес… —Морель, говоришь? Этот гад… Этот безродный пес, рыскающий в поисках наживы? Да пусть подождет, пока я как следует не вычищу из своей бороды последние крошки из этого проклятого трактира! Или ты, Ла Рош, так боишься, что он без твоих сапог Францию пруссакам сплавит? Небось, уже и цену себе набил, господин полковник! Гнев яростно рвался наружу, но Ла Рош сдержал его. Лишь кулаки сжались, и губы искривились в звериной усмешке. —Давай-давай, продолжай изрыгать свои шуточки, пока тебе это сходит с рук! – отрезал он, и слова его, словно плеть, хлестнули Мишеля по лицу. – Но шевелись поскорее, иначе я клянусь, ни Морель, ни я не станем оплакивать потерю твоей бесполезной головы! Мишель проворчал что-то невнятное, но всё же поднялся, потирая заспанные глаза. Ла Рош тем временем начал собираться, натягивая поношенный мундир. Его движения были резкими, отточенными годами военной службы, но мысли всё равно возвращались к Парижу — к Грамону, к заговору, к Валентине. Покинув тесную комнату, они очутились в общей зале трактира, где царили хаос и разгул, а воздух был пропитан запахом прогорклого эля и дешёвого табака. На этом фоне фигура капитана Мореля казалась особенно выделяющейся. Высокий и худощавый, с тонкими чертами лица, он ждал их у окна, излучая сдержанную силу и надменное спокойствие. Его карие глаза, глубокие и проницательные, скользнули по Ла Рошу и Мишелю, словно оценивая их слабости и намерения, оставив после себя ощущение неловкости, а лукавая усмешка, едва заметная на его губах, словно предостерегала о грядущих испытаниях. — Полковник де Ла Рош, — произнёс Морель, словно оказывая дань уважения человеку, равному себе по положению. — Весьма рад приветствовать вас в Реймсе. И вас, мсье… —бросив мимолетный взгляд на Мишеля, он оборвал фразу на полуслове, явно полагая, что столь незначительная персона не заслуживает даже краткого упоминания. — Приношу свои глубочайшие извинения, что наша встреча проходит в столь… стесненных обстоятельствах, — продолжил Морель, окидывая взглядом пьяных завсегдатаев трактира с выражением едва скрываемого отвращения. — Впрочем, как вы сами прекрасно понимаете, господин полковник, часто обстоятельства, вопреки нашим желаниям, сами диктуют свои непреложные условия. Ла Рош слегка усмехнулся, но его взгляд оставался цепким, изучающим. — Что ж, в нынешней Франции, пожалуй, лишь в кабаках и можно позволить себе ту откровенность, которую так тщательно скрывают в высших кругах, — ответил он с легкой иронией в голосе. — А уж о подлинных мыслях и речи быть не может вне этих стен. Не так ли, мсье Морель? На лице Мореля промелькнула тень улыбки, но его карие глаза оставались холодными. Он окинул взглядом трактир, словно проверяя, не подслушивают ли их. — Нет, господин полковник, этот разговор не для этих стен, оскверненных пороком и пьянством, — произнес он тихо, понизив голос до полушепота. — И не для этих ушей, привыкших внимать лишь пошлостям и грязным сплетням. Но посмею себе предположить, вас заботит судьба Парижа… и судьба тех влиятельных лиц, кои возлагают на вас большие надежды. К примеру, достопочтенный герцог Альфонсо де Грамон? Или же… очаровательная графиня Валентина де Круасси? Внутри де Ла Роша вскипела ярость, однако он, понимая всю опасность сложившейся ситуации, всеми силами старался сохранять самообладание. Его пальцы, сжавшись в кулаки, побелели от напряжения, но лицо оставалось непроницаемым, как у статуи. Откуда Морель мог знать о ней? Об этой тайне, которую он хранил в глубине своей души? И почему он упомянул её имя с такой поразительной небрежностью, словно это была всего лишь безделушка, о которой можно говорить прилюдно? — Ваша осведомленность, капитан, весьма впечатляет, — произнёс де Ла Рош ледяным тоном, всем своим видом показывая, что разговор ему неприятен. — Однако, смею вас заверить, прошлое меня нисколько не интересует. У меня нет ни времени, ни желания обсуждать дела минувших дней. К делу! Извольте скорее предоставить свой план, и да будет так, как вы пожелаете. Не будем терять времени. На губах Мореля скользнула едва заметная усмешка. Из внутреннего кармана сюртука он извлёк искусно свёрнутую карту, которую немедленно развернул на грубом столе трактира. Углы её, словно в насмешку над простотой обстановки, он прижал к столу кинжалом, эфес которого, выполненный в виде прусского орла, не ускользнул от зоркого взгляда де Ла Роша, мгновенно уловившего символику этого жеста. — Ровно через три часа, — сказал Морель, указывая на извилистую линию железной дороги, как на единственный путь к их спасению, — отсюда отправится товарный поезд, вагоны которого доверху набиты углем для парижских заводов, ныне работающих на благо врага. Пруссаки, как ни странно, пропускают подобные составы почти без всякого досмотра, видимо полагая, что французы слишком горды, чтобы прятаться в угольной пыли и смраде. Мишель фыркнул, его терпение явно подходило к концу. — Так что же выходит, капитан? Ты предлагаешь нам вымазаться в этом отвратительном угле и ползти на брюхе, как последним бродягам, унижаясь перед пруссаками? — проворчал он. — Или у тебя в запасе есть гениальный план, где нам отведена роль приманки для пруссаков? Морель окинул Мишеля ледяным взглядом, полным неприкрытого презрения, но не удостоил его ответом. Вместо этого он небрежно достал три аккуратно сложенных железнодорожных билета и протянул их Ла Рошу. — Запомните, отныне мы — инспекторы угольных шахт, прибывшие прямиком из Лилля, — отчеканил Морель с самоуверенностью. — А ты, — кивнув на Мишеля, добавил он с явной издевкой, — мой глухонемой помощник. Так что молчи, крестьянин. Твоя ненависть к аристократам может погубить нас обоих. Ла Рош, взяв билет в руки, подверг его тщательному осмотру, подобно старому следователю. Качество бумаги и аккуратность печати, казалось, не вызывали сомнений, но все же инстинкт, столь развитый у человека, привыкшего иметь дело с самыми сокровенными тайнами, подсказывал ему, что здесь явно кроется подвох. Он поднёс билет к слабому свету свечи, и заметил, что восковая эмблема слегка двоится — верный признак, выдававший работу искусных фальсификаторов. — Подделано, — констатировал Ла Рош, возвращая билет Морелю. Его голос, холодный и непреклонный, прозвучал словно обвинительный приговор преступнику на заседании суда. — Превосходная работа, спору нет. Но всё же… скажите, капитан, вы работаете на пруссаков? Или на того, кто больше заплатит? Морель не дрогнул. На его лице расцвела едва заметная, но зловещая улыбка — первая искренняя эмоция за всё утро. — Я служу Франции, полковник, — медленно произнёс он, твердо отчеканивая каждое слово. — Не той Франции, что погрязла в хаосе и безумии, но той, что еще совсем недавно была оплотом чести и добродетели, той Франции, что  еще сумеет возродиться, вернув себе былое величие. Той Франции, где благородство и верность ценятся превыше всяких революционных лозунгов. Но если вас одолевают сомнения, полковник, –– добавил он, глядя де Ла Рошу прямо в глаза, ––Дайте ответ немедленно. Время не властно над обстоятельствами, но оно неумолимо. Де Ла Рош молча взирал на Мореля, чьи слова, казалось, таили в себе скрытую угрозу. В голове его роились тревожные мысли, раздираемые между подозрениями к этому человеку и предчувствием надвигающейся бури, что ожидала его в Париже. Имя Валентины, это драгоценное имя, вырвавшееся из уст Мореля, отзывалось в его сознании, как звук надгробного колокола. Что, если она действительно оказалась в смертельной ловушке? И что, если Грамон, этот искушенный игрок, чья власть распространялась на всё, знает больше, чем ему известно? — Мы едем, — наконец произнес Ла Рош, его голос был твёрд, хотя внутри он чувствовал, как рушатся его последние надежды. — Но знай, Морель, если ты нас обманул, тебе не избежать расплаты. Морель лишь кивнул, быстро и уверенно собирая билеты с картой. Не оборачиваясь, он бросил через плечо: — Тогда пошли, времени терять нельзя. Нам нужно раздобыть подходящую одежду и как следует сыграть свои роли, дабы миновать прусские патрули. И помните, полковник, до самого Парижа мы – простые рабочие, ищущие путь домой. Там мы сможем вновь стать сами собой. Ла Рош бросил взгляд на Мишеля, который всё это время молча наблюдал за происходящим. В его глазах читалось недоверие, но он лишь пожал плечами и последовал за Ла Рошем. Вместе они вышли из трактира и направились к вокзалу, где их ждали угольная пыль, прусские патрули и, возможно, тени прошлого, которые Ла Рош так долго пытался забыть.