Тени Второй Империи

За долгие дни изнурительных скитаний, иссушенные не только голодом, но и невыносимой горечью утраты Розины, истерзанные судьбой, как тени умерших солдат, Ла Рош и Мишель, как воры, укравшие сами у себя жизнь, наконец, добрались до полуразрушенных ворот Реймса. То, что предстало пред их взором, не просто превзошло их самые мрачные ожидания, но и низвергло в бездну отчаяния, заставив усомниться в самом существовании Бога. Реймс… Город, ставший свидетелем коронации Карла VII, вернувшегося на престол с помощью Орлеанской девы… город, чьи своды величественного собора, носившего имя Богоматери, помнили торжественные мессы в честь Людовика XIV и Людовика XV, город, воспетый в пылких одах Вийона и в скорбных элегиях Ронсара, - ныне представлял собой жуткую декорацию к трагедии, достойную кисти Гойи или Грюневальда. Этот апокалиптический пейзаж будто бы дышал смертью и предвещал скорый конец всего сущего. Реймс лежал, сраженный невидимой, но смертоносной чумой войны, как древний исполин, поверженный в прах ударом молнии. Город, сам по себе живое существо, с трудом дышал, и каждое его здание, каждая улица, каждая мостовая несли на себе неизгладимую печать страданий. Дома, некогда гордо возвышавшиеся над суетой улиц, теперь зияли пустыми глазницами окон, словно выклеванными воронами, напоминая пустые глазницы беззубого старика, преданного забвению. Обгоревшие стены, исчерченные паутиной трещин, как глубокие морщины на лице умирающего, иссеченного оспой, хранили безмолвные свидетельства недавней трагедии: здесь, под обрушившейся балкой красного дерева, инкрустированной перламутром, нашли свой конец отец и сын, оба в мундирах национальной гвардии; здесь, у разбитого окна, осколки которого усыпали пол, погибла юная невеста в свадебном платье из тончайшего батиста; здесь, у покосившейся двери, вырезанной из дуба, отдали душу Богу старый священник в запыленной сутане и его верная прихожанка, сжимавшая в руках четки из розового дерева. Улицы, некогда оживлённые потоками карет и фиакров, криками торговцев, предлагавших лионские шелка и шампанское из Шампани, смехом детей, игравших в чехарду, и мелодиями уличных музыкантов, исполнявших арии из «Травиаты», превратились в грязные канавы, заваленные грудами обломков, зловонным мусором и отвратительными нечистотами. Здесь валялись разорванные письма, написанные чернилами на бумаге ручной работы, хранящие последние слова любви и надежды, обрывки газет «Фигаро» и «Ле Голль», сообщавшие о победах и поражениях, сломанные деревянные лошадки и фарфоровые куклы с выбитыми глазами, напоминавшие о беззаботном детстве, осколки венецианских зеркал в позолоченных рамах, отражавших искажённые гримасы смерти. Вонь разложения, смешанная с едким запахом гари и пороха, проникала в каждый закоулок города, отравляя воздух, проникая в лёгкие и отравляя душу, оставляя на языке привкус пепла, горечи полыни и безысходного отчаяния. Но самым тошнотворным, самым отвратительным пятном на этом полотне разрухи и отчаяния были прусские солдаты, наводнившие город. В их небритых лицах, раскрасневшихся от дешёвого шнапса и непомерной гордости за одержанную победу, сквозило наглое самодовольство. Они расхаживали по улицам, сжимая в руках награбленное и осыпая окрестности пьяными криками и грубыми шутками. Одетые в грязную, мятую форму, от которой разило потом и дешёвым табаком, они были живым воплощением грубой силы и безжалостной жестокости. Золотые пуговицы на их мундирах тускло поблескивали в полумраке, будто напоминая о былом величии Пруссии, ныне запятнанном кровью невинных жертв. Штыки их винтовок, как хищные когти, угрожающе покачивались в воздухе, готовые в любой момент обрушиться на головы беззащитных горожан. Ла Рош и Мишель замерли, охваченные ужасом и гневом, став свидетелями отвратительного зрелища, развернувшегося у входа в полуразрушенный дом, словно вырванный из самого сердца города. Группа пьяных прусских солдат, словно стая голодных волков, окружила молодую женщину, стоявшую, прижавшись спиной к обшарпанной стене. Женщина была необычайно красива, даже несмотря на пережитые страдания и явные следы нищеты. Высокая и стройная, она напоминала античную статую, случайно оказавшуюся среди этого хаоса и разрушений. Длинные светлые волосы цвета спелой пшеницы ниспадали на плечи, обрамляя бледное, измученное лицо, как нимб скорби. В ее больших голубых глазах, полных слез и отчаяния, отражался весь ужас происходящего, вся безысходность ее положения. Её платье, когда-то, несомненно, элегантное и дорогое, теперь было порвано и испачкано грязью, будто оно служило напоминанием о её былом благополучии и счастье. Тонкая ткань, некогда скрывавшая её стройную фигуру, теперь предательски облегала её тело, подчёркивая её беззащитность и уязвимость. Кружевной воротничок, украшавший её шею, был разорван, и на нежной коже виднелись красные следы от грубых прикосновений. Даже в таком жалком виде она сохраняла какое-то неземное ангельское очарование, которое лишь усиливало мерзость происходящего. Солдаты, как стая гиен, почуявших запах свежей крови, окружили ее плотным кольцом, и их взгляды, полные похоти и презрения, казались осязаемыми, словно грязные лапы, ощупывающие ее тело, оскверняющие ее чистоту. Грубые шутки, слетавшие с их пьяных губ, резали слух, подобно ударам плети, а непристойные комплименты, которыми они осыпали ее, звучали как похоронный звон по ее поруганному достоинству. Они толкались локтями, хрипло хохотали, как демоны, вырвавшиеся из преисподней, и делали непристойные предложения на ломаном французском с акцентом, режущим слух, как скрежет железа по стеклу. Один из них, особенно крупный и отвратительный, воплощение грубой силы и животной похоти, шагнул вперёд. Его багровое лицо, покрытое сеткой лопнувших капилляров, выражало лишь пьяное самодовольство и беспросветную тупость. Его маленькие свиные глазки, утопавшие в складках жира, жадно пожирали женщину, как будто она была куском сочного мяса. На его шее, короткой и толстой, как у быка, виднелся золотой крест, цинично контрастировавший с его грязными намерениями. Он схватил женщину за руку. Его пальцы, толстые и мозолистые, как корни старого дерева, впились в ее нежную кожу, причиняя невыносимую боль. Но дело было не только в физической боли. Этот грубый захват был символом порабощения, знаком унижения, печатью бесправия. Женщина вскрикнула, попыталась вырваться, но его хватка была мертвой, непреклонной, словно стальные тиски. – Ну что, красавица, – прохрипел он, обдавая её запахом дешёвого шнапса, гнилых зубов и немытого тела, – поиграем немного? Будешь хорошей девочкой, и мы тебя не обидим. – В его голосе звучала угроза, скрытая под маской пьяной игривости, угроза, от которой кровь стыла в жилах. Он попытался притянуть ее к себе, но женщина отчаянно сопротивлялась, царапалась и кусалась, как дикая кошка. Ее прекрасные голубые глаза наполнились слезами, слезами отчаяния и унижения, слезами, которые, казалось, могли затопить весь Реймс. Ее голос, сорванный криком, звучал слабо и безнадежно. – Оставьте меня в покое! – молила она, захлебываясь слезами. – Уйдите! Прошу вас! – В ее мольбе звучал не только страх, но и гордость, достоинство, которое невозможно было сломить даже в этой унизительной ситуации. Но солдаты лишь громче захохотали, словно стая шакалов, предвкушающих пир. Их лица, искажённые похотью и жестокостью, выражали лишь одно: презрение к побеждённым и жажду безнаказанного насилия. Они подбадривали своего товарища, подталкивая его вперёд и выкрикивая непристойные лозунги, будто на гладиаторских играх. Ла Рош, сгорая от праведного гнева, чувствовал, как в нём закипает кровь. Он смотрел на эту сцену как на личную трагедию, как на оскорбление всего, что он считал священным. Его аристократическая гордость, его чувство чести, его вера в справедливость — всё восставало против этого гнусного бесчинства. Он до боли сжал кулаки, и его лицо исказилось от ярости. Он был готов броситься на этих грубых варваров, готов был отдать свою жизнь, лишь бы спасти эту несчастную женщину. Но Мишель, предчувствуя его намерения, схватил его за руку и крепко сжал её. В его глазах, обычно спокойных и добродушных, читались тревога и предостережение. Он покачал головой, безмолвно умоляя Ла Роша не делать глупостей. Мишель понимал, что любое необдуманное действие может привести к трагедии не только для Ла Роша и его самого, но и для этой несчастной женщины. В этот миг, повинуясь негласному зову чести, который веками пульсировал в жилах его аристократического рода, Ла Рош отбросил сдержанность, словно ненужную маску. Гнев, подобно адскому пламени, клокотавшему в его душе, прорвал плотину благоразумия, превратив его в карающую длань, в олицетворение мстительного возмездия. Не подчиняясь больше рассудку, он устремился вперед, на пьяных варваров, с грацией хищника, десятилетиями оттачивавшего свое мастерство в поединках, где честь была дороже жизни, а шпага — верным другом и защитником. Его движения были молниеносны и точны, словно взмах крыла сокола, бросающегося на добычу, словно удар клинка, рассекающего воздух. Первого солдата, ухмылявшегося во всё своё грязное лицо и державшего в лапах беззащитную женщину, Ла Рош настиг мгновенно. Не раздумывая ни секунды, он обрушил на его челюсть сокрушительный удар справа, вложив в него всю свою ненависть к оккупантам, всю свою боль за поруганную Францию. Кости хрустнули, как сухие ветки под сапогом, и солдат, замычав от боли, рухнул на землю, как подрубленное дерево. Под фуражкой, съехавшей набок, виднелся коротко остриженный затылок, а на подбородке расплывалось кровавое пятно — свидетельство сокрушительной силы удара, лишившего его не только равновесия, но и нескольких зубов. Другой солдат с багровым лицом и выпученными как у дикого буйвола глазами попытался ударить Ла Роша прикладом винтовки, но тот уклонился с грацией опытного фехтовальщика. Перехватив руку солдата, Ла Рош резким движением вывернул её, заставив того взвыть от боли. Затем, не теряя времени, он нанёс ему короткий, но мощный удар коленом в живот, заставив его согнуться пополам. Солдат, хрипя и задыхаясь, опустился на колени, безуспешно пытаясь вдохнуть. Третий солдат с перекошенным от злости лицом бросился на Ла Роша с кулаками. Он был молод и силён, и его удары были быстрыми и яростными. Но Ла Рош, несмотря на свой возраст, был опытнее и хитрее. Он уклонялся от грубых, неотесанных выпадов солдат, будто скользил по паркету на балу, с той же отточенной грацией, что и придворный, привыкший читать чужие мысли и предугадывать каждый шаг в придворной игре. Его контратаки обрушивались стремительно и бесстрастно, как неожиданное разочарование, как горькое осознание истины, пронзающее душу человека, слишком долго верившего в иллюзии. Это была не ярость, а холодная, безжалостная расплата, словно сама судьба, уставшая от фарса, решила напомнить этим пьяным солдатам о хрупкости их ничтожного существования. Один удар пришёлся в солнечное сплетение, другой — в подбородок, третий — в переносицу. После последнего удара из носа солдата хлынула кровь, заливая его лицо и мундир. Он пошатнулся, словно пьяный, и рухнул на землю, потеряв сознание. Солдаты не отступали. Эта пьяная, озлобленная масса, которой нечего было терять, наседала со всех сторон, движимая не столько ненавистью, сколько стадным инстинктом. Ла Рош, несмотря на благородный порыв и отточенные навыки, чувствовал, как силы покидают его. Не только тело, но и дух начали сдавать. В глазах застыла горькая ирония: он, потомок рыцарей, вынужден драться в грязном переулке с пьяными варварами. Движения теряли былую чёткость, удары — силу. И главное, исчезало ощущение правоты, то чувство, которое до сих пор подпитывало его ярость. Внезапно пришло осознание, что всё это бессмысленно, что он один против безликой, тупой силы и что исход этой схватки предрешён. И эта мысль ранила сильнее любого удара. В этот момент, когда Ла Рош уже почти смирился с неизбежным, появился Мишель. В этот самый момент, когда Ла Рош уже почти смирился с неизбежным, вмешался Мишель. Не тот рассудительный и сдержанный Мишель, которого все привыкли видеть, а словно кто-то другой, доселе скрытый под маской благоразумия. В его глазах вспыхнул холодный огонь решимости, чуждый всякой сентиментальности. Он не выкрикивал лозунги, не изливал ненависть — лишь с каким-то сосредоточенным безразличием подбирал с мостовой булыжники. Эти движения, лишённые изящества и силы, выдавали, однако, непреклонную волю. И вот грубые осколки камня обрушились на головы солдат. Удары, возможно, и не были меткими, но в них чувствовалась первобытная энергия простолюдина, способная сломить любую защиту. Ошеломлённые этой неожиданной, бессловесной атакой, солдаты падали, оглашая окрестности хриплыми стонами. Но важнее всего было выражение лица Мишеля: не триумф, не злорадство, а глубокое, болезненное отвращение к происходящему. Словно он выполнял грязную, но необходимую работу, мечтая лишь о том, чтобы этот кошмар поскорее закончился. Однако, несмотря на внезапный всплеск ярости, озаривший доселе скрытые глубины души Мишеля, и героическую отвагу, проснувшуюся в увядающем теле Ла Роша, силы оказались непоправимо неравны. Словно потревоженные шершни, пробудившиеся от дремоты звери, солдаты, оправившись от первоначального изумления, преобразились. Бешеная злоба, опалившая прежде застывшие лица, превратила их в хищные маски, а тела, доселе скованные ленью, наполнились дикой, безудержной энергией. Ярость, как заразная болезнь, охватила их, превратив в стаю разъярённых псов, получивших долгожданную команду «фас». Здоровенный детина с багровым от перегара и злобы лицом, как разъярённый бык, набросился на Мишеля. Удар прикладом винтовки был молниеносным, и он обрушился на голову крестьянина с поистине сокрушительной силой. Мишель пошатнулся, на мгновение потеряв равновесие. Камень, зажатый в его руке, упал на грязную мостовую, с глухим стуком отскочив от мокрой земли. В глазах потемнело, в голове зазвенело, и он увидел, как рушится мир вокруг, как угасают последние проблески сознания. Ноги подкосились, и он рухнул на землю, бросив Ла Роша на произвол судьбы. Крик отчаяния вырвался из груди Ла Роша, когда он увидел, как Мишель упал. В этом крике смешались горечь утраты, ужас грядущего и предчувствие собственной гибели. Он отчаянно попытался прорваться сквозь строй прусских солдат, словно обезумевший лев, стремящийся защитить своего раненого товарища, но было уже слишком поздно. Они, словно опытные охотники, окружили его плотным кольцом, лишив всякой надежды на спасение. Удары сыпались на него со всех сторон, как град камней. Вспышка боли в плече сменилась тупой болью в груди, затем острой болью в голове. И, подобно актёру, забывшему свою роль, он начал терять равновесие, шатаясь, пока не упал на землю. В глазах Ла Роша померкло, краски мира потускнели. Он чувствовал, как силы покидают его, как разум затуманивается, как холод проникает в его кости. Сознание, словно ускользающая песчинка, просачивалось сквозь пальцы, оставляя лишь пустоту и забвение. Он рухнул на грязную мостовую рядом с телом Мишеля… Однако, даже поверженные на землю, лишившиеся сознания, Ла Рош и Мишель не были бездыханны. Жизнь, пусть едва заметная, еще теплилась в их измученных телах, как искра, готовая вспыхнуть вновь. Но в глазах солдат они были лишь поверженными врагами, презренными французами, заслуживающими лишь унижения и насмешек. Опьянённые победой, этой безумной вакханалией, вошедшие в яростный экстаз, солдаты обрушили на распростёртые тела всю свою злобу и презрение. Их сапоги топтали их, как грязную ветошь, презрительные плевки окропляли их лица, словно клеймя их печатью позора, а ругательства на грубом немецком языке, рассекали воздух, заглушая последние отголоски сознания. Здоровенный детина, чьё багровое лицо теперь светилось торжеством, с остервенением пинал Мишеля в правый бок, стремясь выбить из него последние признаки жизни. Каждый удар сопровождался хриплым стоном, но Мишель не приходил в себя, погрузившись в беспамятство. — Zeig es den Franzmännern! — вопил здоровяк, призывая своих товарищей к еще большей жестокости. – Sie sollen wissen, wer hier das Sagen hat! Второй солдат, молодой и злой, как дикий зверь, набросился на Ла Роша. Он сорвал с него рваную рубаху, обнажив исхудавшее тело, покрытое шрамами и следами от прежних ран. Схватив Ла Роша за волосы, он приподнял его голову и плюнул ему прямо в лицо, словно оскверняя последние остатки его достоинства. – So sieht also ein französischer Offizier aus! – захохотал он, тыча пальцем в лицо Ла Роша. – Ein alter Mann, der nicht mal eine Fliege töten kann! Как на подмостках зловещего театра абсурда разыгрывалась сцена вселенского унижения, декорациями которой служили руины поверженного города, а зрителями — лишь равнодушные тени прошлого. В полумраке убогой улочки, там, где когда-то звучали смех и музыка, теперь эхом разносились лишь злобные выкрики победителей, словно карканье воронов над павшими. Опьянённые триумфом и безнаказанностью, солдаты, эти пигмеи, возомнившие себя владыками мира, терзали поверженных врагов, как хищные птицы, разрывающие добычу на части. Казалось, они стремились не просто унизить их, но вырвать из самой души последние клочки человеческого достоинства, будто пытаясь доказать самим себе, что они — творцы новой истории, а те — лишь жалкие пережитки прошлого, обречённые на забвение. И в этой вакханалии жестокости они, как безумные художники, писали кровавую картину позора, где красками служили страдание и отчаяние, а холстом — истерзанные тела Ла Роша и Мишеля. О, жалкое зрелище! Гордые сыны Франции, теперь лежали без сознания, превратившись в презренных объектов насмешек, в немые символы поражения… Былая доблесть и отвага развеялись, подобно пыли, оставив лишь безжизненные оболочки, израненные и окровавленные, валявшиеся на грязной мостовой, как брошенные куклы, забытые своими хозяевами, словно сорванные цветы, растоптанные безжалостной толпой. Их тела, эти истерзанные знамёна, лежали поверженные на земле, но даже в этом униженном состоянии, в этом беспамятстве, ещё теплилась искра жизни, та неугасимая надежда, которая, подобно фениксу, рано или поздно должна была восстать из пепла отчаяния. Ибо даже в самые тёмные времена, когда зло торжествует над добром, когда справедливость попрана, когда надежда угасает, остаётся лишь неукротимый дух свободы, который рано или поздно должен был вспыхнуть вновь, разрастаясь пламенем мести и жаждой возрождения, словно пожар, сметающий на своём пути все преграды и разрушающий оковы рабства. Но вдруг, словно пронзительная нота в траурной симфонии, словно молния, рассекающая кромешную тьму, раздался выстрел! Оглушительный выстрел, подобный раскату грома, возвестивший о возмездии, об ожидаемой расплате, о предчувствии, витавшем над городом, подобно ядовитому дыханию. Солдаты, как окаменевшие, поражённые внезапным ударом, застыли, оцепенев от ужаса, скованные неожиданным поворотом судьбы. Их лица, ещё недавно выражавшие самодовольную жестокость, как по мановению волшебной палочки преобразились, отражая смесь страха, замешательства и недоумения. Словно фигуры в механическом театре, они вдруг лишились поддержки механизмов, удерживавших их на сцене. И в этой мёртвой тишине, из самых недр города, появилась группа людей, вооружённых чем попало: винтовками, топорами, косами, и простыми дубинками. Это были простые жители Реймса, люди из народа — те, чьи имена не значились в списках знати, чьи судьбы мало интересовали власть имущих. Вчера — портные и сапожники, булочники и виноделы, а сегодня — воины, восставшие против тирании, готовые заплатить любую цену за свободу родного города. Это был голос Франции, вырвавшийся из тесного плена отчаяния, пробудившийся ото сна, словно дремлющий исполин, готовый смести всё на своём пути. Их лица, освещённые отблесками пожаров, сияли решимостью, горели гневом, а в глубине глаз таилась непоколебимая вера в торжество справедливости. Они шли вперёд, как бурлящий поток, сметающий всё на своём пути, напоминая о временах славы и героизма, когда народ восставал против угнетателей и отстаивал свою свободу. Солдаты, увидев это грозное войско, охваченные паникой, бросились врассыпную. Их храбрость, которая ещё недавно казалась непоколебимой, испарилась, как утренний туман. Они бросали оружие, забывали о дисциплине и, словно дикие звери, пытались спасти свою шкуру, не помня о чести и долге. Горожане, будто разъярённые псы, сорвавшиеся с цепи, не дали им опомниться. Выстрелы, как будто проклятия, раздавались один за другим, пронзая воздух и поражая бегущих солдат. Одни падали замертво, сраженные пулями, другие, спотыкаясь, валились в грязь, моля о пощаде. Но их мольбы тонули в грохоте выстрелов и яростных криках мстителей. Когда последние враги скрылись из виду, наступила тишина, нарушаемая лишь стонами раненых и тяжёлым дыханием тех, кто одержал победу. Словно после бури, воцарилось затишье, ознаменовавшее конец трагедии, момент осознания свершившегося. И тогда, преисполненные сострадания, горожане поспешили к поверженным героям, к Ла Рошу и Мишелю. С трепетом, словно неся драгоценный груз, с благоговением, достойным Цезаря или Помпея, они подняли их на руки, бережно, как укладывают дитя в колыбель. И понесли в ближайший дом, надеясь, что в этих стенах, в тепле и заботе, они найдут исцеление от ран. Женщина, которую они спасли из когтей прусских псов, шла за ними, не в силах сдержать потока слёз, застилавших ей глаза. В её руках, как реликвия, была зажата окровавленная ткань, которой она с нежностью, присущей материнскому сердцу, вытирала кровь с их израненных лиц. И в этом простом, но исполненном бесконечной признательности жесте отражалась вся сила народного духа, вся вера в светлое будущее, которое, казалось, вот-вот должно было наступить после столь долгой и мучительной оккупации. Осторожно, щадя израненные тела, горожане несли Ла Роша и Мишеля по погруженным в полумрак улочкам Реймса. Как движущиеся тени, они избегали больших дорог, где могли встретить вражеские патрули, предпочитая узкие проходы, словно таящие в себе боль и скорбь. Каждый шаг эхом отдавался на каменной мостовой, напоминая о разрушениях и смерти. Улицы встречали их чередой разрушенных домов с зияющими пустыми глазницами окон, заброшенных лавок с выбитыми окнами, демонстрирующими свою пустоту. Там, где когда-то кипела торговля, звучал смех и бурлила жизнь, теперь царила тишина, нарушаемая лишь ветром. Горожане встречали их угрюмыми взглядами, прячась в тени. На этих лицах отражались и горечь утрат, и страх перед захватчиками, и едва теплившаяся надежда на грядущее освобождение. Встречные взгляды, словно лезвия, резали душу, напоминая о тяжести бремени, которое несли жители города. Они миновали, точнее, старались обойти стороной Реймсский собор. Его исполинский силуэт, даже обезображенный, возвышался над городом, напоминая о былом величии и нынешних страданиях. Стены, испещрённые следами пуль и осколков, свидетельствовали о пережитых бомбардировках. Лишь кое-где зияли небольшие проломы, обнажая внутренности храма, но в целом собор, словно исполин, выстоял, сохранив свой величественный облик. Однако былого блеска, былой гордости в нём уже не было. Витражи, хоть и уцелевшие по большей части, теперь казались тусклыми, словно потускневшими от горя. Лишь кое-где сквозь цветные стёкла пробивался лунный свет, расцвечивая мостовую причудливыми узорами. Лишь кое-где уцелевшие фрагменты окон, подсвеченные лунным светом, слабо мерцали, напоминая о былом великолепии. Даже очертания улыбающегося ангела, украшавшего портал северной башни, теперь казались скорбными, словно оплакивающими судьбу Реймса. Они прошли мимо давно опустевших мастерских, где когда-то кипела работа, а теперь слышался лишь вой ветра. Они обходили разграбленные лавки, где некогда продавали хлеб и вино, а теперь лежали лишь обломки мебели и разбитая посуда. Вдали, как мираж, возник полумрак трактира, носившего гордое имя «Английский лев». Закопченная вывеска, тусклые буквы, давно стёртые непогодой, тусклый свет, пробивавшийся сквозь занавешенные окна, — всё это создавало атмосферу таинственности, дарило надежду. Словно обещая укрытие и защиту, приглашая забыть об ужасах войны, на время обрести тепло и покой. Из-за ветхой двери доносились приглушённые голоса и неясный стук, указывающие на то, что в этих стенах ещё теплится жизнь. С благоговением, достойным почитания реликвии, жители Реймса пронесли раненых Ла Роша и Мишеля сквозь полумрак и низкий дверной проём трактира «Английский лев». В этом движении, как в ритуале, была заключена вся благодарность и забота, накопленные веками. Потревоженный полумрак на мгновение отступил, когда сквозь дверной проём проник слабый свет с улицы, озарив лица спасителей, полные сострадания и решимости. Войдя, процессия на мгновение замерла, словно в ожидании благословения. Месье Шартье, или Папаша Жак, как его называли постоянные клиенты, хозяин «Английского льва», принадлежал к вымирающей породе трактирщиков, укоренившихся в земле Реймса. Он прервал свое привычное занятие — натирание стаканов до зеркального блеска — и окинул вошедших долгим изучающим взглядом. Почти семьдесят, а то и больше лет оставили неизгладимый след на его внушительной фигуре, превратив некогда статного мужчину в добродушного гиганта. У него было румяное лицо и чистые голубые глаза, полные юношеского задора и искренности. Несмотря на солидный возраст, в нём чувствовалась неугасаемая жажда жизни. Его проницательный взгляд, изучив лица вошедших, мгновенно определил серьезность ситуации. В нем не было ни испуга, ни удивления, лишь спокойная решимость, свойственная человеку, повидавшему многое на своем веку. Посетители трактира замолчали, прекратив разговоры. Их взгляды, полные любопытства и беспокойства, были прикованы к процессии. В наступившей тишине слышалось лишь потрескивание дров в камине и тяжелое дыхание людей, несущих раненых. Шартье отложил полотенце и поспешил гостям навстречу. Несмотря на преклонный возраст, его движения были быстрыми и точными. Он начал руководить процессом, указывая, куда положить раненых. Осторожно, с необычайной деликатностью, Ла Роша и Мишеля положили на длинный стол, стоявший в углу зала, подальше от посторонних глаз. Стол, обычно служивший для шумных пирушек, теперь превратился в подобие операционного стола. Шартье, как опытный лекарь, склонился над ранеными, осматривая их раны. Его движения были уверенными и спокойными, будто он много раз проделывал это раньше. Он со вниманием изучал лица Ла Роша и Мишеля, пытаясь понять, что они пережили. В порыве внезапного всеобщего сочувствия посетители «Английского льва», как члены одной семьи, осознавшие общую беду, принялись оказывать помощь. Один из них, робея и спотыкаясь, принёс кувшин с водой, набранной из колодца неподалёку, надеясь, что её чистота и свежесть исцелят израненные тела. Другой, старый закалённый в боях солдат, достал из своего пыльного ранца заботливо хранившиеся чистые полотенца. Третья, молодая женщина с испуганным лошадиным лицом и дрожащими руками, достала из потайного уголка трактира небольшой ларец, в котором хранились лекарства, собранные «на черный день» — настойки трав, перевязочные материалы, успокаивающие капли, в надежде, что эти скромные средства смогут остановить приближающуюся смерть. Каждый старался внести свой вклад, отдать частичку себя ради спасения этих отважных мужчин, рискнувших жизнью ради свободы Реймса, отдавших себя без остатка борьбе с захватчиками. Шартье, наблюдая за этой стихийной волной сочувствия, послал самого расторопного мальчишку, юного Гавроша, который, как ветер, мчался по ночным улицам, к доктору Леруа, единственному врачу, оставшемуся в городе, несмотря на оккупацию. «Беги, как будто за тобой гонится сам дьявол! Скажи ему, что в «Английском льве» лежат раненые, те самые, что сегодня дали отпор пруссакам!» — напутствовал он его, понимая, что дорога каждая секунда. Пока Гаврош, этот быстрый гонец, мчался по тёмным переулкам, Папаша Жак, склонившись над ранеными, продолжал осматривать их раны. Его лицо, обычно спокойное и невозмутимое, теперь выражало беспокойство и тревогу. Тяжело вздохнув, он поднял голову и обратился к доктору Леруа, когда тот, запыхавшийся и взволнованный, ворвался в трактир. Доктор Леруа, мужчина средних лет с измождённым лицом и запавшими глазами, одетый в мятый сюртук и перепачканный кровью некогда белый фартук, лишь кивнул в ответ на приветствие и тут же приступил к осмотру раненых. Он ловкими движениями ощупывал их кости, проверял пульс, осматривал раны, словно пытаясь проникнуть в глубину их страданий. Закончив осмотр, доктор Леруа выпрямился, тяжело опираясь на трость, и, взглянув на Папашу Жака, хриплым голосом, с трудом выдавливая слова из самой груди, произнес: «Плохо дело, Папаша Жак. Очень плохо. У одного из них серьезная рана, пуля задела легкое. У второго перелом ребра и сильная кровопотеря. Я сделаю все, что в моих силах, но… чудес не бывает. Молитесь, Жак, молитесь, чтобы они выжили. Все в руках Господа». Его слова, как ледяной ветер, пронеслись по трактиру, погасив искру надежды, зародившуюся в сердцах присутствующих. Атмосфера в зале сгустилась, предвещая неминуемую трагедию. Шартье, в свою очередь, лишь молча кивнул, скрывая под маской спокойствия нарастающее отчаяние. Он, как старый капитан, понимал, что корабль попал в шторм и судьба его пассажиров — в руках стихии. — Что я могу сделать, доктор? — тихо спросил Шартье, будто боясь нарушить священную тишину. «Мне нужна чистая вода, полотенца, спирт для дезинфекции, свечи и… покой. Очень нужен покой. И еще, Жак… найди священника. Возможно, им понадобится исповедь», — ответил доктор Леруа, его голос звучал устало и обреченно, словно предсказывая неизбежный исход. Папаша Жак, не теряя времени, тут же принялся выполнять указания доктора, понимая, что от его действий зависит жизнь этих героев, рискнувших всем ради свободы Реймса. Он, как верный слуга, был готов отдать всё, что имел, лишь бы помочь этим людям, ставшим символом сопротивления и надежды. Врач Леруа, самозабвенно погружённый в свою работу, посвятил себя спасению полковника Ла Роша и Мишеля. В полумраке трактира, где плясали отблески свечей и мерцали угли в камине, он, не жалея сил, боролся за жизнь раненых. Его руки, дрожащие от усталости, но полные опыта, действовали с ювелирной точностью. Леруа извлекал осколки, промывал раны, накладывал повязки — бинты, как обереги, ограждали жизнь от смерти. Он прибегал ко всему, что было в его арсенале: целебные настои трав, настоянных на спирту, притирания, – эти драгоценные дары природы, собранные с любовью и заботой, должны были облегчить страдания, изгнать болезнь. Он, подобно неусыпному стражу, чьи глаза не смыкались ни на мгновение, охранял покой своих подопечных, отринув сон, голод, все земные нужды. Бессонная ночь, проведенная у постели раненых, превратила его в тень самого себя, оттенив на второй план все личные заботы. Его глубоко посаженные, запавшие от бессонных ночей глаза не отрывались от бледных лиц раненых, надеясь уловить признаки улучшения. И его усилия не пропали даром. С первыми лучами солнца, едва пробившимися сквозь разбитые окна трактира, Ла Рош и Мишель подали признаки жизни, словно выплывая из тёмных глубин. Ла Рош, измученный, но живой, едва слышно прошептал: «Воды…». Мишель застонал, но его дыхание выровнялось, и щёки начали слегка розоветь, возвращаясь к жизни. Леруа, словно узревший чудо, вздохнул с облегчением. Он позвал помощников и принялся за дальнейший уход. В трактире распорядились нагреть воды, чтобы обмыть раненых, будто перед очистительным ритуалом. Им принесли чистую одежду. С величайшей осторожностью, соблюдая необходимую осмотрительность, Ла Роша и Мишеля перенесли в небольшую уединённую комнату, примыкавшую к трактиру, где было теплее и тише. В этой скромной комнатке, при свете дрожащих свечей, их бережно омыли теплой водой, готовя к некоему таинству преображения. Каждое прикосновение было исполнено заботы, каждый жест – осторожен, дабы не причинить лишней боли израненным телам. После омовения их лица посветлели, и на щеках проступил едва заметный румянец. После водных процедур им выдали чистую одежду. Ла Рошу досталась рубашка, широкие брюки и пиджак, принадлежавшие сыну Папаши Жака, который когда-то служил в армии. Мишелю же выдали простую крестьянскую одежду, чтобы он почувствовал себя частью народа, его простой, но надёжной жизни. Когда Ла Рош и Мишель, набравшись сил после долгой дороги, обрели подобие человеческого облика, им подали легкий, но сытный завтрак. Густой куриный бульон, несколько кусков свежеиспеченного хлеба, вареное яйцо. С жадностью, свойственной людям, вернувшимся из ада, они набросились на еду, понимая, что это жизненно необходимо для восстановления сил. Покинув удушающие объятия смерти, Ла Рош и Мишель медленно возвращались к жизни. Комната была скромной, но чистой. Узкие деревянные кровати, покрытые тёмными одеялами, скрипучий стол, на котором стояла бутылка дешёвого вина, да пара тяжёлых кресел у очага, в котором ещё тлели угли. В воздухе висел слабый запах табака, а за окном, за плотными шторами, уже сгущалась ночь. В полумраке комнаты, освещённой лишь тусклым пламенем камина, полковник Луи де Ла Рош казался изваянием, высеченным из тени. Он неподвижно сидел в старом кожаном кресле, его аристократическое лицо обрамляли седые волосы, а в руке он держал бокал с бордо. Казалось, он пытался прочесть в вине ответы на мучившие его вопросы. Мишель, стоявший у стены, был полной противоположностью полковнику. Сбросив плащ, он изучал разложенные на столе карты с тем равнодушием, которое бывает у человека, уставшего от неопределённости. Его сильные руки, привыкшие к труду и оружию, неловко касались тонкой бумаги, словно опасаясь её повредить. Вдруг дверь тихо заскрипела. Кто-то постучал дважды — настойчиво, но без лишней резкости. Ла Рош медленно повернул голову. — Войдите. Дверь тихо отворилась, пропуская в комнату узкую полоску света. На пороге возникла фигура трактирщика, массивная и грузная. Его взгляд, острый и внимательный, скользнул по комнате. Убедившись, что они одни, он осторожно прикрыл за собой дверь. — Добрый вечер, господа. Надеюсь, отдых в моём заведении вас устраивает? Ла Рош неторопливо поставил бокал на стол и откинулся в кресле, словно позволяя тяжести мира пригнуть его к земле. —  О, всё более чем приемлемо. Хотя, должен признать, в наши смутные времена покой превратился в непозволительную роскошь, доступную лишь немногим счастливчикам. Трактирщик кивнул и подошёл ближе, словно взвешивая, стоит ли говорить откровенно. — Вы здесь не просто так, полковник. Ла Рош приподнял бровь. — Вы хорошо осведомлены, мсье… — Можете звать меня мсье Шартье, или Папаша Жак, как вам будет угодно, — представился трактирщик, усмехнувшись. — В ремесле, которым я вынужден заниматься, господа, знания порой ценнее золота. И, должен заметить, следует быть особенно бдительным, когда стены нашего тихого Реймса удостаивает своим присутствием столь… высокопоставленная особа, как полковник Империи. Мишель, до этого молчавший, усмехнулся и покачал головой. — Ну конечно. Только мы вошли, как уже все знают, кто мы такие. — Не все, — поправил его Шартье, — но нужные люди знают. Ла Рош чуть наклонился вперёд, уперев локти в подлокотники кресла. — Хорошо, мсье Шартье. Раз уж вам так много известно, то зачем же вы удостоили нас своим визитом в столь поздний час? Трактирщик вздохнул и сел на стул, придвинув его ближе. — Затем, что мне поручено передать вам важную информацию. — Поручено? — переспросил Ла Рош. — Кем? — Давайте начнём с другого, полковник. Сначала представьте мне вашего спутника. Ла Рош, словно оценивая, как далеко он может зайти в разговоре, бросил быстрый взгляд на Мишеля, прежде чем снова обратить внимание на трактирщика. В его глазах мелькнуло что-то похожее на предупреждение. — Позвольте представить, любезный хозяин. Это Мишель, мой верный слуга… спутник… и, осмелюсь сказать, советник. Мишель, погруженный в свои мысли и не ожидавший, что его вдруг представят в столь необычном свете, инстинктивно подался вперед, словно собираясь возразить. Его губы уже приоткрылись, готовые произнести привычное «Я всего лишь…», но внезапно он замолчал, словно наткнулся на невидимую стену. Его лицо исказилось от недовольства, брови сошлись на переносице. Не произнеся ни слова, он лишь угрюмо скрестил руки на груди, выдавая свое смущение и несогласие. — Ах, вот как? — проворчал Мишель, стараясь скрыть раздражение за нарочито небрежным тоном. В его голосе прозвучала нотка сарказма, адресованная скорее самому себе, чем Ла Рошу. — Значит, теперь я еще и советник? Любопытно. Ла Рош едва заметно усмехнулся, словно наслаждаясь замешательством своего спутника. В его взгляде читалась смесь снисходительности и искренней привязанности. — Мишель, друг мой, ты всегда был рядом, — мягко произнес Ла Рош. В его голосе прозвучала теплота, несвойственная его обычно сдержанной манере. — И не раз именно твоя молчаливая мудрость уберегала меня от опрометчивых поступков. Ты замечал то, что ускользало от моего внимания, видел опасность там, где я видел лишь возможность. А это, как ты и сам должен признать, и есть суть хорошего советника. Разве не так? Он сделал короткую паузу, словно предлагая Мишелю признать очевидное. — Просто ты слишком скромен, чтобы признать это. И я ценю тебя за это больше, чем за все мудрые советы мира. Мишель вздохнул, качая головой, но ничего не ответил. Шартье наблюдал за их диалогом с лёгкой улыбкой. — Ну что ж, теперь, когда формальности соблюдены, перейдём к делу. Он опустил голос, подался вперёд и заговорил медленнее, будто взвешивая каждое слово: — Вы прибыли в Реймс не случайно, полковник. Вам нужен человек, который свяжет вас с герцогом де Грамоном. Ла Рош прищурился. — Вы хорошо информированы. — Как я уже сказал, в моём деле это необходимо. Трактирщик, неспешно приблизившись к столу, взял пустой бокал, оставленный Ла Рошем. Он медленно повертел его в руках, внимательно рассматривая. В его движениях чувствовалась выдержка, привычка к скрытности. — У меня для вас новости, полковник. И, смею вас заверить, новости хорошие. Человек, которого вы ищете, находится… здесь, в стенах моего скромного заведения. Ла Рош, до этого погруженный в свои мысли, мгновенно поднял голову, и его взгляд стал острым, как лезвие. Его лицо, еще недавно расслабленное, теперь выражало настороженность и готовность к действию. — Кто он? — коротко и требовательно бросил Ла Рош, его голос утратил былую мягкость. Папаша Жак, словно не замечая перемены, слегка усмехнулся, и его губы изогнулись в едва заметной загадочной улыбке. — Капитан Морель. — Морель?! — Мишель, до этого спокойно изучавший карту, казалось, получил удар в самое сердце. Он резко выпрямился, побледнел, его глаза загорелись гневом и недоверием. — Этого не может быть! Это какая-то… ошибка! Ла Рош, казалось, не слышал Мишеля. Он покачал головой, его аристократические черты исказились от изумления. Судьба, словно играла с ними в кошки-мышки. — Морель… — повторил он. — Невероятно. Судьба, как и прежде, преподносит нам свои… неожиданные сюрпризы. Она, как искусная куртизанка, умеет удивлять. В воздухе повисло напряжение, как перед грозой. Три человека, запертые в небольшом пространстве, теперь связаны общей тайной. Лицо Мишеля выражало смятение и гнев, полковника — любопытство и некоторую растерянность, а Жак, казалось, наслаждался эффектом, который произвела его фраза. Услышав имя Мореля, Мишель почувствовал, как волна ярости захлестнула его, словно грязная вода во время весеннего половодья. В его душе, простой и честной, не было места хитрости и лицемерию, он презирал тех, кто, по его мнению, принадлежал к «господам», кто жил, паразитируя на труде простых крестьян, кто презирал их, считая за скот. И капитан Морель, по его мнению, был одним из них — надменным аристократом, привыкшим к роскоши и не знающим истинной цены хлеба. Но презрение к аристократам было лишь частью его неприязни к Морелю. За годы службы (о коей более подробно мы расскажем несколько позже, и в целом о судьбе Мишеля) он не раз слышал о капитане, и слухи эти были далеко не лестными. Рассказывали о его жестокости, корыстолюбии, беспринципности. Говорили, что он готов предать кого угодно ради собственной выгоды, что честь для него — пустой звук. И Мишель, верящий в простые и понятные истины, не мог допустить, чтобы Ла Рош доверился такому человеку. – Не может быть, чтобы это был тот самый Морель! – с жаром воскликнул Мишель, стараясь убедить скорее себя, чем остальных. – Тот Морель, о котором столько говорили… Ему нельзя верить, полковник! Он предаст нас при первой же возможности! В его голосе звучала искренняя тревога, и Ла Рош, видя его смятение, нахмурился. Он понимал, что Мишель не из тех, кто бросает слова на ветер. Если он так яростно предостерегает от союза с Морелем, значит, на то есть веские причины. — Мишель, прошу тебя, успокойся, — мягко произнес Ла Рош, стараясь сгладить остроту ситуации. — Я выслушаю все твои доводы, но давай сначала разберемся, о каком именно Мореле идет речь. В конце концов, фамилия довольно распространенная. Он повернулся к трактирщику, в его взгляде читалось нетерпение. — Господин Жак, прошу вас, проясните ситуацию. Это тот самый капитан Морель, который служил в Пятом полку и которого обвиняли в… некоторых злоупотреблениях? Жак, наблюдавший за их перепалкой с нескрываемым интересом, слегка приподнял бровь, словно оценивая их реакцию. В его глазах мелькнул какой-то непонятный огонёк. — О да, полковник, — медленно произнес он, растягивая слова. — Это именно тот самый капитан Морель, чья репутация оставляет желать лучшего. Тот самый, чьё имя шепчут за спиной. Шартье, заметив колебания и недоверие на лицах своих гостей, отставил бокал и оперся о стойку, словно готовясь к долгому рассказу. Его взгляд стал задумчивым, словно он мысленно перебирал обрывки воспоминаний, пытаясь сложить из них цельную картину. — Капитан Морель… О, это весьма… противоречивая личность, — начал Шартье. — Он из старинного дворянского рода, но, как говорится, в семье не без урода. На службе он слыл храбрым, даже отчаянным человеком, но… весьма своеобразным. Он сделал небольшую паузу, пытаясь придать своим словам вес. — Воевал он конечно хорошо, с этим не поспоришь. Но, знаете ли, война — грязное дело, и не все способны сохранить чистоту души, даже сражаясь за правое дело. Мореля часто обвиняли в излишней жестокости по отношению к врагам, да и к своим солдатам он был не слишком милосерден. Ходили слухи о самовольных расстрелах, о грабежах, о… злоупотреблениях властью, скажем так. Шартье бросил быстрый взгляд на Мишеля, словно проверяя, как тот воспринимает его слова. Затем продолжил, понизив голос: — Но это ещё не всё. Говорят, у Мореля были… некоторые тайные связи. Слишком тесные связи с определёнными кругами. С теми, кто не слишком заботится о благе Франции. С теми, кто готов продать родину за полсотни франков. Он снова замолчал, давая своим словам проникнуть в сознание слушателей. Его глаза, обычно лучистые и добродушные, теперь казались холодными и проницательными. — После одного инцидента, связанного с крупной партией оружия, предназначенной для нашей армии, но чудесным образом оказавшейся в руках пруссаков, Мореля отстранили от службы и отдали под суд. Но… дело замяли. У него были слишком влиятельные покровители. Жак усмехнулся, в его улыбке не было ничего доброго. — С тех пор Морель исчез из поля зрения. Говорили, что он скрывается, что пытается завязать новые знакомства, что ищет способ вернуться в игру. И вот, пожалуйста, он здесь, в моём трактире. И, смею предположить, он не случайно оказался в Реймсе в столь… неспокойное время. Закончив свой рассказ, Жак отошёл от стойки и скрестил руки на груди, предоставляя Ла Рошу и Мишелю самим делать выводы из услышанного. Он знал, что посеял зерно сомнения, и теперь оставалось лишь наблюдать, какие плоды оно принесёт. Выслушав Шартье, Ла Рош на мгновение погрузился в глубокие раздумья. Он понимал, что ситуация сложная и неоднозначная, и любое неверное решение может привести к катастрофическим последствиям. Мишель, видя колебания Ла Роша, попытался снова предостеречь его, но полковник жестом остановил его, словно давая понять, что уже принял решение. — Я понимаю твои опасения, Мишель, — тихо сказал Ла Рош, не отрывая взгляда от трактирщика. — И я ценю твою преданность и заботу. Но мы не можем позволить себе упустить ни единого шанса. Слишком многое поставлено на карту. Он повернулся к Шартье, в его взгляде читалась решимость. — Господин Шартье, благодарю вас за откровенность. Я хотел бы встретиться с капитаном Морелем. Мишель, услышав эти слова, в отчаянии покачал головой, но промолчал. Он понимал, что переубедить Ла Роша невозможно, что его решение окончательно и обжалованию не подлежит. — Вы уверены в этом, полковник? — с сомнением спросил Шартье. — Морель — скользкий и непредсказуемый человек. Вы рискуете… — Я осознаю риск, — перебил его Ла Рош. — Но я готов его принять. В конце концов, в нашем деле без риска не бывает побед. Он встал с кресла, будто готовясь к решающей схватке. — Прошу вас, господин Шартье, организуйте нашу встречу. Чем скорее, тем лучше. Шартье, видя непреклонность Ла Роша, вздохнул и кивнул. — Как скажете, полковник. Я все устрою наилучшим образом. Но… будьте осторожны. С Морелем нельзя терять бдительность ни на секунду. Он может предать вас в любой момент. Трактирщик, желая убедиться в отсутствии нежелательных свидетелей, снова бросил быстрый взгляд на дверь, словно боясь, что кто-то подслушивает их разговор. Затем, подойдя к столу и наклонившись к Ла Рошу, он понизил голос до едва слышного шёпота. — Вы ведь уже слышали, что произошло в Париже, полковник? — тихо спросил Шартье, в его голосе звучали тревога и предвкушение одновременно. — Конечно, ходят разные слухи, но… — Только отрывочные слухи, — ответил Ла Рош, стараясь сохранять невозмутимый вид, хотя в душе его нарастало беспокойство. — Не более чем домыслы и предположения. Шартье удовлетворенно кивнул, словно подтверждая свои подозрения. — Тогда позвольте мне рассказать вам то, что я знаю наверняка, — прошептал он. — Третьего сентября Париж закипел, как огромный котёл, переполненный гневом и отчаянием. Улицы заполнились людьми, разъярёнными и неуправляемыми. Солдаты и офицеры метались в панике, не зная, кому подчиняться, чьим приказам следовать. А уже на рассвете четвёртого числа всё было решено: Республика! В его голосе прозвучала смесь восхищения и страха, словно он стал свидетелем чего-то невероятного и ужасного одновременно. — Гамбетта и его люди взяли власть в свои руки, — продолжал Шартье, сжимая кулаки. — Императора свергли, а его режим рухнул, как карточный домик. Франция больше не империя, полковник! Ла Рош, услышав эти слова, медленно наклонил голову, словно принимая удар судьбы. Тень от его лица, отразившись на стене, вытянулась и исказилась. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. — Значит, всё-таки свершилось… — прошептал Ла Рош, и в его голосе звучали усталость и разочарование. Он понимал, что с падением империи рухнул и его мир, его представления о порядке и стабильности. Мишель, до этого молчавший, с тревогой посмотрел на Ла Роша. Он видел, как сильно тот потрясён этими новостями, и хотел поддержать его, но не знал, что сказать. В его душе тоже боролись противоречивые чувства: с одной стороны, он радовался падению монархии, с другой — опасался, что республика не сможет справиться с хаосом и анархией. Шартье внимательно посмотрел на него. — А вы сомневались, полковник? — тихо спросил Шартье, в его голосе звучал легкий оттенок иронии и упрека. Ла Рош вздохнул, проведя рукой по своим седым волосам. В его глазах читались усталость и разочарование. — Я не сомневался, а надеялся, — тихо ответил он. — Надеялся, что у Франции ещё есть время… чтобы одуматься, чтобы избежать этой катастрофы. Трактирщик слегка поморщился, словно услышал что-то неприятное. В его взгляде мелькнуло презрение к наивности и нерешительности. — Время? Ах, полковник… — с сарказмом произнёс Шартье. — Время — это не то, что можно взять взаймы или купить. Оно принадлежит тем, кто умеет действовать, кто не боится брать на себя ответственность и принимать решения. А вы, господа, слишком долго ждали, слишком долго колебались. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в очаге. Ла Рош и Мишель молчали, каждый погружённый в свои мысли. — Однако, — продолжил Шартье, — Париж — это одно, полковник. А вот герцог де Грамон — совсем другое. Это фигура куда более… интересная. Он понизил голос и приблизился к Ла Рошу. — В городе говорят, что он не смирился с поражением. Что он не признаёт республику и готов бороться за восстановление империи. Говорят, что его люди собираются нанести ответный удар, что они готовят заговор. Ла Рош резко поднял взгляд, в его глазах вспыхнул огонь надежды. — Если это правда, — твёрдо сказал он, — мне нужно встретиться с ним. С герцогом де Грамоном. Шартье вздохнул, словно принимая неизбежное. Он понимал, что Ла Роша невозможно остановить, что он одержим идеей спасения Франции. — Морель может организовать вам эту встречу, — неохотно произнёс трактирщик. — Завтра ночью. В одном укромном месте за городом. Но учтите, полковник… Сейчас каждая тень может оказаться врагом, каждый шорох — предвестником опасности. И каждая ошибка может стать последней. Цена ошибки сейчас непомерно высока. Ла Рош, услышав предложение о встрече, на мгновение задумался, но тут же отбросил сомнения. Его решение было твёрдым, и он не собирался менять его под влиянием обстоятельств. Но то, как именно будет организована эта встреча, имело немалое значение. — Нет, — твёрдо произнёс он, перебив трактирщика. — Встреча должна состояться, но на моих условиях. Я согласен на встречу с герцогом де Грамоном, но не за городом, не в какой-нибудь тёмной норе. Я должен убедиться в его намерениях, лично оценить его возможности. И потому встреча должна состояться в Париже. Шартье удивленно приподнял брови, словно услышал что-то невероятное. — В Париже, полковник? — переспросил он. — Но это слишком опасно! Город кишит республиканцами, повсюду патрули, агенты… Это самоубийство! — Возможно, — спокойно ответил Ла Рош. — Но я готов рискнуть. И, кроме того, я полагаю, что Морель должен лично сопровождать меня в Париж. Шартье нахмурился, на его лице появилась тень недовольства. Он явно не ожидал такого поворота событий. — Морель? — пробормотал он, не веря своим ушам. — Но… почему именно он? — Потому что, — твёрдо ответил Ла Рош, — он лучше вас знает город, все его тайные тропы, все его укрытия. Он сможет обеспечить нам безопасность, хотя бы относительную. И, кроме того, — добавил он, слегка усмехнувшись, — если Морель действительно замешан в каких-то тёмных делах, то это будет прекрасная возможность проверить его на прочность, увидеть, на что он способен. Шартье вздохнул, понимая, что Ла Роша не переубедить. — Как скажете, полковник, — произнес он, смирившись с его решением. — Я передам ваши условия Морелю. Но помните мои слова: вы играете с огнём. И Морель — не тот человек, которому можно доверять. Ни в чём. Он повернулся и направился к двери, но, остановившись на пороге, обернулся и добавил: — Я советую вам, полковник, перед отъездом в Париж уделить время подготовке. Вы должны знать, что вас ждёт, быть готовым ко всему. А в Париже сейчас любое неосторожное слово, любой неверный жест могут стоить вам жизни. Он вышел из комнаты, оставив Ла Роша и Мишеля наедине с их мыслями. В воздухе повисло напряжение, как перед грозой. После того, как дверь за трактирщиком бесшумно закрылась, в комнате воцарилась тишина, такая густая, что, казалось, её можно было потрогать. Лишь тихое потрескивание дров в камине, словно вздохи старого дома, нарушало тягостное безмолвие. Тусклый свет масляных ламп, дрожащий и неверный, выхватывал из полумрака лишь отдельные детали: тома в кожаных переплётах с золотым тиснением, труды Корнеля и Расина, потемневшие от времени, стояли вперемешку с трактатами Вольтера и Руссо, будто напоминая о бурных спорах о судьбе Франции. На стенах висели портреты предков трактирщика, но не живые лица, а скорее застывшие маски: суровые черты, выписанные с тщательностью, достойной кукольника, парики, взбитые в немыслимые конструкции, кружева, казавшиеся окаменевшими от времени. Гордые взгляды, устремлённые в никуда, казалось, принадлежали не живым людям, а безупречным, но бездушным фарфоровым куклам, навечно запертым в рамках своих холстов. Рядом, словно в противовес аристократическим лицам, висела пожелтевшая от времени карта битвы при Вальми с линиями наступлений и отступлений, будто напоминая о том, как простой народ отстоял свою свободу в борьбе с монархией. За стенами трактира слышался приглушённый гул голосов, пьяный смех и хриплые звуки солдатских песен, доносившиеся из общей залы. Их безудержное веселье, подобно насмешке, лишь подчёркивало мрачную атмосферу, окутавшую небольшой столик, за которым, погружённые в свои мысли, сидели Мишель и полковник Ла Рош. Их лица, освещённые багровым пламенем камина, казались масками, скрывающими бурю чувств и тревожных предчувствий. Мишель сидел неподвижно, словно окаменевший, устремив взгляд в глубину камина, где плясали языки пламени, окрашивая его лицо в багровые тона. Тёплый свет играл на его щеках, подчёркивая резкие скулы и волевой подбородок, но не мог скрыть печаль, застывшую в глубине его глаз. Печаль, такую глубокую, что казалось, будто она высасывает все краски из окружающего мира. Он нервно теребил край своего стакана, будто ища в этом простом действии хоть какое-то утешение. Его пальцы нервно скользили по холодной гладкой поверхности стекла. В потайном кармане его поношенной куртки лежал небольшой мелкий камушек, гладкий и тёплый. Этот камень он подобрал на месте казни своих товарищей. Он боялся прикоснуться к нему, боялся открыть этот ящик Пандоры, зная, что воспоминания, вырвавшись на свободу, захлестнут его с новой силой, лишив последних сил. Полковник Ла Рош, сидевший напротив, внимательно наблюдал за ним, словно пытаясь понять, что скрывается за этим молчаливым выражением. Его лицо оставалось серьезным, но в глазах мелькало понимание. Он вздохнул, проводя рукой по лицу, как будто стирая с него тень усталости. Наконец, пелену тишины, разорвал тихий голос Ла Роша, нарушив зыбкое равновесие, воцарившееся в комнате. Каждое слово Ла Роша было проникнуто отеческой теплотой и глубочайшим сочувствием, как будто он обращался не к подчинённому, а к брату по оружию, закалённому в огне испытаний и потерявшему всё самое дорогое в пучине жестокого времени. — Мишель, — тихо произнес он, — ты выполнил свой долг. Ты доставил меня в Реймс, помог разобраться в этом хаосе. Ты не раз рисковал своей жизнью, защищая мою. Неужели ты не тоскуешь по своим корням? По той земле, где прошло твое детство, где, возможно, еще теплится искра былого счастья? Что удерживает тебя в этом зыбком песке смуты и предательства? Что заставляет тебя оставаться верным спутником человека, чья судьба — идти против течения, в одиночку встречать надвигающуюся бурю? Мишель медленно поднял голову, словно повинуясь невидимому усилию, и встретился взглядом с Ла Рошем. В его глазах отражались отблески пламени, словно в них горели обрывки воспоминаний, и светлых и тёмных. Он вздохнул, глубоко и надрывно, казалось, выпуская из груди тяжёлый груз. — Дома… меня больше ничего не ждёт, полковник, — произнёс он почти беззвучно, выдыхая последние остатки надежды, но в каждом его слове слышалась непоколебимая решимость. — Там остались лишь призраки прошлого, тени утраченных надежд, и их власть надо мной столь велика, что я не в силе им противостоять. Я боюсь, что они поглотят меня целиком… Он замолчал на мгновение, словно собираясь с духом, прежде чем продолжить. — Моя жена… — Мишель запнулся. Он на мгновение закрыл глаза, собираясь с силами, прежде чем продолжить, — Её убили… пруссаки…Это случилось… в Бюзанси, в маленькой деревушке на границе с Бельгией, в том самом месте, где я мечтал наконец обрести тихий покой вместе с моей любимой женой… О, Бюзанси…  как я тогда верил, что найду в этой Богом забытой дыре свое счастье… Это произошло совсем недавно, в конце августа. Бюзанси пала под натиском прусских штыков, как и множество других бедных деревушек на границе. В тот самый день, я отлучился в соседнюю деревню, чтобы купить хоть немного хлеба и молока для моей любимой Жюли… она ведь уже была на седьмом месяце беременности, полковник, на седьмом месяце! Мы уже даже выбрали имя для нашего малыша! Мы страшно голодали, полковник, мы вынуждены были питаться последними объедками, и кроме того, Жюли уже третий день лежала беспамятная в лихорадке, бедняжка не могла вынести таких страданий, ведь в ее чреве жил еще и наш малыш. Малыш, которому не суждено было увидеть этот свет... Я даже представить себе не мог, что моя жизнь обратится в такой кошмар… К тому времени я уже давно отошёл от военных дел, когда-то я служил старшим капралом в рядах армии Его Величества, воевал в Крыму, попал в засаду и едва выжил. Крымская кампания осталась далеко позади, как дурной сон, но и там нам приходилось нелегко. Я вернулся в родную деревню, встретил мою нежную Жюли, как она тогда была прекрасна… Я всегда поражался, что же такая жемчужина, как она, нашла во мне, в таком нищем бродяге? Я ведь даже и не заметил, как женился на ней, так она запала в мою дущу… Думал, что нашёл тихий укромный уголок, где можно пережить бурю, забыть все ужасы войны и начать жизнь с чистого листа. Он вздохнул, и в его взгляде читалась усталость, копившаяся годами. — Так вот, когда я вернулся домой, Бюзанси уже пала. А наш дом… — его голос сорвался, и он с трудом сдерживал рыдания, — его сожгли дотла...        До основания, полковник, от него и живого места не осталось. Соседи, те, что остались живы, рассказали, что эти падальщики ворвались в наш дом и стали требовать от бедняжки золото, которого у нас и в помине не было… О боже, как мы бедно жили… Мы ведь не были богачами, еле сводили концы с концами… После Крымской кампании я долго не мог найти себе места, меня мучили страшные кошмары, преследовали воспоминания о войне. Потом… потом, черт бы её побрал, началась эта бессмысленная война в Мексике в 1861 году. Меня снова призвали, снова я одел свою солдатскую форму и снова прошел через это пекло. Вернулся контуженный, сломленный, никчемный, с сильно пошатнувшейся психикой.  Чего греха таить, иногда от меня доставалось и Жюли. Я запил, полковник, пил очень много, как вне себя, и всё никак не мог прекратить. Шлялся по трактирам, играл в карты, как одержимый, проигрывал всё до последнего су, и накопил кучу долгов, непосильных долгов, на 200 тысяч франков! Меня водили к бабкам-знахаркам, пытались отшептать, мною уже хотел заняться доктор Леруа, светоч медицины, вызванный моей тещей мадам Маргаритой Дюбуа, дай Бог ей здоровья, которая, между прочим, имела связи в самом Париже, так как приходилась дальней родственницей главы департамента земледелия из центра Франции… но ничего не помогало. Я тонул в этой грязи, как в болоте, пытаясь забыться, пытаясь забыть о всех ужасах, которые я видел на войне. Жюли поддерживала в этот трудный период меня как могла, вытаскивала на какое-то время из этого ада, шептала ласковые слова, что все наладится, что все будет хорошо… Ради нее, ради ее бесконечной преданности, ради ее нежной преданной любви, я пытался выбраться из этого омута, я боролся с этой проклятой болезнью. В феврале прошлого года я стал держать свою карету, стал извозчиком, и зарабатывал на этом незамысловатом ремесле хоть какие-то гроши, чтобы прокормить нас, чтобы хоть как-то свести концы с концами, чтобы расплатиться с проклятыми долгами…. А она, моя Жюли, моя милая, храбрая Жюли… — он снова запнулся, не в силах выговорить её имя без слёз, —пыталась защитить наш скромный домашний очаг, но что она могла сделать против этих извергов, этих проклятых нелюдей, для которых нет ничего святого? Они жестоко надругались над ней, изуверски искалечили, а потом, бросили ее оскверненное изувеченное тело в проточную канаву, как вшивую собаку. Она была такой невинной, такой доброй, такой чистой… Она никогда в жизни никому не желала зла… Она была ангелом во плоти… – продолжал рыдать Мишель, словно безумный, словно обезумевший от горя человек. – За что, Господи, за что ты отнял ее у меня? За что?! — в диком припадке кричал Мишель, рухнув с кресла на грязный пол. Тишина, тяжелая и давящая, повисла в стенах трактира. Ла Рош, прежде безмолвно наблюдавший и внимательно слушавший каждое слово этой мучительной исповеди Мишеля, поднявшись с кресла, медленно подошел к нему, опустился на колени рядом с ним и осторожно положил руку ему на плечо, а затем бережно прикоснулся к его подбородку и легким движением осторожно поднял Мишеля с пола, после чего, не найдя иных слов утешения, крепко обнял его, прижавшись к его шее. Оба мужчины, сломленные горем и отчаянием, измученные бесконечными войнами и потерями, сжались в объятиях и судорожно зарыдали. Ла Рош вдруг отчетливо вспомнил о своей жене, ведь и он потерял свою Элоизу много лет назад, и эта незаживающая, кровоточащая рана до сих пор терзала его душу, словно это было только вчера… Этот сильный, закаленный суровой жизнью мужчина, который привык командовать на фронтах и хладнокровно вести целые полки на смерть, впервые за всю жизнь поддался нахлынувшим чувствам, поток слез, так долго сдерживаемый им, так тщательно скрываемый под маской равнодушия ко всему земному, вырвался наружу как прорвавшаяся плотина… Затем, когда их общее горе немного улеглось, Ла Рош слегка отстранился от Мишеля, и все еще обеими руками удерживая его пошатывающееся от чрезмерно выпитого алкоголя и нахлынувших воспоминаний тело, словно боясь, что тот рухнет на пол, решительно произнес: — Мишель, прошу тебя, успокойся. Я клянусь тебе, я даю тебе слово офицера, мы отомстим этим подлецам, мы обречем их на вечные страдания, мы поступим с ними также жестоко как и они с нами, лишим всего самого дорогого в жизни и отправим их жалкие души в самое сердце ада. — Я знаю… — продолжал Ла Рош, не обращая внимание на его слабое сопротивление, — я знаю, как тебе сейчас больно. Я знаю, каково это — потерять любимую женщину, знаю, каково держать все страдания внутри себя, проклинать каждый свой день, каково потерять все свои надежды и мечты, знаю, что такое глубокая и ничем непостижимая пустота… Я разделяю все твои страдания, потому я сам пережил все то же самое. Эти твари заплатят за свою жестокость. Мы найдем их, мы накажем их, чего бы это нам не стоило. Они будут умирать в предсмертной агонии, в страшных мучениях, на которые их бы не обрек сам дьявол. Клянусь тебе в этом, даю слово командира, — сказал Ла Рош, приложив свою тяжелую руку к сердцу. Он немного помолчал, давая Мишелю время прийти в себя, собраться с мыслями, унять дрожь в коленях, а затем, глядя ему прямо в глаза, полные слез и отчаяния, продолжил: — Тебе сейчас тяжело, Мишель, я знаю это, знаю… Но ты не один, мой друг. Ты не одинок в своем горе. Теперь ты нужен мне. Ты нужен герцогу де Грамону. Я предлагаю тебе стать моей правой рукой, моим верным соратником, посвятить остаток своей жизни беззаветной службе мне и Франции, а вместе с тем, значит, и мести. В этой службе ты найдешь свое утешение, ты найдешь цель, ты найдешь смысл жизни, который, я уверен, ты давно потерял. Нам нужны твои навыки, Мишель, твои знания, твой опыт, твоя преданность, достойная великих героев. Ты должен жить, Мишель! Ты обязан жить! Ради Жюли! Ради свободы! Ради будущего Франции! Ла Рош снова мягко дотронулся до шатавшегося Мишеля, который уже готов быть свалиться с ног, усадил его обратно в кресло, как заботливая няня усаживает капризного ребенка, и подлил ему еще вина. Мишель не отказался, он жадно выпил его одним глотком, надеясь таким образом хоть немного облегчить свою боль. — Мы должны ехать, — твердо, со стальными нотками в голосе, словно отдавая приказ на поле брани, сказал Ла Рош, — мы не можем больше терять времени. Жак уже собрал все необходимое, послал письма кому нужно. Завтра мы свяжемся с капитаном Морелем. Он отвезёт нас в Париж, где нас уже ждёт герцог де Грамон. Там нас ждёт заговор, Мишель, заговор против этих выскочек-республиканцев, и там же нас ждёт надежда, слабая, но всё же надежда на спасение Франции! Мишель молчал, его глаза были красными от слез, ударившего в голову вина и недосыпания, но в них уже начинала разгораться слабая искра надежды, искра, которую зажег в его сердце Ла Рош, искра, которая, возможно, станет пламенем, осветив путь к сладкой мести и вместе с тем спасению.