проводи меня в бесконечное заново

многие пытались найти эту единственную вещь, которая

solvit se ipsum, coagulat se ipsum, se ipsum impraegnat, mortificat et vivicat

но большую часть этих искателей, потерявших себя

во время исследований, постигла неудача.

таким образом, эта вещь очень близка к золоту;

и в то же время бедняк точно так же, как и богатый,

может обладать ею, чем бы она ни была.

но всякий, кто вслух произносит название предмета,

подвергает опасности священную клятву философов

и навлекает на себя божье проклятие.

      — Меня отправляют в Ишвар, — тишину комнаты разрезает голос Стэна. Ксено отвлекается от написания трактата об исследованиях красной воды, оборачивается медленно, давяще, смотрит на Снайдера своими чёрными глазами, прожигает до самых костей — опытные огненные алхимики не могут похвастаться таким умением спаливать тела дотла, чтобы без остатка, без пыли.       — Почему? — откладывает перо, и Стэн не понимает сути вопроса — ведь ответ очевиден.       — Я военный, и это приказ.       По красивому лицу Ксено играются бликами свечи, согревают своим теплом кожу щёк, но глаза всё ещё ледяные.       Ишварская война — такая далёкая для них, детей, росших далеко на западе, куда не достигает насущное, где только родная деревня и холмы, где знаешь каждого по имени и в лицо. Иногда хочется вернуться, провести спокойную жизнь без забот, да только не для них двоих такая жизнь — Ксено отчаянно рвался в Централ, чтобы изучать, наконец, алхимию без преград, а Стэн возжелал уйти в армию, доставать информацию для Уингфилда, которую тот не сможет получить, не имея звания.       Это становится их ошибкой, потому что реальность оказывается суровее, а война не где-то далеко, она здесь, рядом, касается близкого человека напрямую и без возможности оспорить её наличие в своей жизни. Стэн знал, на что шёл, а Ксено умело игнорировал этот факт — армейский пёс по первому зову обязан исполнять команду.       — Ты должен вернуться, — приказ, завуалированный под просьбу, Ксено отворачивается обратно к своим исследованиям, больше не прожигает дыру — уже сжёг, и не оставил пепла.       — Вернусь, — обещает.       Провожают скромно — Ксено приходит на вокзал, обводит недовольным взглядом военных, выцепляет нужного конкретно ему. Стэн подходит, закуривает, словно в последний раз. И Уингфилду не нравится до одури эта беспечность — плевать, если я не вернусь, главное, чтобы ты был в порядке. Он не будет в порядке, если Снайдер потеряется по пустыне, захлебнётся в песках, даже думать не хочется, что новый день для него может просто-напросто не наступить.       Где-то кричит ребёнок, поезд гудит и давит чернеющим дымоходом на виски, кто-то падает, опаздывая на отправление соседнего состава, и объявляют нечётким шипением посадку на нужный — Ксено обнимает Стэна за шею, тянется на носочках к его макушке. Снайдер наклоняется, позволяет мужчине себя защитить хоть так — большего не смеет желать в своей жизни.       — Только попробуй не отвечать на письма, — шипит Уингфилд ему на ухо под ироничный смешок. — Приеду и тебя первого прикончу.       — Не подавай поводов для новых восстаний, — хмыкает Стэн, отстраняясь. — Война началась из-за убийства ребёнка, кто знает, чем обернётся убийство офицера своим же народом.       — Закрой рот и обними меня по-человечески.       Стэн обнимает — вдыхает породнившийся запах воска и чернил в волосах, запах трав и книг по коже. Старается запомнить, как пахнет дом, потому что не знает — вернётся ли. Господи, о чём он думает. Конечно, вернётся — у него приказ. От того, кого ослушаться ему не позволят чувства.       — Тебе пора, — Ксено отходит на шаг, и Стэн чувствует тепло его тела дольше, чем должен. — Возвращайся живым.       Снайдер отдаёт честь — с виду шутливо, но на деле искренне. Ксено только закатывает на него глаза и машет ладонью, когда фоновым шумом призыв к построению и колонной по парам заходят солдаты в вагон. Уингфилд отходит в сторонку — Стэн продолжает видеть его из окна. Улыбается, кивает неловко, Ксено ловит, записывает его движения под сетчаткой глаза — молится Богу впервые за свою жизнь.       Они были соседями далеко на западе — деревня, которой на картах-то нет. Только поля бескрайние и вдали горы, перевал, где железную дорогу обещали ещё сто лет назад проложить. Сейчас там карьер, куда местные детишки бегают купаться. Не знают, что эти воды похоронили в себе десятки жизней, не позволили осушить себя в угоду людям.       Конэм — деревушка на отшибе Аместриса, место, которого быть не должно. Никто не знает, как этот пустырь заселили в своё время, ведь тут не было ничего. Построили домишки, ферму, перевезли из более развитых городов скот. Состав почвы изменили до неузнаваемости — там, где никогда не было возможностей растить пшено, теперь расстилаются гектары засеянных полей. Алхимия — своего рода магия для тех, кто от науки далёк.       — Смотри, — мальчишка с копной платиновых волос тычет пальцем в какую-то книгу. Стэн переводит взгляд на геометрические фигуры с надписями на неизвестном языке. — Это круг преобразования, который придумал мой отец!       Снайдер не понимает в алхимии — не рвался никогда изучать. Но его новый друг ещё тот любитель познать все грани мироздания, из-за него Стэну тоже хочется попробовать узнать суть.       — И что он делает? — спрашивает, подпирает ладонью щёку. Ксено задумывается, пытается вычитать в рукописи что-то понятное — не получается, ведь он и сам в алхимии новичок.       — Не знаю, — пожимает плечами. — Но точно выясню, когда заучу основы.       И Стэн верит — изучит в идеале, ведь, он сын своего отца. Гениального алхимика, кто помогал тысячам простых людей в Централе, на службе. Но с возрастом мужчина понял, что людям везде тяжело. Ушёл из армии, покинул столицу, сбежал с женой на край земли — сюда, в глушь деревни, помогать отрешённым, оставил в наследство этой стране гениального сына, а сам почил три года назад. Ксено тогда плакал нещадно, не понимал даже, почему отца в землю кладут. Крики слышала вся деревня, все звёзды — до конца вселенной он будет скучать.       Ксено шесть лет, и он уже понимает основы алхимии. Не знает на сто процентов, но он только пол года, как начал изучать. Стэн уверен — Ксено ждёт большое будущее, где он сможет даже превзойти отца. И Снайдер будет рядом, поддерживать из тени. Он сможет, он должен — не зря они родились в одно время здесь. Связаны — судьбой, природой, не важно. Просто они там, где должны быть.       Годы идут, и Ксено к десяти годам уже пользуется алхимией в повседневной жизни едва ли не каждый день. Помогает Стэну с его потугами, и у Снайдера получается, но до уровня Ксено ему далеко. Не бросает попытки только потому, что глаза Уингфилда горят, когда он объясняет теорию и подаёт пример на практике, Стэн улыбается на него, продолжает чертить странные круги на земле.       — Знаешь, ты можешь применять любую алхимию, — они лежат на небольшой горке перед речкой, провожают взглядом очередной день. Стэн поворачивает лицо на Ксено, тот смотрит в небо — там плещутся последние вспышки бордового меж облаков. — Что тебе больше нравится?       Стэну кажется, что ему больше алхимии нравится именно алхимик, который спрашивает сейчас его.       — Может, огненная?       — Нет, слишком неприятный от неё запах, — оба морщатся, вспоминая недавно сгоревший склад.       — Да уж, — Ксено поворачивается на бок, смотрит Стэну в лицо. — Тогда, что насчёт природной?       — Не хочу портить красоту деревьев.       — Водная?       Стэн задумывается — нет неприятного запаха, нет определённой формы, которую можно побояться сломать.       — Звучит интересно, — улыбается, ловит чужой взгляд своим. Ксено отражает настроение, кивает, снова откидывается на землю, подложив под голову руки.       — Значит, будем изучать только её.       — А тебе какая нравится?       — Вся.       Ксено тянет губы в грустном, глаза прикрывает в печальном — Стэн понимает, что друг вспоминает отца. Хочет извиниться, пошутить глупость, чтобы радость не спадала с чужого лица. Никогда.       — Я хочу знать всё, — Уингфилд раскидывает руки и ноги, бьёт ими землю, и снова — ни тени сомнений ни внешне, ни в голове. — Алхимия — наука о мироздании, о структуре материи, её расщеплении и воссоздании, и я тот, кто познает её "от" и "до"!       Не просто говорит, а обещает — знает, чему посветит свою жизнь. Стэн кивает, треплет друга по волосам под его возмущения и звонкий смех.       Когда Стэну пятнадцать, умирает его мать. Отца у него никогда не было, не знает даже, жив ли он ещё. Наверное, нет, или Стэну просто не хочется верить, что человек, возжелавший создать с его матерью семью, так просто пропал по осенней грязи, смешался под обувью деревенских людей. Ему не обидно за себя — за маму только, ведь этот мужчина, если где-то всё же он есть, не приехал даже на похороны. Мог бы не общаться с парнем, просто приехал бы почтить память своей жены. Но на кладбище были лишь местные — пара друзей с работы на ферме, и Ксено со своей матерью. Стэн не плачет, не может использовать водную алхимию своей души — Уингфилд садится с ним перед могилой рядом, проводит безмолвно часы. До заката, до первых звёзд, молчит и только поглаживает его плечо — он рядом, он здесь.       — Алхимия же может создавать что угодно, — первое, что через несколько часов тишины говорит ему Стэн. Ксено смотрит на него понимающе, сжимает своей ладонью его. — Она может создать человека, я в книжке читал.       — Стэн...       — Она — единственное, что у меня оставалось, — нотки в голосе срываются на истеричные, и Уингфилд усиливает хватку, в попытках удержать бушующий в душе шторм.       — Нельзя, — шепчет на грани слышимости, не уверенный, что Стэн слышит его.       — У меня больше никого нет.       Плечи начинают дрожать — на улице лето и тёплая ночь. Ксено обнимает, прижимает к своей груди, поглаживает спину Снайдера мягко, убаюкивает, как младенца — ему больно тоже. Он любил мать Стэна едва ли не меньше собственной, но видеть самого парня разбитым — выше его сил. Стирает тыльной стороной ладони набежавшую к глазам влагу, шмыгает носом, утыкается Стэну в волосы.       — У тебя есть я.       Стэн резко поднимает на него лицо, стукает макушкой по челюсти случайно — смотрит ровно в глаза. Целует, отчаянно и болезненно, цепляется за последний оплот реальности, что потрескался временем и одиночеством. Ксено отвечает, ловит чужие губы своими, пытается удержать целый мир в своих руках.       Их чувства — не дружба и не любовь. Это что-то за пределами понимания, вне законов и правил, они просто есть у друг друга, они — "одно" и "всё".       Стэн дышит с помехами и перебоями, загнанно, боится поднять на друга глаза. Ксено улыбается осторожно, проводит большим пальцем по его скуле и прижимается своим лбом к его.       — Мы справимся, — выдыхает в столь скудное пространство между ними, ловит чужое дыхание своим. — Мы справимся.       Обещает. Стэн верит — он всегда доверяет словам Ксено. Утыкается носом ему в шею, вдыхает такой до боли знакомый запах травы и бумаги — не хочет покидать свой дом.       В восемнадцать Ксено заявляет, что хочет уехать в Централ — там больше возможностей, там библиотеки с трактатами алхимиков, о которых Стэн даже не слышал, там можно изучать новое без преград. И Снайдер только кивает, просит навещать хотя бы раз в пару месяцев и не забывать — Ксено смотрит на него, как на идиота, лупит легонько по лбу, говорит:       — Я хотел, чтобы мы поехали вместе.       Стэн молчит. Для него — большой город представляется страшным местом, где друг друга никто не знает специально, где впивается углами жилых многоэтажек в горло и уж точно не является местом, где хотелось бы провести всю жизнь. Ему, как человеку деревенскому, тяжело понять и принять такие изменения, но Ксено хочет, чтобы Стэн продолжал оставаться рядом, несмотря ни на что. И Снайдер тоже этого хочет, конечно же, ему важно быть рядом с Уингфилдом, слушать его занудные исследования и наблюдать озорной блеск в глазах, когда получается с первого раза что-то сложное.       — Хорошо, — соглашается, потому что не представляет, как будет продолжать жить на родине, но потеряет дом.       Ксено улыбается ярко, солнечно, озаряет этот серый осенний день — накидывается с объятиями Стэну на шею, и парень ловит его в свои руки, прижимает ладонями за спину к себе ближе, ближе, чтобы слиться и срастись корнями, чтобы невозможно даже алхимией разложить на отдельные составляющие.       Прощание с знакомыми смазанное, не запоминающееся, Стэн просто сказал ребятам, что уезжает и не знает, когда вернётся и вернётся ли вообще, те понимающе кивали и радовались за него — не каждый готов бросить всё и побежать в неизвестность без гроша за душой. Стэн не считает себя готовым, не считает этот переезд счастливым событием, он просто плывёт по течению, держа тёплую руку Ксено в своей. На платформу провожать приходит только мать Ксено и бабушка, обнимают обоих парней, берут обещание писать письма и звонить. Они кивают болванчиками, сдерживают рвущиеся наружу страхи, улыбаются натянуто и обнимают словно последний раз. В вагон запрыгивают в последние секунды, раскидывают немногочисленные чемоданы по соседним местам — в окне пролетают знакомые пейзажи, сменяются равнинами и горами, что так иронично смеются беглецам в лицо.       Стэн дёргается на сидении, просыпается — перед глазами снова леса и такое знакомое-убаюкивающее умиротворение. Скоро этюды за пределами поезда сменятся на бескрайние пески, и им придётся пытаться не оставить свои тела где-то среди них.       Стэну не хочется умирать, но и убивать тоже не хочется — только вот, приказ есть приказ. Глупый, бестолковый, конфликт ради конфликта, нежели для решения положения дел. Стэну кажется, что-то не так здесь, не может гражданская война идти столько лет только из-за случайного убийства ребёнка, что главы их городов уже давно могли бы решить этот промах. И то, что ишварцам не нравится алхимия, что их Бог — против изменения формы вещей, — почему бы тогда не оставить в покое их, зачем навязывать то, что разжигает ненависть? В чём смысл кровопролития?       Стэн не знает, но его и не спрашивают о мнении на этот счёт. Он — пушечное мясо, алхимик, который должен стать живым оружием. Это алхимия, которой так гордится Ксено? Разрушающая, сметающая на своём пути всё, забирающая жизни. Детьми, им хотелось изучать алхимию, чтобы спасать, чтобы творить, а на деле? Этот мир — ловушка. Нет полностью чёрного и белого, есть только серое — собирающее в себе несовершенство и красоту.       Сколько ему придётся провести здесь, скольких придётся убить? Он не обычный солдат с оружием, который стреляет обойму в толпу в надежде попасть (или не). Он — алхимик, и знает, что цель обязательно умрёт от его руки.              — Я стану государственным алхимиком, — тихо говорит Стэн в потолок.       Ксено оборачивается на него через плечо.       — Зачем?       — Чтобы использовать алхимию на благо людей.       — Государственных алхимиков используют в качестве орудия убийств.       Стэн прикрывает глаза — знает, что Ксено прав.       — Тогда буду доставать для тебя документы, которые не найдёшь в библиотеке города.       Ксено садится рядом с ним на кровать, вздыхает обречённо и тянется ладонью к чужой щеке. Накрывает, поглаживает большим пальцем кожу — стирает невидимые слёзы.       — Мне достаточно этих материалов, — голос сквозит беспокойством. Стэн понимает, Уингфилд не хочет для него такой судьбы.       — Я хочу защитить тебя.       Ксено теснит Стэна к стене ближе, сам укладывается головой ему на грудь и пытается подпереть под себя ноги, чтобы не свисать. Выводит пальцем какие-то узоры на его рубашке, хочет что-то сказать, но не знает, как.       — Мы в порядке, — шепчет. Стэн обнимает его за плечи.       — Но можем когда-то не быть.       — Я не хочу об этом думать.       — Поэтому я и хочу обеспечить для нас спокойствие.       Не только это — Стэну просто кажется, что он делает недостаточно, чтобы быть рядом. Чтобы ему было позволено быть рядом. Ксено взваливает на себя слишком много — работает в лаборатории, вечерами исследует что-то самостоятельно, пишет трактаты и никогда не жалуется. Снайдер только болтается неприкаянным призраком по техническим помещениям завода, на который устроился, что-то строит, чинит, когда говорят. Хочется большего — хочется быть полезным, просто он не может рассказать об этом Ксено.       Потому что для него Стэн не обуза — ему самому нравится такой ритм жизни. Он сам его выбрал, сам выбрал Снайдера в спутники, и его устраивают все его решения.       — Надеюсь, ты уверен в своём желании, — Ксено не отговаривает, хоть ему и не нравится эта идея, но Стэн уже взрослый мальчик, волен делать так, как считает нужным сам.       Стэн целует мужчину в макушку, и тот улыбается — тянется своими губами к его. Ксено не отговаривает, но в поцелуе передаёт все несказанные сомнения, цепляется пальцами за чужие плечи отчаянно, срывает рваные вздохи и срывается сам. Теряется в ощущениях, в тепле чужого тела, в мягких касаниях по бёдрам и осторожных движениях внутри.       Ксено не отговаривает, но лежит разморённый, укрытый лишь простынёй наполовину, играется с влажными волосами Снайдера — пряди скользят по пальцам и ему кажется, что вместе с ними ускользает от него сам Стэн.       — Снайдер, письмо! — оповещает посыльный, и Стэн встаёт из их полевой столовой, идёт забирать весточку из дома.       Кто-то хмыкает, кто-то хихикает, а кто-то просто косо смотрит из зависти — каждый день пишут только ему. И Стэну жаль остальных солдат, не у всех есть те, к кому хочется возвращаться, не каждому дано сражаться не за страну, а за мир для семьи. Отдаёт ответную весточку, кивает благодарностью и уходит — теперь у него есть более важное дело, нежели приём пищи.       Закуривает, поддевает ногтем конверт — уже предполагает, как его кроют бранью за целый месяц, проведённый вдали. Улыбается на знакомый ровный почерк, со смешными закорючками у букв "б" и "д", проводит пальцем по чернилам — перед глазами въевшийся под сетчатку образ крепкой спины за столом. С неидеальной осанкой и выпирающими лопатками, такой до боли привычный и родной.       "Стэн,       Надеюсь, это действительно ты. Читаешь это письмо и отвечаешь мне, потому что мне страшно. В голову лезут навязчивые мысли, что больше я тебя не увижу. Твой почерк другой. Неровный, косой. Я боюсь, что пишу не тебе, что ты погиб, и кто-то просто перехватывает письма на твоё имя, читает их и смеётся, когда пишет ответ. Так что, если это читаешь не ты, Стэн, то кто бы ты ни был — иди к чёрту. Надеюсь, ты сдохнешь и захлебнёшься в собственной крови.       Прости, просто мне действительно страшно. Тебя нет уже месяц и три дня, и неизвестно, когда ты вернёшься. Вернёшься ли вообще.       Знаешь, я нашёл сегодня наше фото — первое, которое мы сделали, приехав в Централ. Ты такой красивый, я скучаю, я хочу видеть твою улыбку не на бумаге, а перед своим лицом. Скучаю по твоим объятиям, мне холодно здесь без тебя, хоть на улице почти лето. Я не могу нормально спать, мне приходит в кошмарах твоё неживое лицо. Я боюсь, что это не сны, что это где-то там, в Ишваре, на самом деле явь. Я не писал о своих исследованиях уже неделю, просто не могу писать не письмо тебе — несколько страниц трактата испоганил черновиками своих мыслей для письма.       Я даже думал уже попросить начальство в лаборатории отправить меня на фронт медиком, но мне откажут — там у вас замечательный врач. А исследованиями философского камня я не могу заниматься, к вам отправляют таких, я слышал, но у меня другой уровень доступа к этим данным. Наверное, я должен стараться лучше, чтобы поскорее увидеть тебя?       Стэн, Господи, возвращайся скорее, я не могу находиться так долго без тебя. Мы же всегда были вместе, с самого детства, самое долгое наше расставание, не считая сейчас — ночь. Когда мы ещё маленькими были, ты помнишь? Не всегда удавалось приходить друг к другу, нас запирали дома, закрывали двери и окна, чтобы мы не сбегали. Но мы всё равно умудрялись встретиться под луной — на нашей поляне, у речки, так? Стэн, пожалуйста, возвращайся живым. Съездим домой, в Конэм, полежим там снова, хорошо? Пообещай.

      Ксено."

      Стэн переводит взгляд к небу — когда он последний раз видел его синеву? Здесь только дым от взрывов и огня, прячет красоту, скрывает ужасы, что они творят. В Конэме не такое — там яркое солнце и редкие облака. Там пахнет свежестью и травой, тут — порохом и горелой плотью. Стэну кажется, что он больше никогда не сможет полноценно вдохнуть.       — Перерыв окончен, — Стэн кивает и прячет письмо во внутренний карман кителя. — Чего раскис?       Рэй, солдат и тоже государственный алхимик, с которым Снайдер знаком ещё до их отправки сюда. Мотает головой, не собирается жаловаться — мужчина хороший, добрый, Стэн даже бы сказал, что он его друг. Но и с ним не получается поделиться тревожащим, слишком припекает оставить в секрете любую деталь о Ксено.       — Ничего, пойдём, — поднимается и уходит, Рэй только вздыхает и шагает за ним.       В эту ночь северные районы Ишвара не переживут потоп.       — Стэн, — зовёт Ксено из соседней комнаты. Снайдер разувается и снимает китель, проходит на голос, улыбается сам себе — скучал. — Тебе не смогут дать отпуск?       — Когда? — спрашивает, прикидывает, сколько бумаг придётся заполнить на незапланированное. Государственному алхимику не так легко сбежать — выходные расписаны на год вперёд, и у него должна быть действительно веская причина потеряться из штаба.       — Желательно, на следующей неделе. И до конца месяца.       Стэн прикидывает — около пятнадцати дней вне Централа, вне штаба и с Ксено под боком. Ради чего — не важно, когда вместе.       — Хорошо, попробую подать заявление.       Целует парня в висок на ходу, открывает шкаф — как давно он уже не носил повседневную одежду? Только форма, от которой уже неприятно рябит синевой в глазах.       — Даже не спросишь, зачем и куда?       — Уверен, что это нечто важное.       Ксено фыркает и не отрицает, Стэн улыбается себе под нос, снимает рубашку и ищет домашнюю.       — А если тебе не дадут отпускные?       — Попрошу полковника Ишигами дать мне свободу передвижений в целях исследований алхимии. Наплету что-нибудь, не переживай.       — Ты хорошо отзываешься о полковнике, — Ксено разворачивается корпусом на стуле, следит за движениями Стэна — тот пожимает плечами и натягивает на них рукава.       — Он странный. Но хороший мужчина.       — Почему странный?       — Слишком эксцентричный и весёлый для человека, который служит. И про сына своего постоянно рассказывает — кажется, я с ним знаком уже даже, хоть и видел только на фото. Кстати, он постоянно зовёт в гости.       — Сходи, — Уингфилд отворачивается и снова берёт в руки ручку.       — Мне страшно. Двоих таких Ишигами я не смогу перетерпеть.       Снайдер обнимает парня за плечи, наваливается своим телом на него и вдыхает породнившийся аромат уюта. Ксено только хмыкает, но не пытается отстраниться и не просит Стэна не мешать.       — Что пишешь? — заглядывает в бумаги, исписанные красивым-чистым почерком.       — О человеческой трансмутации, — Стэн невольно содрогается от накатившей фотоплёнки с матерью и её могилой на холме. — Поэтому и хочу, чтобы мы поехали на юг, в Дублис.       — Что там?       — Говорят, химеры. Я хотел бы побольше о них узнать.       — Зачем?       — Люди — тоже своего рода химеры. Можно создать тело, и мне интересно, можно ли создать душу.       Стэн тянет Ксено на кровать — ему хочется послушать больше, но стоять не удобно.       — Что такое душа? — продолжает Уингфилд, лёжа у Стэна на бёдрах, рассуждает в потолок. — Набор из воспоминаний? Можно создать их, прикрепить к телу, но будет ли это полноценным человеком? Кукла, которая знает то, что хочешь ты. Но какова цена даже за такое?       — Но что ты хочешь узнать от химер? Они же даже не могут говорить.       — Знаешь, — Ксено вздыхает и ловит своим взглядом взгляд Стэна — не хочет говорить, Снайдер читает по его потухшим глазам. — Не все опыты проводятся по закону. Алхимикам запрещено трансмутировать людей, но... всегда найдётся идиот, который попробует.       — Хочешь сказать...       — Да, — кивает, не дослушивая, и Стэну снова не нравится этот прогнивший мир. — Но и не могу не признать, что без такого вклада в науку, было бы тяжело. Иногда приходится нарушать закон, чтобы познать новое. Я не одобряю, но и не буду закрывать глаза на их грехи. Я хочу воспользоваться возможностью узнать больше, и, если смогу понять, помочь им. Когда два живых организма соединяются, у них происходит полное слияние — тела и разума. И я хочу попытаться найти способ суметь снова вернуть каждому живому существу их прежний облик.       — Хорошо, использую эту историю, если придётся договариваться через полковника.       Ксено усмехается и целует Снайдера в щёку.       — Вообще, человеческая трансмутация достаточно интересная тема, — устраивается удобнее на Стэне он. — Слышал о гомункулах?       — Искусственные люди?       — Да, без души. Говорят, им дают жизнь алхимики, которые пытались воскресить мёртвых.       — То есть, когда ты меня остановил на кладбище, ты знал?       — Не совсем, — Ксено не хочется вспоминать тот кошмарный день — для них обоих. — Просто читал в книгах отца, что невозможно создать человека. А про гомункулов узнал уже позже, гораздо позже.       — Когда?       — Когда устроился в лабораторию и нашёл там исследования о философском камне.       — А они как связаны?       Ксено вздыхает. Стэн поглаживает его по голове — потирает виски, ведь учёному надо побольше отдыхать, о чём он, собственно, самостоятельно забывает.       — Там написано, что гомункулы питаются несовершенными камнями. Это даёт им силу и внешность, как у людей.       — Несовершенными камнями?       — Да. Есть несколько вариантов создания, но про истинный камень я ничего не знаю. Но хотел бы узнать. Думаю, к следующему году начать изучать красную воду из Ксенотайма.       — И мы туда поедем?       — Как хорошо, что ты это понимаешь, — мягко улыбается Ксено и треплет Стэна по колену. — И это достаточно муторный процесс, так что, я бы хотел просто набрать воды там и привезти сюда. Но она ядовита, надо подумать, как решать этот вопрос.       — Я не буду сутками ходить в респираторе.       — Бога ради!       Стэн пожимает плечами. Ксено задумывается, молчит и продолжает поглаживать колено Снайдера через ткань домашних штанов.       — В общем, начнём с химер, а дальше будем отталкиваться от полученной информации.       Ишвар не встречает рассвет.       Стэн глупо смотрит на красный камень в своей ладони. Ему говорят, что это тот самый — легенда, о которой ему рассказывал Ксено. Только теперь вот он, прямо у него в руках, небольшого размера, но огромной силы. И Стэну интересно, откуда армия его взяла.       — Это — философские камни, — объявляет генерал-майор Руми. Стэн переводит взгляд на крупного мужчину с чёрной густой бородой. — Наши учёные создали несколько, но они несовершенны, так что, Вам стоит быть осторожнее, чтобы камень не сломался и ваша алхимия не сработала на отдачу.       По рядам пробегают шепотки и переглядывания, но Снайдер продолжает смотреть только на камень. В его алом оттенке играется отчаяние бликами ламп.       — Используйте их, чтобы стереть Ишвар с лица земли!       Стэну впервые не хочется подчиняться. Хочется бросить этот камень в лицо генерал-майора, послать его и всю армию к чертям собачьим, сбросить погоны и просто уйти. Но он не может — он всё ещё обещает Ксено вернуться домой.       — Есть! — солдаты отдают честь, и Стэну приходится тоже.       Ему придётся использовать камень и не задавать лишних вопросов. Он справится, и Ксено встретит его на вокзале с улыбкой и надрывным "я скучал" куда-то в плечо. Стэн смотрит на Рэя, мужчина кивает ему — глаза пусты.       Ишвар не встречает рассвет.       Пески окрашиваются в бордо, дома затоплены водой, и где-то вдалеке слышится крик. А после — яркая красная вспышка и абсолютная тишина.       Стэн стоит на крыше здания, смотрит по пустынному городу в песках, в котором больше не будет живой души — сжимает в кармане кителя в ладони красный камень, хочет забросить и похоронить его здесь же.       — Вот и всё, — слышится рядом голос Рэя. Мужчина равняется со Стэном и тоже очерчивает взглядом даль. Закуривает и протягивает мятую пачку сослуживцу, но ему не хочется даже курить.       — Это была часть нашего государства.       Рэй не отвечает, выдыхает в тёмное небо дым. Стэн поворачивается на друга, смотрит на его осунувшееся лицо.       — В наших глазах навсегда останется этот след, — кивает Рэй даже не глядя на собеседника. — Война будет отражаться в них, и ничего не исправишь, никак не скроешь.       — Я не могу позволить ей сопровождать меня на гражданке.       — У тебя нет выбора.       — Это не выбор, это — обязательство.       Рэй усмехается криво, тушит недокуренную сигарету о парапет.       — Хочу верить, что у тебя получится, — и Стэну не нужно больше слов.       Ишвар не встречает рассвет.       Но его встречают солдаты, которым, наконец, позволяют вернуться к родным. Стэн искренне верит, что в его глазах не отражается пережитый ад войны, Ксено не должен видеть этот мир, что нашёл единство в одном человеке. Он садится в поезд одним из первых, и колёса уносят его в тишину.       Ксено не ожидает его на вокзале — раннее утро, и Стэн не успевает отправить письмо. Возвращается по едва начинающему пробуждение городу, вдыхает запах спокойствия полной грудью — лёгкие предательски скручивает воспоминаниями о песках.       Квартира встречает полумраком и пустотой — Ксено не находится ни в гостиной, ни в кухне, и Стэн искренне надеется, что мужчина всего лишь спит. Открывает дверь спальни и выдыхает беспокойно, улыбается нежно-тепло. Уингфилд лежит в кровати едва накрытый одеялом до живота, обнимает руками подушку Стэна, и рядом фотография — та самая, с их первого дня в Централе.       — Стэн? — Ксено сонно морщится и приоткрывает один глаз.       — Тш, спи, — шепчет, садится в форме на постель и гладит ладонью по мягкой щеке.       — Это сон?       — Нет, я вернулся.       Ксено улыбается и тянется за касанием, снова закрывает глаза — Стэн замечает тёмные мешки под ними, корит себя, что украл беспокойством о себе чужой отдых. Поднимается и снимает форму, бросает куда-то на комод — плевать, если потечёт складками, сейчас ему хочется поскорее обнять Ксено и уснуть.       — Стоп, — слышит уже осознанное за спиной. — Ты вернулся!       И налетает с объятиями, повисает на Снайдере, обвивает руками и ногами его тело и радостно дышит в затылок.       — Ты вернулся, — голос дрожит.       — Я дома.       Стэн перетаскивает Ксено лицом к себе и целует — плевать, что не принимал полноценный душ столько недель, плевать, что пахнет потом и скрипит на зубах песком. Ксено цепляется за него отчаянно, губами тянется по всему лицу и не перестаёт улыбаться — дождался, дождался живым.       Стэн осторожно переносит Уингфилда на кровать и укладывается вместе с ним, не прекращая касаться — руками, губами, всей кожей. Он чувствует его тепло.       — Ты не представляешь, как я скучал, — Стэн лежит у Ксено на груди — они потные и липкие, но, господи, как же плевать. — Я думал, с ума сойду.       — Побереги свой гениальный ум, — проводит пальцами невесомо по ключицам. — Я тоже скучал.       — Я боялся, что ты не вернёшься.       — Ты отдал мне приказ.       — Только поэтому?       — Потому что я не мог иначе.       Ксено целует его куда-то в волосы, прижимает ближе к себе — наконец-то, в его руках не фото, а настоящий, живой Стэн.       — Нам дали философский камень, — шепчет Снайдер ему в шею. — Не знаю, подлинным ли он был.       — Ох, — Ксено теряется, бегает взглядом по противоположной стене.       — Я думал, ты начнёшь расспрашивать, — Стэн приподнимается на локтях и заглядывает мужчине в лицо — тот продолжает избегать глаз. — Что не так?       Ксено молчит, пытается найти ответы на сером бетоне. Стэн берёт его ладонь в свою и мягко касается губами костяшек.       — Возможно, он был настоящим, — голос едва слышен.       — С чего ты так решил?       — Я... — Ксено всё же находит в себе смелость заглянуть Стэну в глаза — печаль и непринятие, и Снайдеру становится не по себе. Сжимает ладонь крепче. — Помнишь, я писал, что думал попросить отправить меня исследователем камня к вам?       — Да.       — Мне отказали. Ожидаемо, но я хотел попытаться. Мне сказали, что я не готов к такого рода исследованиям.       — Но ты же умён и способен.       — Дело... в другом, — Стэн кивает, чтобы Ксено продолжал. Мужчина вздыхает и уже сам прижимается к телу Снайдера — пытается скрыться в безопасности. — Я немного нарушил закон.       — В плане?       — Выкрал документы, к которым у меня доступа нет.       Стэн закатывает глаза. Не самый страшный грех, который мужчина себе позволяет, ему не за что себя винить.       — Они были зашифрованы, но...       — Конечно же, ты смог взломать код.       — Я перепроверил несколько раз, — Ксено замолкает, набирает в лёгкие воздух и выпаливает на одном дыхании грубо, до скрежета зубов. — Настоящий камень создаётся из человеческих душ.       Стэн пропускает необходимый вдох — голова кругом, и в груди неприятно жжёт. Уингфилд больше ничего не говорит, зарывается лицом куда-то Стэну в живот и пытается сбежать из реальности, в которой истина — такова.       — Что? — пытается принять информацию Снайдер. Ксено только дёргает головой в согласие и отказ объяснять дальше. Но Стэну нужно знать — боже, он пользовался этим камнем. — Только не говори мне, что... — Уингфилд напрягается в спине — Снайдеру хочется взвыть. — Камень создали из ишварцев?       — Вероятность велика, — глухой ответ.       Стэн прикрывает лицо ладонью. Для этого было всё затеяно? Семь лет войны и оккупация государственными алхимиками? Снайдер вспоминает свои опасения до отправки на фронт — теперь, кажется, начинает понимать. Но как с этим связано правительство? Они — зачинщики?       Иногда приходится нарушать закон, чтобы познать новое.       Какой же он идиот. Легко прикрывать свои грехи, когда состоишь в высших эшелонах — скажи, что это война и убивай, чтобы создать. Идеальная тактика, которую раскусить можно лишь почувствовав себя использованным.       — Но я не утверждаю на все сто, — замечает его нервозность Ксено — пытается успокоить, когда сам уже сломал его веру. В законы, в политический строй, в человечество. В себя.       — Не оправдывай меня, — отрезает жёстко. Ксено тянется ладонью к его лицу, но Стэн перехватывает и убирает. — Незнание не освобождает от ответственности.       — Тогда не взваливай всё на себя! — Уингфилд слегка повышает голос, теряется на истеричных нотках и не пытается контролировать. — Остальные до сих пор в неведении, но на них не меньший грех.       У Стэна перед глазами их посиделки у костра вечерами и испачканные отвагой за дорогое сердцу лица. Никто из них не хотел такой судьбы, они желали лишь спокойствия для близких где-то далеко от войны. Чтобы она не добралась до них и не сгребла в свои лапы, не поселилась горем на душе.       — Расскажи мне больше, — просит, заглядывает в глаза Уингфилда и видит сокрытое в их тьме сомнение. — Пожалуйста, мне нужно знать.       — Пообещай, — мальчишка поворачивается на Стэна с серьёзным взглядом и улыбкой. — Мы никогда не станем такими же отвратительными взрослыми.       Ксено протягивает мизинчик Снайдеру, и тот смотрит на свой — не понимает, что ему делать. Друг хватает его пальчик своим и слегка сжимает.       Им семь, и они впервые сталкиваются с несовершенством взросления.       В их деревню приезжает ярмарка и много незнакомых людей — разбивают палатки с разными вкусностями и украшениями, загружают телеги фейерверками и привлекают местных к развлечениям и помощи. Никто не отказывается, для деревенских это праздник и повод наладить импорт выращиваемой продукции. И все заняты, все довольны, но Ксено со Стэном не хотят теряться по этому миру грёз на день. Родители пытаются их затащить с собой и корят за непослушание, но они сбегают — к речке, на их любимый холм.       — И что им всем так припёрло возиться, — возмущается Ксено, дует губы, и Стэну кажется это милым.       — Праздник же.       — Какой?       Стэн пожимает плечами — он слышал, но не слушал, когда его мама обсуждала с соседкой приезд гостей. Ксено фыркает и откидывается на траву.       В воздухе веет свежестью и кострами с ярмарки, по голубому небу разливаются акварелью облака, и трава под спиной такая мягкая, хочется лежать здесь, так, до скончания веков. От Ксено тянет теплом и домашним уютом, и Стэн непроизвольно подвигается ближе — касается кончиками своих пальцев его. Друг улыбается, и переплетает их, и у Снайдера сердце пропускает удар. Им семь лет, но чувства — искреннее, чем бывают у взрослых.       Ксено что-то рассказывает о новом круге преобразование, и Стэну больше не надо ничего, только голос друга рядом и касания кожи, которые он не хочет никогда потерять.       — Эй, что там? — Уингфилд приподнимается на локтях и смотрит куда-то под горку, ближе к речке. Стэн поднимается и прослеживает его взгляд. — Я не видел их раньше.       Какие-то три мужчины тянут за собой девушку, Лили, соседку Ксено. Она частенько угощает мальчишек выпечкой и треплет их по волосам, приговаривает, какие они умные и красивые растут. Стэну она нравится, и кулаки непроизвольно сжимаются, глядя, как кто-то неизвестный доставляет девушке хлопот.       Мальчишки вскакивают и собираются спускаться, выяснять, что не так — Стэн преграждает Ксено путь на первом шаге, тычет пальцем на одного из мужиков под удивлённый взгляд.       — Что?       — У него нож, — шепчет Стэн, и Ксено приглядывается. — Мы не можем просто так пойти к ним.       — Можем, — и друг делает шаг вперёд. — Лили! — кричит он и машет с улыбкой рукой. Стэн бежит за ним, пытается прочитать план Ксено.       Все четверо оборачиваются на них, и Стэн видит во взгляде Лили страх — не за себя, за них. Мужики переглядываются между собой и кивают, натягивают вежливые улыбки и один из них толкает девушку чуть в сторону, что-то шепчет ей на ухо.       — Вы чего не на ярмарке, мальчуки? — приторно спрашивает один — рыжий, сутулый, с густыми усами и косыми глазами.       — Мама попросила нас сбегать за яблоками, — нагло врёт Ксено. Улыбается слишком натянуто-широко, и Стэну становится жутко. — А потом мы увидели вас! Тётя Лили, куда Вы идёте? Праздник пропустите!       — Да... — мягко отвечает девушка и треплет Ксено за щёку. — Эти мужчины попросили их проводить к нашим садам.       — Зачем?       — Это взрослые дела, тебе не нужно знать, — отвечает мужик, стоящий за Лили. Стэн и Ксено переводят на него взгляд — щуплый, седой, но глаза горят агрессией, хоть на лице отражается доброта.       — А почему Вы не мистера Кирша попросили? Он смотритель садов, — снова спрашивает Уингфилд. Стэн встаёт за его спиной и хватает за ладошку.       — Ребят, скоро будут фейерверки, не пропустите, идите! — начинает раздражаться рыжий. — Мы быстренько сходим и присоединимся к вам там.       — Сады там, — указывает Ксено свободной рукой направление, смотрит на всех троих холодно — слишком. — Тётя Лили, пойдём с нами! Угостите нас своим пирогом! — подбегает к девушке и тянет её за платье на себя.       — Эй, мелкий! — ругается уже третий — тоже с проблесками седины на висках, но остальные волосы тёмные. Он выглядит в плечах шире остальных двоих. — Не мешайтесь и валите.       Ксено не двигается, прожигает взглядом мужика. Стэн осторожно проскальзывает за ним и кивает Лили, чтобы отошла. Мужики собираются в кучку перед мальчишкой, разминают кулаки, и Стэн видит отблеск лезвия ножа на солнце.       — Ксено, — зовёт, но друг только выставляет руку, чтоб не подходил. Стэн стоит, следит взглядом за ними, готовый сорваться первым, если Ксено будет в опасности.       — Дядь, — обращается Уингфилд не к кому-то конкретно. — Валите из нашей деревни, целее будете.       Мужики хмыкают и ухмыляются, но Ксено продолжает стоять ровно, смотрит снизу вверх на них, но выглядит так, словно это он тут выше на пол головы как минимум.       — Малец, ты нам угрожаешь? — открыто смеётся над ним рыжий. — Я тебя одним пальцем вышвырну на другой конец реки.       Ксено фыркает, закатывает глаза и усмехается безумцем — Стэн, конечно, уверен в друге, но сейчас ему страшно. Лили делает шаг к нему, но Уингфилд не позволяет.       — Лили, стойте там.       Стэн хватается ладошкой за подол платья девушки, и та не двигается — Снайдер переводит взгляд обратно на Ксено. И, наконец, замечает, что он делает, пока отвлекает мужиков разговорами — на самом деле, Стэн уверен, Ксено только дай повод лишний раз пособачиться и поумничать. Он чертит угольком на ладони круг — мальчишка не видит какой, да и даже если бы увидел, вряд ли бы сразу сообразил, но Ксено делает это наощупь, уверенно, и Стэн поражён.       — Мда, два лишних трупа нам, конечно, ни к чему, — качает седой головой мужчина с ножом. — Но, делать нечего.       И он делает первый шаг, когда Ксено откидывает уголёк и прикладывает руки к земле — голубое свечение, и вода из речки поднимается, накрывает троицу с головой, а затем застывает во льдах. Уингфилд выдыхает и радостно поворачивается на Стэна и Лили, подмигивает, обхватывает друга за шею и склоняет голову, начиная потирать волосы кулаком.       — Видал? — хлопает в ладоши, смотрит сверкающими глазами на Снайдера — в них рассыпаются пылью звёзды.       — Вау! — поражённо прикрывает рот Лили, глядя на ледяной столб. — Ксено, ты такой молодец!       — Спасибо, — улыбается, оголяя ровные зубы, мальчишка. — Стэн?       — Я перепугался, что он тебя ударит, — выдыхает честностью Снайдер. — Но ты... у меня слов нет, как я горд и рад!       Стэн обнимает друга под его звонкий смех, и Лили падает перед ними на колени, присоединяясь к объятиям. После, когда они будут идти на ярмарку, она расскажет, что эти трое — воры, которым не претит убийство. Они приставили к её шее нож, когда девушка была вдали от толпы, и заставили пойти с ними, чтобы показать, в чьи дома можно залезть и навариться. Ксено ругается и проклинает мужиков, просит не рассказывать, что те находятся во льдах — получат обморожение и сдохнут заслуженно, что такого? — возмущается он, но Лили качает головой, улыбается, и говорит, что суд их накажет с лихвой.       — Пообещай, — мальчишка поворачивается на Стэна с серьёзным взглядом и улыбкой. — Мы никогда не станем такими же отвратительными взрослыми.       — Обещаю, — пожимает мизинчик Ксено Стэн.       Небо оглушает первый залп фейерверка.       Стэн мерит шагами комнату, пытается сложить картинку воедино — для создания философского камня требуются живые люди. Алхимики, занимающиеся исследованиями, присланы на фронт из пятой лаборатории — той, в которую отказываются переводить Ксено. И слава богу, думает Снайдер, это дьявольские исследования, о которых не должны знать, которые не должны проводить. Но правительство знает, и не препятствует — наоборот, способствует их успеху.       Учёных, которых отправили в Ишвар, Стэн не видел лично, он только получил от них "подарок". Настоящий философский камень, созданный из ишварцев, которых брали в плен, под видом "получить информацию, а после расстрелять". Господи, он держал в руках десятки жизней, о которых даже не догадывался, использовал их силу, чтобы истребить их же народ.       — Стэн, — зовёт Ксено с кровати, но Снайдер не реагирует — слишком занят анализом происходящего в их стране. — Стэн!       — Что? — рявкает мужчина и поднимает взгляд — Уингфилд смотрит на него с сожалением. — Прости, — присаживается рядом, скрывает в ладонях лицо. Ксено ободряюще укладывает руку на его плечо и несильно сжимает.       — Ты уже ничего не сможешь изменить, — шепчет он. — Переступи через это, не давай произошедшему повлиять на твоё будущее.       — Легко сказать.       — Стэн, посмотри на меня, — Ксено отнимает чужие ладони от лица, сжимает щёки в своих и поворачивает на себя. — Прими. Я не говорю, чтобы ты забывал, но камень был создан, и ваша вина в этом есть. Я не буду оправдывать тебя. Но теперь ты знаешь — и тебе решать, что делать с этой информацией.       — А что я могу сделать? Ничего. Я всё ещё армейский пёс, если мне снова отдадут такой приказ, я должен буду подчиниться.       Ксено вздыхает — он ожидал. Всегда знал, что армия сломит веру Стэна в человечество и человечность, просто не думал, что так. Что правда всплывёт наружу, и оба не будут знать, как это принять. Ксено проще — он только читал исследования, но Стэн... ему непросто. Его предали те, кому он поклялся служить верой и правдой, и это ломает сильнее, чем сама суть философского камня.       — Я не уйду из армии, — принимает решение Стэн уверенно. Ксено усмехается — как жаль. — Выясню больше, залезу в библиотеку штаба и...       — И что? — прерывает поток решимости Ксено. Смотрит на мужчину устало, с долей скептицизма, и Стэн пожимает плечами. — Что от этого изменится? Если правда всплывёт наружу, начнётся ещё одна гражданская война, и снова пострадают люди, снова создадут философские камни из протестующих. Если кто-то из верхушки в курсе происходящего, то они будут либо скрывать до последнего свои делишки, либо избавятся от противников своей политики.       — Можно действовать изнутри.       — Стэн, нет!       Снайдер складывает на груди руки, пытается отстаивать свою позицию — сам понимает, что в бóльшей степени Ксено прав. Но он не может оставить всё, как есть. Ему нужно попытаться сделать хоть что-нибудь, лишь бы перестать чувствовать свою вину — перед родиной, перед собой, перед Ксено.       — Стэн, мы не справимся вдвоём, — мягко убаюкивает своим голосом Ксено. — Иногда мы бессильны, и надо это просто принять. Два человека не могут изменить мир.       — Но и мир не сможет изменить нас.       Пока они есть друг у друга, пока отстаивают свои идеалы — всё будет в порядке. Два человека не смогут изменить мир, но они смогут показать другим, каков этот мир без розовых очков. Неидеальный и гнилой, пропитанный болью, горем и кровью, построенный на костях.       Утром он возвращается в штаб — да, они только вернулись из Ишвара, прошло лишь несколько угрюмых часов ночного времени суток, в которые Снайдер не сомкнул глаз. Информация о философском камне выбила почву из-под ног, а желание поскорее начать изучать больше неумолимо чешется где-то под кителем, где-то под кожей. Настроение паршивое, под глазами следы недосыпа — не только этой ночью, но и скопившееся после зачистки, — и Стэн хочет поскорее расправиться с насущными делами и отчётом, и пойти прилечь в библиотеке отдела криминалистов.       — Майор Снайдер! — весёлый голос головной боли вырывает его из состояния полуобморока, и мужчина останавливается, отдаёт честь.       — Полковник Ишигами, — учтиво здоровается он.       — Вы чего такой смурной? — хлопает старший по плечу. Стэн мысленно закатывает глаза, но внешне — ноль эмоций.       — Зато Вы слишком весёлый для восьми утра понедельника.       Бьякуя смеётся и только машет на его фразу. Стэн продолжает свой путь в кабинет, и полковник решает его проводить или просто прогуляться вместе по коридорам штаба.       — Говорят, Вы себя отлично проявили на фронте, — заводит диалог о боевых заслугах Ишигами. — И ещё... эм, насколько помню, Серебряный алхимик. Ваш хороший товарищ, как мне известно.       — Да, — кивает Стэн.       Рэй — тот самый Серебряный алхимик, использует круги преобразования на своих ладонях для трансмутаций, и очень неравнодушен к созданиям различных мечей. Снайдер даже как-то спрашивал у мужчины, почему тот использует в основном оружие для рукопашного боя, на что Рэй только улыбался и подмигивал, прислонив указательный палец к губам. Так что, Стэн просто считает, что мужчине нравится фехтование — он в идеале владеет любыми видами оружия, которые преобразовывает.       — Скуп ты на эмоции, Снайдер, — качает головой Бьякуя. Стэн с ним не согласен — его эмоции просто не для всех. — Не хочешь зайти ко мне в кабинет на чашечку кофе?       — Вам нужен доброволец, который хочет послушать истории про Вашего сына?       — Ну, что Вы! Не обязательно доброволец, любой, кого я смогу украсть подойдёт, — веселится полковник. — И я выбрал жертвой Вас.       Стэн вздыхает — ладно. Он не хочет признавать, но ему нравится проводить время с Ишигами, когда тот рассказывает о своей семье, и искренне радуется за мужчину. Может, полковник что-то знает про философский камень, и Стэн сможет узнать что-то помимо "мой сын на днях сделал свой первый шаг".       — Чашечка кофе звучит неплохо, — улыбается мелко он. Бьякуя панибратски закидывает руку ему на плечи и тащит за собой в кабинет.       Стэн следит за взглядом Ксено, что так увлечённо чертит алхимический круг прямо на полу своей комнаты — в нём энтузиазма не счесть, в нём теряется пространство и время.       — Готово, — оповещает подросток.       Стэн перекатывается со своего места ближе к кругу — впервые видит такой. Изучает символы, силится понять его способ применения, Ксено улыбается гордо, укладывает руки на боках.       — И что ты собираешься с ним делать?       Уингфилд молчит и стреляет глазами на какое-то лезвие. Стэну становится некомфортно, но он ждёт. Друг берёт нож в руки, разрезает себе кожу на ноге — Снайдер бросается в его сторону, и уже собирается ругать, но Ксено останавливает его простым движением руки.       — Смотри, — шипит он.       Встаёт в центр круга, прижимает ладони к полу, и синее свечение поглощает его без остатка — Стэн хочет орать.       Человеческая трансмутация? Ксено же говорил, что это запрет... но друг остаётся спокоен, и фиолетового света отдачи Снайдер не видит, всё проходит спокойно, без жертв.       — Видишь? — указывает Ксено на свою ногу — без крови, без пореза, чистая кожа и ни намёка на вред. — Я начал изучать медицинскую алхимию Син.       — Это не считается за преобразование человеческой жизни? — недоверчиво уточняет Стэн.       — Я же не был смертельно ранен, — пожимает плечами Ксено. — Её можно использовать, когда твоей жизни не грозит опасность. Какой-то порез или сломанная кость...       — Но, если, условно, мне прострелят плечо?       — Зависит от конкретного положения пули в твоём теле. Или, если она прошла насквозь, нужно понимать, какие ткани задеты, и их влияние на твой организм. Медицинская алхимия Син используется для того, чтобы просто срастить ткани и закрыть рану на первое время, чтобы потом показаться врачу.       — То есть, теоретически, можно?       — Ты потеряешь много крови и сил, если будешь пытаться анализировать ситуацию и чертить круг.       — Но ты бы смог меня спасти?       Ксено уверенно смотрит в глаза Стэна, кивает:       — Я всегда тебя спасу.       Очередное обещание, очередная вера Стэна в слова Ксено. Улыбается нежно, протягивает ладонь — Ксено пожимает. Это их способ показать свою уверенность, показать, как они друг другом дорожат.       — Полковник, — обращается Стэн к Ишигами, прерывая поток бессвязности историй о сыне мужчины. — Вы слышали о философском камне?       Бьякуя молчит, и взгляд его меняется мгновенно — ставит глухо чашку кофе на блюдечко, отставляет подальше на стол. Снайдеру кажется, что мужчина прибавляет в возрасте несколько лет.       — Почему Вас это интересует?       Стэн отводит взгляд на окно — там целый мир, и он не знает, какими жертвами живёт.       — На Ишварской зачистке нам дали в эксплуатацию несколько.       Не знает, почему хочет этому человеку доверять. Они с Ксено решили прошлой ночью — никто не должен узнать. Но, глядя на лицо полковника, слушая его беспокойства о семье, Стэну кажется, что Ишигами сделает что угодно, чтобы их защитить.       — М-м, — тянет полковник, скрывает губы за кулаком. — И как Вам сила?       — Я не хотел её получать.       По кабинету мерят шаги стрелки настенных часов, и где-то по коридору слышатся сдавленные разговоры солдат. Ишигами молчит, обдумывает что-то, решает, в своей голове, пока Стэн пытается унять дрожь кончиков пальцев, в которых держит чашку кофе, сам не понимает — от нервов или отсутствия сна.       — Я не алхимик, — выдыхает Бьякуя спокойно, поднимает на Снайдера взгляд. — Но даже я слышал о мощи философского камня. Хотя, говорят, что это миф.       Стэн знает, почему так говорят — скрывать под носом дьявольские исследования и эксперименты, конечно, государство будет наводить мистику на реальность, чтоб оставаться в тени.       — К сожалению, это не так, — мужчина откидывается на спинку диванчика, глядит пусто в потолок. — К нам прислали учёных из пятой лаборатории, и они создали камень на фронте.       — Они это могут? — изгибает бровь Бьякуя, Стэн вздыхает, кивает. — Тогда почему...       — Полковник, — Снайдер ставит чашку на столик, сцепляет пальцы в замок. Смотрит уверенно-устало в глаза мужчины, пытается найти причины молчать — не может, ему нужно, чтобы Бьякуя знал, чего опасаться, придумать возможности избежать для себя и своей семьи этого страха. — Сырьём для камня являются человеческие души.       Ишигами молчит. Пытается переварить информацию или просто пребывает в прострации — Стэн не уверен наверняка. И чего уж точно Снайдер не ожидает, что мужчина начнёт надрывно смеяться, прикрывать руками лицо.       — Вот это Вы меня насмешили, Снайдер, — хлопает себя по колену он. — Разыграть вздумали? Что я не сведущ в алхимии.       — Но это действительно так, — Стэн не знает, как реагировать на состояние Ишигами, старается держать лицо. — Исследования из пятой лаборатории...       — У Вас к ним доступа нет, — отрезает полковник жёстко. Улыбка спадает с лица, и мужчина выглядит достаточно серьёзно, если не раздражённо, Снайдеру кажется, что это была плохая идея, просвещать мужчину в свои дела. — Стэн, — переходит Бьякуя на имена. — Прошу тебя, ни с кем не разговаривай на эту тему, никогда, слышишь? — мужчина серьёзен, Стэн только сейчас замечает печаль, заполняющую его выражение лица. — Тебе не стоит в это лезть, это опасно.       — Вы... Вы что-то знаете, верно?       — Я хотел бы не знать.       Полковник поднимается и отходит к окну — открывает нараспашку, достаёт из внутреннего кармана синего кителя пачку сигарет. Стэн никогда не замечал за мужчиной этой привычки, но сейчас... ему кажется, что без никотина диалог не имеет права продолжаться. Бьякуя закуривает, мажет странным взглядом по улицам Централа, устремляет глаза в чистое небо, выдыхает горький дым и слова.       — Мой друг знал кое-что, — его голос пуст. — И его устранили. Он оказался помехой в чьём-то плане, я не знаю, кто за этим стоит. Он постоянно пытался всем помочь, и это сыграло с ним плохую шутку — это научило меня не лезть на рожон.       — И Вы не хотите узнать убийцу своего товарища? — осторожно спрашивает Стэн. Бьякуя качает головой и грустно улыбается, повернув лицо на него.       — Безумно хочу, — признаётся. — Но... даже, если узнаю, что я сделаю? Отомщу? Это не поможет моей боли, и уж тем более не вернёт его. Так что, я просто хочу, чтобы его смерть не оказалась напрасной — я предостерегаю таких же любопытных, как он, как ты. Не лезьте, если цените жизнь.       Стэн молчит, переваривает услышанное, и он согласен с мнением Бьякуи, но не на все сто.       — Извините, — поднимается он со своего места и встаёт за спиной полковника — ему тоже хочется закурить, но делать это при старшем по званию, он не может позволить себе. — Мне жаль Вашего друга. Но, я уверен, он полез не ради себя.       Бьякуя вновь переводит взгляд на Стэна, и что-то в нём ломается, теряет уверенность в своей правоте.       — Думаю, он хотел обезопасить близких. Пожертвовал собой, чтобы спасти их. Я не знаю его истории, не представляю, что он прошёл... но уверен, что Ваш друг был человеком любящим, он не позволил бы пострадать Вам. Не думаю, что он пожалел о своём решении бороться ради близких вплоть до самой смерти. Я говорю это, основываясь на своих причинах, мне тоже есть, кого защищать. И я без раздумий полезу под пули, если моё тело станет щитом для него.       Ишигами ничего не отвечает, только улыбается как-то грустно, тушит сигарету о подоконник и бросает куда-то вниз. Хлопает Стэна по плечу слишком по-отцовски, и шепчет на ухо, когда равняется с ним:       — Ты так похож на него...       И выходит из своего же кабинета, оставляя Снайдера одного. Стэн проводит ладонью по шее под воротом кителя, слышит, как что-то непривычно шуршит. Смотрит глупо на закрытую дверь, куда только что вышел Бьякуя, усмехается — себе, ему.       Под воротом прячется сложенная вдвое бумажка, на нём мелким шрифтом выведены слова.       — В смысле, ты рассказал полковнику о камне? — Ксено негодующе уставляется на Стэна — мужчина только пожимает плечами. Уингфилд слишком экспрессивен, Стэну приходится уклоняться от его размахов руками.       — Ну, сказал, — соглашается Стэн спокойно.       — А если бы он оказался врагом?       — Но не оказался же.       Взглядом, которым Ксено одаривает Стэна, можно убить. Снайдер вздыхает, ловит запястья мужчины в свои ладони, успокаивает мягкими касаниями, и целует каждый палец — Уингфилд фыркает, но молчит, позволяя махинации. Садится рядом на кровати, откидывается лбом на плечо Снайдера.       — Что написано в записке? — спрашивает уже спокойнее он. Стэн достаёт из кармана штанов бумажку, отдаёт её Ксено.       "У стен есть уши. 1 цент. библ. Ривиер, Камерон, Фиск."       — Что это значит?       — Это бывшие города Аместриса, — Ксено удивлённо кивает, продолжает пилить написанное взглядом, словно ответы нарисуются сами собой чуть ниже. Очевидно, этого не происходит.       — Что с этими городами сейчас?       — Разрушены, там только руины, — пожимает плечами Стэн. Его терзают догадки, и он уверен, что Ксено мыслит в том же направлении, что и он. — Мне нужно будет посетить первую центральную библиотеку, чтобы узнать больше.       Уингфилд согласно вздыхает. Отбрасывает бумажку на кровать, заваливает на неё же Стэна, усаживается на его бёдрах сам.       — Мне сходить с тобой? — спрашивает, смотрит в глаза своими чёрными океанами, и Стэн задыхается в нём.       — Первая библиотека только для государственных алхимиков, тебя туда не пустят.       — Я могу прокрасться.       — Ксено, — Стэн укладывает ладонь на щёку мужчины, поглаживает мягко и тянет на себя, целуя. — Я схожу туда сам, я не хочу рисковать, — тобой.       — Но...       — Полковник предупреждал в записке, что в штабе небезопасно. Мало ли, тебя поймают, а вместе с тобой меня, и отправят под трибунал. Я обещаю, что выясню сам и расскажу тебе всё, и мы вместе подумаем. Просто, будь дома или в лаборатории, и не говори вслух об этом.       Ксено пытается уловить сомнение во взгляде Стэна, но мужчина уверен в себе и своих словах — Уингфилд прижимается своим лбом к чужому, выдыхает медленно в губы:       — Хорошо. Будь осторожен и обязательно вернись.       Стэн кивает и снова целует, и ночь скрывает в своей тьме их тела.       Библиотека. Снайдер стоит перед ней. Не хочет заходить, не уверен, что хочет действительно знать — желания не всегда граничат с обязанностями, он вздыхает и делает первый шаг. Лестница кажется неимоверным препятствием, но у Стэна есть цель.       Кто-то толкает его на половине пути, и Стэну кажется это знаком остановиться. Только он продолжает путь, даже не смотрит на прохожего.       — Добрый день, — здоровается он с приятной девушкой за стойкой. Та улыбается ему и поправляет съехавшие очки. — Мне нужна информация о Ривиере.       Девушка кивает и уходит куда-то за стойку, Стэн ожидает и осматривается — стеллажи, книги, стеллажи. Сколько всего хранится на пыльных полках, и никто не знает ценности хоть одного слова написанного на бумаге, просто принимают, как факт.       — Уровень доступа три, — оповещает девушка, и Стэн показывает серебрянные часы — фирменный пропуск государственных алхимиков. — Пройдёмте за мной.       Он всего лишь майор, звание, которое ему присудили, когда он только вступил в ряды армейских псов — неужели, такую информацию может получить каждый? Что она настолько очевидна и лежит прямо под носом? Точно ли именно это хотел сказать друг полковника?       Сырьё для камня — души. И Стэн уже сейчас уверен, что города пали ради его создания. Или за этим скрывается что-то ещё? Что-то глобальное, что-то выходящее за рамки его понимания... господи, ему не хватает сейчас Ксено. Мужчина может увидеть гораздо больше, чем Снайдер может себе представить, но он здесь один. И только он может донести информацию в полном её объёме, чтобы Уингфилд помог найти сокрытое в истине.       — Почему люди убивают? — хлопает ладонью о землю Ксено. Стэн только смотрит сочувственно на друга, не знает, какими словами может сдержать. — Это же глупо!       Им шестнадцать, и на востоке разразилась война. Такая далёкая и неизвестная — для них, детей. Ишвар для них — другой конец света, другая Вселенная, где их нет. Они не представляют, что ждёт их в будущем, как близко подберётся поле брани к лицу, но сейчас — это что-то неизведанное, но ранящее по своей сути, ведь люди убивают людей.       — Наверное, это что-то значит для страны, — отвечает Стэн. Он ещё не знает, как будет корить себя за эти слова. — Думаю, это важно нашему государству, ведь завоёванные земли — показатель силы нации.       — Но Ишвар уже и так часть Аместриса.       — Они не принимают алхимию.       — И что? Ведь у них есть выбор, во что верить.       Стэн вслушивается в эти слова, и они станут опорой в будущем — истиной, которая выстроит его личность. Потому что Ксено снова прав.       — Кажется, правительство так не считает, — грустно улыбается Ксено, поднимает ладонь к небу и прикрывает ею лицо от солнца. Тени красиво ложатся на кожу, Стэну хочется запечатлеть эту картину в своей памяти — но без разговора, который они завели. — Они хотят, чтобы больше людей изучали алхимию, чтобы набирать в ряды армейских псов. Всё просто: больше государственных алхимиков — больше силы. А сила равно власть.       Снайдер не считает, что всё "просто". Всегда есть сокрытое за объективным, что-то, что не видно или просто не задумываешься настолько глубоко. Люди привыкли принимать, как данное любые действия властей, а несогласным или слишком интересующимся закрывают рты. Ксено говорит с точки зрения логики, но в Стэне трубят чувства — он не понимает, что они означают, но и игнорировать их не может.       — Мне не нравится, что алхимию используют для убийств, — шепчет Уингфилд в небо, Снайдер поворачивается на него и его самого пробивает печаль, что отражается на лице друга в этот момент. — Алхимия должна помогать людям.       Стэн ничего не может ему ответить, корит себя за свою тишину на боль Уингфилда. Они оба знают, в каком мире живут.       — Не честно, что алхимией можно убить, но никому не удавалось создать жизнь.       Снайдер обнимает друга с порывом ветра — хоть как-то хочет показать свою поддержку и причастность к размышлениям, если и не может подобрать слов. Заваливается вместе с ним на траву, придерживает чужой затылок ладонями, утыкается носом куда-то в щёку Ксено. Выдыхает обещание на ухо:       — Я никогда не позволю тебе предать свои идеалы.       Ксено зарывается пальцами в волосы Стэна, касается носом его виска. Солнце укутывает их своими лучами, прячет от несправедливости мира и общих невзгод.       Стэн ударяет кулаком по столу в библиотеке, и несколько книг глухо падают на пол, а пламя свечи содрогается и блёкло играет тенями по стенам в отдалённом уголке, где Снайдер сидит. Господи, он до последнего продолжал надеяться, что их с Ксено домыслы будут опровергнуты, но нет. Всё началось с Ривиера, когда только начинал зарождаться Аместрис, как государство. Первые поселенцы напали на его жителей без объявления войны и захватили земли.       Аместрис изначально создавался для создания философского камня. Спрячь дерево в лесу и его никто не найдёт, и тут тот же принцип. Находить подходящий город или государство, в котором достаточно жителей для энергии, и под видом военных действий — творить. Но не может же передаваться из рук в руки эта политика, за столько лет среди высших чинов должны были быть несогласные, что с ними случалось? Избавлялись и докладывали народу, как тот героически пал на фронте?       И главный вопрос — для чего?       Что делают с созданным камнем, не ради дополнительной силы алхимикам в новых воинах же их отдают. Куда забрали те, которые были в Ишваре? Разница между военными конфликтами около ста лет, значит столько времени нужно кому-то, чтобы истратить силу камня... камней? Тот, который вручили Снайдеру, был размером с фалангу пальца, интересно, сколько жизней он в себе содержал? Сколько их осталось, да и является ли теперь это жизнью или только источником энергии? У Стэна становится больше вопросов, чем ответов, и это ломает, загружает мысли — это кошмар наяву, и от него невозможно проснуться.       У Стэна начинает кружиться голова — он не может, не хочет принимать эту истину. Ему хочется вернуться в детство, где он дома, в Конэме, мама печёт грушевый пирог, и его аромат гуляет по всему домику на холме, а ещё Ксено валяется на кровати Стэна в его комнате, пока сам он сидит на полу с книгой в руках, и в каждой щели деревянных стен прячется их звонкий смех.       Расставляет все книги по полкам, собирает документы, которые дополнительно запросил у библиотекаря, стирает любые следы своего пребывания здесь — хоть и не важно, ведь информация о нём уже записана в журнал посещений. Бросает последний взгляд на карту страны — огромная, но ради чего... то ли у Снайдера уже от текста в глазах рябит, то ли действительно буквы на карте отличаются друг от друга. Не все, но несколько явно обведены. Стэн промаргивается, пялится на карту непонимающе — не кажется, что что-то не так.       На всякий случай записывает выделяющиеся буквы на клочке бумажки, засовывает в карман — они не имеют смысла, но, может, Ксено сможет что-то понять. Стэн слишком устал, ему нужно прилечь. Желательно, без сновидений уснуть хоть на пару часов — уже одиннадцать вечера, ему домой добираться не меньше тридцати минут. А ранним утром в штаб, который становится ненавистным местом, но покинуть армию он не может просто так. Да, он узнал ужасные вещи, но это не значит, что у него нет возможности понять, как изменить этот строй изнутри.       Уингфилд не спит, дожидается, когда вернётся Стэн, и первым делом выдыхает спокойствием, стоит Снайдеру зайти в квартиру.       — Ну, что? — подходит и помогает снять китель, проводит успокаивающе ладонями по напряжённым плечам.       — Ничего хорошего, — качает головой Стэн устало. — Как мы и думали, эти города использовали для создания камня.       Уингфилд только понимающе кивает.       — Кажется, вся наша страна создавалась только ради него, — продолжает мужчина, Ксено проходит за ним в гостиную и осторожно убирает одежду в шкаф.       Комната — запертый полумрак, они не зажигают основных ламп, только одна стоит на рабочем столе Уингфилда, оголяет его бардак. Стэн присаживается на диван и не может решить, выпить ли ему горячего чая или же заменить горячительным виски.       — Чувствую себя бараном в загоне, — признаётся Снайдер, так и не решив с напитком. Ксено берёт этот выбор на себя и достаёт с верхней полки два гранёных стакана. — Остаётся только гадать, когда отправят на убой.       Ему снова вспоминается Конэм и его фермы, куда, детьми, они частенько бегали с Ксено. Там были красивые овечки, спокойно жующие траву и не ведающие о своём будущем, и мальчики тоже тогда не знали, как жестоко убивают животных, чтобы накормить людей.       Получается, теперь они сами становятся кормом для другой формы жизни, только Стэн не особо понимает какой и почему.       — Уже отправляли, — хмыкает Ксено жёстко, намекает на Ишвар. Стэн кивает и наблюдает, как разливается по стакану прозрачная бронзовая жидкость, и он невольно вспоминает их поездку в Ксенотайм для изучения красной воды. — Но тебе повезло вернуться.       — Не думаю, что это везение. Таков и был план.       — План?       — Затащить в Ишвар выдающихся алхимиков и отдать им усилитель силы. И, даже если бы меня ранили, с нами была доктор Райт. С помощью камня и познаний в медицинской алхимии, она бы вылечила меня.       — Только в том случае, если бы тебя доставили в госпиталь вовремя, — Ксено садится рядом на диван и поднимает стакан — не чокаются, молча делают глоток. — Я не уверен, что даже с камнем возможно вернуть человека к жизни.       — Тогда я вообще не понимаю, — откидывает голову на спинку дивана Снайдер. — Зачем кто-то создаёт камень? Не могу поверить, что только ради войн. Я не слышал и не нашёл никакой странной информации, от которой сразу бы подумал: "оу, это сомнительно, возможно, тут замешано что-то". Камень словно исчезает по завершении разгрома городов.       — Мне кажется, именно поэтому о нём так мало информации. Вас уверили, что выданные вам философские камни несовершенны, но...       — У того, что ты вырастил в красной воде из Ксенотайма был другой цвет.       Ксено переводит взгляд на Стэна, не особо понимая, о чём тот говорит. Снайдер уверенно отвечает не только на взгляд:       — Я помню, каким был твой камень, но этот... в нём бились души в агонии и насыщали его алым.       Стэн сжимает в кармане форменных штанов кулак.       — Ты... ты меня ненавидишь? — слетает вопрос с его губ в тишину.       — Почему я должен? — Ксено разворачивается к Стэну лицом, но мужчина не может поднять на него взгляд.       — Ты никогда не хотел, чтобы алхимия использовалась ради убийств, и я поддерживал тебя в этом мнении и до сих пор поддерживаю, но... я убивал людей. Алхимией, которой ты меня обучил. Ты должен меня ненавидеть, я предал твои идеалы.       Ксено молчит, закусывает нижнюю губу, обдумывая ответ, и Стэн не винит его за тишину. Он корит только себя и хочет услышать настоящие мысли мужчины в свой адрес.       — Что ты чувствовал, когда был в Ишваре? — спрашивает Уингфилд, словно игнорируя вопрос.       — Несправедливость, — подбирает более точное из всего обилия слово Стэн. — И свою беспомощность.       Потому что он военный и должен подчиняться приказам, чтобы не пойти под трибунал за предательство, и делает это не столько за себя, сколько ради Ксено. Он должен защитить его и обеспечить спокойной мирной жизнью, чтобы мужчина продолжал двигаться в своих исследованиях дальше, и поэтому Стэн борется за этот мир. Если ему необходимо убить, чтобы Ксено мог продолжать просыпаться по утрам в тихой гражданской жизни, то он убьёт.       Но Ишвар — немного о другом. Это не война, это зачистка, ишварцам просто не захотели позволять продолжать существовать, как нации. Не ради спокойствия страны. И от этого Стэн считает, что его грех на фронте неоспорим.       — Я чувствую также, — успокаивающе укладывает ладонь на бедро Стэна Ксено. — Я не ненавижу тебя, но тоже чувствую себя бесполезно, ведь у меня не было возможности что-либо изменить. И я понимаю, что ты бы ушёл, ведь я не могу влезать в твою службу, мы оба знаем, какие последствия могут быть. Я бы очень хотел, чтобы эта война тебя не зацепила, но она сделала это, и я не могу ненавидеть тебя, особенно, когда мы узнали такое.       — Но я всё равно ненавижу себя.       — Я знаю.       Ксено не пытается переубеждать. Это бессмысленно, словами тяжело донести. Но он всё ещё здесь, всё ещё любит и остаётся рядом даже после такого греха — вот, что важно, вот, что олицетворяет его слова. Стэн может падать и падать, лететь с обрыва, но никогда не достигнет земли — Ксено здесь, держит его за руку над пропастью, не позволяет разбиться о скалистое дно.       — Чем занимаешься? — хлопает ладонями по плечам Снайдера кто-то сзади, нависает над сидящим и заглядывает в разворот бумажки меж пальцев. Стэн дёргается и комкает записку, убирая в карман. — Ясно, секретики, — хмыкает весело Рэй и садится рядом на скамейку, достаёт из пачки сигарету.       Снайдер молчит, двигается немного вбок и стряхивает пепел на землю — у него сегодня нет важных дел, и он проводит бóльшую часть своего свободного времени в курилке рядом с главным зданием штаба. Рэй выдыхает из лёгких дым, и Снайдер невольно заглядывается, как ветерок уносит и развеивает этот клуб.       — Почему ты пошёл в армию? — спрашивает и переводит на товарища потемневший взгляд.       Рэй усмехается, но ему не весело — в его ярких голубых глазах залегает мрак. Разминает плечи и вытягивает ноги, отбрасывает идеальную выправку солдата и растекается по лавке, устремляя взгляд вдаль.       — Это обещание, — голос Рэя глубок, без намёка на звонкость, с которой обычно он общается со Стэном. — Почему ты спрашиваешь?       — Просто задумался.       — О чём?       Стэн вздыхает, и достаёт новую сигарету.       — Люди так стремятся защитить эту страну, — Рэй кивает, светлая чёлка спадает на глаза, но мужчина не убирает пряди, также продолжает не смотреть на собеседника, и Стэн тоже теряет свой взгляд где-то по бескрайней синеве неба. — Но стоит ли она защиты?       — Что ты имеешь в виду?       — Немного покопался в истории, — отмахивается Снайдер. — Аместрис всегда оказывался зачинщиком войн. И, если первое время существования государства, я могу понять, почему — новые земли и рост нации, — но сейчас мы воюем с теми городами, что уже принадлежат нашей стране. Как, к примеру, восстание Мыловаров в Фиске в тысяча семьсот девяносто девятом или гражданская война в Камероне. И сейчас — Ишвар.       — Аместрийский солдат случайно застрелил ребёнка, — тушит сигарету о землю Рэй. — Среди ишварцев и так были недовольные подчинением Аместрису, но из-за этого их недовольство переросло в гнев.       — Но не слишком ли глобальная операция для подавления одного восстания? Стирать город с лица земли.       — Иногда мы должны переступать через себя и тонуть в реках крови убитых нами людей, чтобы будущие поколения жили счастливо.       — Счастье не должно строиться на костях.       — Говоришь, как и я в своё время, — грустно улыбается Рэй. — Кое-кто открыл мне глаза на реальность, в которой мы живём. И, к сожалению, дорога к безоблачному завтра лежит именно на них. На костях.       — Правительство губит свой народ ради своих целей, — рычит Стэн, не контролируя поток своих мыслей.       — Правительство тут не при чём. Оно лишь марионетка армии, — хмыкает Рэй и поднимается — наверное, у него побольше дел по службе, чем у Снайдера в этот день. — В этом и есть ошибка нашего государства. Чтобы страна процветала, она должна отречься от военного режима.       Стэн не рассматривал ситуацию с этой стороны — проблема в армии? Правительство может даже не знать, что происходит внутри системы?       — Кстати, — оборачивается через плечо Рэй. Стэн поднимает на него взгляд. — Герои войны — преступники в мирное время. Не важно, кто дёргал за ниточки и отдавал приказы, убийства останутся на наших совестях.       Стэн продолжает тяжело смотреть в спину товарища. Забирает полупустую пачку сигарет с лавки, кладёт во внутренний карман камзола, нащупывает бумажку, которую так и не смог расшифровать — очевидно, буквы на ней анаграмма, но уставший мозг мужчины не даёт ему собрать их в полноценные слова.       "лмгыуокун еирбсетесм"       — К чёрту, — чиркает колёсиком зажигалки и бумага оседает на землю неровным горелым, и ветер уносит пепел по пыльным улицам города.       Ксено вечерами начинает задерживаться в лаборатории, и это напрягает Снайдера, ему не хватает тепла — квартира отапливается, но по полу всё равно гуляет сквозняк, кусает голые пятки и неприятно чешется в носу. Стэн пьёт третью чашку кофе за последние два часа — половина первого ночи, но Уингфилда всё ещё нет. Это начинает настораживать, ведь в ответ на вопросы "почему?" мужчина только отмахивается и устало валится на кровать.       Стэну кажется, что что-то ужасное грядёт непрошенной бурей, но пока не может разобрать — что.       — Я дома, — сливается с хлопком входной двери голос Ксено. Стэн выходит в прихожую и опирается плечом на косяк. — Ты не спишь?       — Тебя жду.       — Ложись без меня, Стэн, ты же видишь, как поздно я возвращаюсь.       Ксено скидывает обувь и вешает плащ на крючок. Стэн провожает его движения взглядом, и Уингфилд подходит ближе, чтобы поцеловать приветственно Снайдера в щёку.       — У тебя сроки? Проекты? Новые исследования? — начинает перечислять он, силясь понять причину столь позднего возвращения. — Что-то не так?       — Всё нормально, — улыбается краешком губ Ксено и проходит мимо Стэна в комнату. — Я в душ.       — Почему ты не отвечаешь?       Стэн хватает Ксено за запястье несильно, но мужчина не поворачивается на него лицом.       — Всё в порядке, Стэн.       Уингфилд выдёргивает руку из захвата и выходит из комнаты, оставляя Снайдера наедине с собой и своими грызущими мыслями. Ничего не в порядке, и Ксено, почему-то, не может признать. Даже не может посмотреть в глаза — боится, что таким образом не сможет солгать.       Падение Стэна становится отчётливее, когда хватка удерживающей его над обрывом ладони ослабевает.       Когда Ксено возвращается из душа, Стэн уже лежит в кровати, отвернувшись к стене — не спит, но и не хочет пытаться больше разговаривать, ему тяжело слышать ложь и натыкаться на камень, когда Ксено отвечает ему. Уингфилд осторожно укладывается рядом, двигается ближе к нему, не касается, не обнимает, но Снайдер чувствует тепло ладони мужчины, зависшей в воздухе где-то рядом с его лопаткой. А потом учёный ворочается, и спиной Стэн ощущает прохладу — кажется, в этой комнате поселился не только сквозняк.       Первое, что чувствует Стэн, когда знакомится с мальчишкой его возраста — соседским ребёнком, чьего отца знает вся их деревня, — поцелуи солнечных лучей по щекам. Мисс Снайдер тащит маленького Стэна к домику, недалеко от их, знакомиться с переехавшей семьёй и угощать её фирменным грушевым пирогом.       — Говорят, они переехали в нашу глушь из Централа, — рассказывает воодушевлённо женщина. Стэн поднимает на мать взгляд и не понимает ещё, что за Централ такой, и почему их деревня — глушь. Ему три, и он только начинает познавать этот мир. — У них сын твоего возраста, — улыбается она Стэну.       — Зачем они приехали? У них нет своего дома там?       — Нет, дорогой, — смеётся мягко мисс Снайдер. — Просто мистер Уингфилд решил, что хочет для семьи тихой жизни на природе, вдали от городской суеты.       Стэн кивает, и женщина треплет его по волосам, напевает что-то тихо себе под нос по пути к новым соседям.       — Это Ксено, — знакомит миссис Уингфилд сына с гостями, и мальчишка — светловолосый, темноглазый, высовывает лицо из-за маминой юбки в пол, сжимает в маленьком кулачке ткань и смотрит на Стэна, прямо в глаза. Не оценивает, не пытается запомнить его черты лица, просто пробирается взглядом до самой души. — Не обращайте внимания на его агрессивный взгляд, он всегда пугается незнакомцев, — хихикает она и пропускает гостей в дом.       Стэну не кажется, что у Ксено агрессивный взгляд, наоборот — тёплый и добрый, в этой черноте нет ни капли негатива, только забота и интерес.       — Меня зовут Стэн, — протягивает мальчик ладошку.       Кожа Ксено оказывается такой же тёплой, как и взгляд, и Стэн теперь ассоциирует его с летом, с приятным солнечным днём, когда не стоит духота и не припекает макушку, а только едва кусает по лицу приятным-комфортным.       — Давай дружить, — улыбается радостно Стэн.       Снайдер просто не хочет потерять это тепло, хочет греться в лучах солнца до скончания веков.       Стэн возвращается в Центральную библиотеку — не ради информации о городах. Надо побольше найти информации о самом философском камне, о его возможностях и, если получится, отыскать какие-то записи о попытках его создать. С чего начинать — не ясно, а книг с названиями "как создать философский камень" на полках, к сожалению, не наблюдается.       Снова бросает взгляд на большую карту страны в углу помещения, замечает чуть выделяющиеся буквы — так и не подумал нормально, что они могут означать. Вздыхает и отходит к совершенно другим стеллажам. Не важно, что такое этот философский камень, если не знаешь, кому и для чего необходим.       Набирает несколько книг истории государства, запрашивает документы о правителях и главах армии со времён Ривиера, снова занимает стол в отдалении, прямо под картой, которая так призывно наблюдает за ним со стены.       Какие-то имена повторяются, какие-то Стэн даже слышал и раньше — выдающиеся личности всегда на слуху, — где-то прикреплены фотографии людей, но на большей части документов их нет. Перед глазами плывёт и буквы прекращают быть читаемыми, Стэн переводит взгляд на часы — снова провёл здесь больше пяти часов? И ничего не нарыл.       Открывает последний документ, пробегает взглядом, не вчитывается, но выцепляет нужное — не зря. Информация разнится с уже прочитанным ранее, и Стэн снова открывает предыдущие страницы.       Генерал Хаулл, генералы Леснер и Сагс... фамилии разные, но политика правления одна — никаких изменений, всё под копирку. Словно один человек. Стэн, конечно, не особо разбирается, но не должно быть всё настолько одинаково.       Листает книги, выписывает упоминания этих людей в истории, сравнивает с отчётами и документами, и находит несколько странностей в них — фотографий нет, но, кажется, если запросить именно информацию о личностях, а не их достижениях, есть шанс выяснить больше.       — Мне нужны досье на генералов Хаулла, Леснера и Сагса, — просит он девушку-библиотекаря на администрации. — Государственный алхимик Стэнли Снайдер.       — Простите, но у Вас нет доступа к этим данным, — извиняющимся тоном отказывает она, поправляя съехавшие очки.       В яблочко, — думает Стэн. Кивает и удаляется к своему столу.       Очевидно, с этими людьми что-то не так. Но, информацию он получить не может, и это разочаровывает. Пробираться в хранилище после закрытия? Слишком рискованно, да и Ксено явно увяжется с ним.       Хах, кажется, его точно отправят под трибунал, но он должен знать.       В одиннадцать закрывается библиотека, по залу погасает свет, и тишина наполняет пыльные стеллажи. Мир замирает и перестаёт жить, и Стэн выбирается из своего укрытия — основы алхимии, изученные им благодаря Ксено по юности, не пропадают зря.       Мужчина прислушивается, присматривается к темноте — только через окна виден тухлый свет луны. Никого. Забирает с ближайшего стола свечу, но не зажигает, мало ли, заметно с улицы. Наощупь пробирается к администрации, но дверь к хранилищу заперта. Пользоваться алхимией опасно — следы трансмутации будут видны, да и вспышки при преобразовании может заметить случайный прохожий. Роется по ящикам, но понимает, что глупо, скорее всего ключи у ответственного или их вообще относят в штаб.       Стэн вздыхает — господи, ну и дурак же он. Попёрся без плана, но с инициативой и глупым желанием доказать себе свой авантюризм, и для чего? А если тут вообще охрана проверяет помещения? На кой чёрт ему так сдалось узнать... можно же было поспрашивать полковника Ишигами, он бы что-нибудь, да рассказал. Мужчина вообще кладезь полезной и бесполезной информации, как эта наводка на библиотеку и историю страны. Может, тот его друг тоже что-то знал и мог рассказать полковнику за стаканчиком бренди, и Ишигами по доброте душевной поделился бы со Снайдером этой информацией? Можно тоже за каким-нибудь скотчем или бурбоном, почему нет.       Но, нет, Снайдер же гений, остался после закрытия в библиотеке, где не может даже использовать алхимию — патовая ситуация, что делать с которой он пока не решил. Найти какую-нибудь иголку и попытаться вскрыть замок? Одна идея кажется абсурднее другой.       Бьётся головой о дверь в хранилище, но она поддаётся, на удивление, без проблем. Просто приоткрывается с щелчком замка — словно кто то хочет, чтобы Стэн зашёл. И это сомнительное, это не обнадёживающее, но Снайдер не может себе позволить не воспользоваться возможностью. Главное не нарваться на охрану или военных, кто наравне или выше по званию, с остальным он разберётся без проблем.       Хранилище мало чем отличается от основного зала: просторное, те же книжные полки, забитые рукописями, пара письменных столов, но есть ящики, в которых хранятся досье, и нет окон. Тут сухой воздух и больше пыли, что начинает чесаться где-то в носу, и Стэн едва ли сдерживает чихание, зажигая свечу.       Он находит нужные документы достаточно быстро, раскладывает на одном из столов — у него всего семь часов, чтобы разобраться в них.       — Ты слышал что-нибудь о переселении души? — спрашивает как-то ночью Ксено. Стэн лежит на его груди разморённый, выводит какие-то линии кончиком пальца на его коже.       — Нет. А что?       — Меня просто недавно заинтересовала эта тема, так что я решил поискать литературу на этот счёт.       — Нашёл что-то интересное? — Стэн перекладывает голову мужчине на плечо, утыкается лбом в щёку.       — Можно и так сказать. Кто-то однажды сумел прикрепить душу к доспехам, и этот человек жил дальше, хоть и был лишён, к примеру, сна или возможности чувствовать касания.       — А зачем кто-то прикреплял душу, да ещё и к металлу?       — Полагаю, причина выбора основывалась на содержании железа в крови, которое стало медиатором между печатью и доспехом.       — Кровь?       — Было мало информации, но я понял, что кто-то пытался спасти жизнь дорогому человеку. При человеческой трансмутации.       Стэн молчит — помнит про табу. Алхимикам запрещается создавать золото, а также людей. И, если про первое, очевидно, чтобы не нарушать экономику страны, то второе негласное — вопросы этики и возможностей. Точнее, это просто невозможно — трансмутация человека рождает гомункулов. Но об этом Стэн и сам узнал только недавно и от Ксено.       — Они выжили? — спрашивает он. Потому что знает про равноценный обмен.       Ксено смотрит на него "ты прикалываешься надо мной?" взглядом. Стэн осознаёт глупость своего вопроса — если один прикрепил душу другого к доспехам, значит ответ очевиден.       — Ладно, тупанул, признаю. Но что стало с человеком без тела?       — Без понятия. Меня больше интересовал вопрос прикрепления души к неживому объекту. Причём, успешного, я могу сказать.       — Только не говори, что хочешь попробовать, — кривится Снайдер. Ксено фыркает и слегка шлёпает его по лбу.       — Нет, конечно. Просто, немного не понимаю... — Стэну хочется поиронизировать, но он молчит. — Разве нельзя было прикрепить душу к телу, которое они создали?       — Ты же сам говорил, что гомункулы принимают форму человека, когда их кормят красными камнями. Полагаю, их просто не было. А прикреплять душу к какому-то месиву из плоти с костями... Сомнительно, не думаешь?       — Тоже верно. Кстати, такой момент не менее интересен — если алхимики не выращивают гомункулов на камнях, то кто? Потому что я знаю только о слухах, что их создают люди и бросают на произвол судьбы эти безобразные тела, посчитав за ошибку.       — Может, они со временем растут? Ну, сами.       Ксено задумывается, начинает невольно перебирать пальцами волосы Снайдера.       — К сожалению, слишком мало информации, я даже не могу предположить. Это требует тщательного изучения, но у нас нет возможностей — если только создавать самим себе условия для исследований. Но этим я заниматься не готов.       Стэн рад это слышать — Ксено ради науки всё же не пойдёт на любые жертвы, не вознесёт себя на алтарь. Обнимает мужчину поперёк живота льнёт ближе, наслаждается чужим теплом.       — Кстати, — вспоминает Стэн изначальный их разговор. — А тот человек, чью душу прикрепили... я вот думаю, а что с его телом?       — Было потеряно.       — Как?       Ксено пожимает плечами.       — Видимо, последствие человеческой трансмутации. Человек, который прикреплял душу к доспеху, отдал руку в равноценном обмене.       — Рука на душу? Равноценно по-твоему?       — Полагаю, там было что-то более... не знаю, глубокое? Просто в отчётах есть информация только об этом, так что не могу утверждать.       — То есть, не только физическое.       — Вероятно. Кстати, я думал о том, можно ли просто вытащить душу из тела и переселить в другое или в предмет. Но это также остаётся человеческой трансмутацией, что запрещено. Так что, найдутся те, кто размышляет в том же направлении, что и я, и уже проводили такие эксперименты. Просто подпольно.       — Но ты подпольно не собираешься что-то изучать?       — Я мог бы, если это ради науки, но... — Стэн слегка напрягается, и Ксено замечает это и мягко поглаживает по плечам. — Но я не собираюсь делать этого. Я не против изучить материалы, которые уже есть, но не влезать самостоятельно.       — Боишься нарушать закон? — хмыкает Снайдер.       — Пф, плевать на закон. Ты мне не простишь, если наше обещание будет нарушено.       Не становиться ужасными взрослыми — Снайдер усмехается сам себе. Разве они уже не стали такими?       Кажется, Стэну не стоило влезать во всю эту эпопею с философским камнем и армией. Он всё ещё не совсем понимает, прав ли в своих выводах, но, вероятно, главнокомандующий, которому подчиняются не только военные, но и правительство, не совсем человек или просто душа, путешествующая по телам. Это объясняет сходство в правлении со времён основания Аместриса, а также то, что все эти люди уходили с поста, передавая власть новой личности, и больше их никто никогда не видел. Стэн боится, что продолжая своё расследование, он случайно узнает что-то ещё более пугающее, чем уже.       Одно ему не ясно от слова совсем — зачем кому-то это нужно? Чего этот человек добивается. И можно ли его считать человеком вообще, если, возможно, это только душа. Как тот, о ком рассказывал Ксено — пустой доспех, умеющий двигаться. Точно ли это существо можно назвать человеком? Какие доказательства его жизни? Наличие разума? Гомункулы тоже умеют мыслить, они даже похожи на людей, но всё равно их не считают таковыми. Человек — это тело из плоти и крови и душа. Но душа — совокупность характера, чувств и воспоминаний, она нематериальна, а значит, недоказуема. Что же такое по сути своей человек?       У Снайдера кружится голова от вопросов и мыслей, он не справляется сам, но просвещать во всё это дело Ксено опасно, Стэн не может позволить так рисковать.       — Да уж, — раздаётся приглушённо голос где-то за спиной, и Снайдер оборачивается резко, замечает в дверях фигуру во всём чёрном и маской, скрывающей нижнюю часть лица. — Так и думал, что надо было сжечь эту библиотеку.       Стэн молчит, когда парень проходит ближе, замечает татуировку уробороса в районе сердца.       — Гомункул? — удивлённо шепчет он. Неужто.       — Ты много узнал, это опасно.       — Как ты сюда попал? По периметру должна быть охрана.       — Возможно, из-за тебя им пришлось умереть.       Гомункул говорит слишком спокойно и слишком едко, и Стэн невольно ёжится от ледяного тона, не выражающего ничего, кроме насмешки. А ещё его напрягают слова парня напротив — он убил охрану, чтобы добраться и до него?       — Ты умный мальчик, мне даже немного жаль, — хмыкает существо и выставляет перед собой ладонь — пальцы мгновенно заостряются, обретая странную форму клинков.       Стэн не успевает среагировать, когда его бок пронзает болью, и лезвия гомункула остаются в его теле. Мужчина шипит, но рана не смертельна, и он всё ещё может мыслить и двигаться, это не может не радовать. Благо, он даже сейчас не снимает перчатки, на которых вышиты его алхимические круги — хлопает в ладоши, и вода в его крови из разодранного бока кристаллизируется, превращаясь в бордовое копьё, направленное ровно в грудь гомункула. Тот падает, и клинки на его пальцах возвращаются в прежнюю форму, Стэн хватается за бок, опирается на стол другой рукой.       Извини, — думает, бросает взгляд на упавший безвольным грузом труп. — Меня дома ждут.       Тело гомункула неподвижно, и Снайдеру надо быстрее бежать, мало ли — он тут не один. Выползает из библиотеки, бросает извиняющийся взгляд на лежащих на земле охранников, и скрывается во тьме переулка. Господи, ему нужно поговорить с Ксено, но он не уверен, не нападут ли теперь на них обоих, да и жив ли Уингфилд, если гомункулы знают об их расследовании.       — Стэн? — слышит он знакомый голос. Из-за угла выходит Рэй, подбегает сразу же, пытаясь помочь подняться. — Что с тобой?       — Всё нормально, — дышит с помехами Снайдер в ответ. — Ты что тут делаешь?       — Живу недалеко, — пожимает плечами товарищ.       — Можно зайти к тебе? Мне нужно перевязать рану.       Рэй кивает, указывает пальцем путь. Стэн ковыляет впереди, не позволяет мужчине помогать — сам справится, не страшно, не критично, всего лишь рваный бок. Надо понять, что теперь делать и как обезопасить Ксено. Переехать? Сбежать подальше и спрятаться в какой-то глуши, чтобы никто не нашёл? Интересно, по той же ли причине отец Ксено перевёз семью в их деревню на отшибе страны?       Стэн слышит щелчок — с таким звуком снимают предохранитель с оружия. Останавливается, приваливаясь к стене здания, оборачивается через плечо — Рэй с улыбкой направляет на него пистолет.       — Ты не Рэй, — выдыхает уверенно он.       — С чего ты взял?       — Он бы не поднял на друга оружие. Да и... у Рэя веснушки на лице.       Рэй расплывается в едкой ухмылке, и по лицу алыми вспышками рисуются те самые веснушки, как на заказ.       — Проморгал, — хихикает существо — ещё один гомункул?       — Не проморгал, просто я солгал, — выпрямляется Стэн. Не-Рэй изгибает бровь в недоумении.       Так странно смотреть в лицо товарища — такое знакомое, привычное, но понимать, что это не он. Сколько в мире таких существ, что принимают форму других людей ради собственной выгоды? Стэн не знает, но постарается выяснить, как только расправится с этим. Только он пока не уверен, как. Пользоваться своей же кровью и дальше небезопасно, но других источников жидкости не наблюдается — только жертвовать молекулами воды из воздуха, превращая их в пар. Это не убьёт, но даст немного времени на побег. Надо лишь подгадать время, чтобы произвести трансмутацию, ведь дуло пистолета не-Рэй всё ещё направляет на него.       — Не стоило тебе лезть, — сетует иронично не-Рэй. — Сам умрёшь, да и твой алхимик этот, как его, — стучит пальцем себе по виску, будто вспоминая, — Ксено пострадает.       Для Стэна это спусковой крючок — не раздумывая, хлопает в ладоши и воздух вокруг осушается, а по стенам играется пар. Снайдер пробивается сквозь густое белое, пытается выбраться из переулка и ловушки, которую создал сам.       Пар расступается, и силуэт перед глазами обретает такие дорогие сердцу черты лица — этот подонок принял облик Ксено. Стэн замирает, пялится глупо, как безумный оскал расползается по родным губам.       — Люди — жалкие существа, так легко поддающиеся эмоциям.       И выстрел разбивает тишину города. Стэн оседает на асфальт, на армейском камзоле разливается алое пятно.       — Алхимия удивительна! — восхищённо шепчет Стэн, когда Ксено трансмутирует из песка стеклянные фигурки.       — Скажи! — улыбается в ответ мальчишка. — Столько возможностей, я так хочу познать их все!       — А это не опасно?       — Если всё делать правильно и придерживаться закона равноценного обмена — возможно всё.       Им шесть, и они не знают об алхимии многого — Стэн лишь наблюдает, как Ксено начинает познавать основы. Но он верит, что друг сможет добиться всего, чего пожелает, и он решает в этот момент — помогать и не становиться помехой для этого гения.       — Что такое равноценный обмен?       — Основа алхимии! — хватает Стэна за запястья Ксено, уверенно смотрит в глаза. — Чтобы что-то получить, необходимо отдать нечто эквивалентное. Невозможно создать из одного вещества совершенно от него отличное, условно, из камня не получится цветок, или камень бóльшей массы. Это принцип мироздания!       Ксено отходит и поднимает с песка фигурку.       — Это только начало, — шепчет мальчишка, разглядывая прозрачную лошадку на своей ладони. — Нас ждёт целый мир!       Ксено оборачивается на Стэна и улыбается ярче солнца, Снайдер жмурится — слишком красиво и тепло.       — Нас? — переспрашивает неловко.       — Конечно! — не сомневается в своих желаниях Ксено. — Мы всегда будем вместе, будем учиться новому! Ты и я, и весь мир открыт для нас. Согласен?       Стэн не то, что согласен — для него это исполнившаяся мечта. Кивает и набрасывается на друга с объятиями, валятся вместе на песок и смеются заливисто громко. Стеклянная фигурка выпадает из ладони Уингфилда, бьётся о камень и снова рассыпается песком, из которого была создана.       — Прости, Ксено, — шепчет Снайдер в предрассветное небо — кажется, Ксено попрощаться первыми лучами восходящего солнца пришёл. — Дальше ты пойдёшь без меня.       Наутро патрулирующие окрестности констебли найдут в переулке мужчину двадцати четырёх лет с пулевым ранением в грудь. Им окажется государственный алхимик.       Он будет сжимать в ладони чёрно-белую фотографию, которая окрасится под солнечным в кровавый — на ней запечатлены двое парней. Светловолосые, счастливые, улыбаются — один, что пониже, смотрит в камеру и показывает пальцами знак мира, а другой, с идеальной выправкой, с ровной спиной, и глаза прикованы только к стоящему рядом.       На надгробном камне будет значиться имя Стэнли Снайдера.