проводи меня в бесконечное заново

любое существо, чем бы оно ни было —

минералом, растением, животным или человеком, —

может стать философским камнем.

тайна философского камня раскрывается в виде

совершенного существа, окруженного потоками энергий

и наделенного искусством преобразовывать все, чего касается:

в минеральном царстве философский камень

будет преобразовывать свинец в золото;

растительном царстве он ускорит производство эликсиров;

на человеческом плане он станет тем светлым существом,

которое одним лишь своим присутствием

способно открыть сердца людей,

ищущих свою вершину.

      Он не плачет на похоронах, но слышит тихие всхлипы где-то сбоку — Рэй, Уингфилд знает мужчину немного, смаргивает подкатывающую влагу, отдаёт честь дрожащими пальцами. Ксено не знает, насколько они со Стэном были близки, чтобы мужчина едва сдерживал сейчас эмоции, и также не понимает, почему не может заплакать сам. Ему пусто — он здесь, на земле, греет лицо под палящим солнцем, щурится от насмехающегося своей яркостью неба, а Стэн лежит где-то там, под ногами, внизу. Наверное, ему холодно и одиноко — а Снайдер никогда не любил темноту.       Не задувай свечу, всегда просил. Мне кажется, что тени заберут меня за собой в неизвестность, они тянут свои маленькие ручонки ко мне, и я не хочу, чтобы они добрались.       И Ксено никогда не оставлял Стэна во тьме. Ложился рядом, обнимал, скрывая от всех сущностей, сам обращался самой ужасной, но не позволял добраться до мужчины.       Сейчас он в упадке, но только не внешне — он всё ещё не проронил ни слезинки на остывший мрамор надгробия. Смотрит лишь на высеченные годы жизни и родное имя, понимает, что не протянет так и дня. Ксено боялся, что Стэн не вернётся с Ишвара, но даже не полагал, что спокойный Централ может его подвести.       Некстати вспоминается желание Стэна использовать алхимию после смерти матери, и, не задумываясь, Ксено собирает мысленно формулу трансмутации человека, хоть и понимает — нельзя. Да только вот, в груди уже поглощает остатки разумности бездна, запреты стираются, законы переписываются, если никто не узнает — плевать. Уингфилд знает, что человеческая трансмутация опасна своей отдачей, он помнит о гомункулах, об истории мальчика в неживых доспехах, но с настоящей душой.       И ему плевать.       Стэн стóит нарушений запретов, ему нельзя оставаться во тьме одному.       Алхимиками, что идут на преступление, руководят гордость и глупая самоуверенность. Алхимиками, что идут на преступление, руководят научный интерес и маячащая на горизонте возможность. Алхимиками, что идут на преступление, руководят отчаяние и любовь.       И Ксено нарушает обещание из детства — он отвратительный взрослый. Он всегда таким был.       — Преобразование человека? — оборачивается горбатый мужчина на Ксено через плечо. — Зачем Вам эта информация?       — Меня переводят в отдел изучений Философского камня, — словно не врёт, отвечает Уингфилд. — Вы новый сотрудник, так?       — Да, но информации о Вашем переводе мне не дали...       — Я, как вышестоящий по званию, говорю, — кажется, ему прямая дорога в ад. Если таковой имеется, конечно. — Без вопросов, мне нужна подпись и бланк перевода.       — Извините, — мужчина судорожно протирает очки тряпочкой, не смотрит ни на Ксено, ни на бумаги, что он отдаёт. — Мне нужно разрешение от бригадного генерала...       Ксено закатывает глаза и выдыхает — он проиграл. Он думает, что ему больше возможностей, чем Стэну, узнать об исследованиях армии, ведь они лишь инструмент. Но не получается даже через так удачно сменившему пост секретарю — глупые правила, глупые законы, глупые люди, которые служат, сами не понимая кому.       Он разворачивается и уходит, бумаги о переводе оставляет забытыми на столе — плевать, если его теперь уволят, плевать, если начнут допрос. Ксено не выдаст — он живёт ради науки, он живёт и умрёт ради семьи. Он хочет истины для их мира, знает, что любая правда требует определённых жертв.       И готов возложить себя на алтарь.       Стэн не должен знать — он попытается остановить. Снайдер не сможет сидеть сложа руки, когда Ксено первым под пули лезет, он навредит себе, и оба падут под тяжестью несправедливости, что таит их мир. Невозможно получить что-то, не принеся жертву, и Ксено чувствует, что он готов. Ради себя, ради Стэна — он защитит то, что в сердце тлеет агонией, не тухнет последними искрами с подоспевшим дождём.       Возвращается домой позже обычного — он пытается найти что-то, за что зацепиться в последний зов. Стэну лгать непривычно и мерзко, и Ксено обещает — скоро закончится их затянувшаяся осень, он скоро найдёт материалы и вернётся собой. Но Стэн ускользает от него песком меж пальцев, они оба хранят секреты, которых не могут произнести вслух.       Не потому, что не доверяют, не потому, что помощь им не нужна — оба просто переживают, что война на гражданке коснётся самых дорогих.       — Мистер Уингфилд, — окликает тот мужчина из секретариата в очках. — Мистер Уингфилд!       Ксено останавливается, выдыхает — слишком быстро по его душу пришли. Не успел попрощаться, не успел сказать главное, но больше ему не позволят страдать.       — Извините, пожалуйста! — отдышка мужчины не позволяет себя долго ждать. — Вот — это подпись и печать начальства, Ваш перевод подтверждён.       Ксено принимает бумаги, смотрит глупо на государственную печать двуглавого льва в нижнем углу.       — Извините за недопонимание, Вы сами знаете — новеньким нельзя вольничать, вот мне и пришлось...       — Благодарю, — принимает Ксено с натянутой удивлённой улыбкой новое удостоверение. — Вы работали по закону.       Но вопрос остаётся — Уингфилд не подавал официальных запросов, он действовал на авось. С чего вдруг начальство, так рьяно отрицающее его заслуги, решило вдруг дать ему доступ к исследованиям, которых существовать не должно?       Дарёному коню в зубы не смотрят — Ксено отправляется в институт исследований, ему необходима информация о камне, ему следует поспешить.       Он остаётся последним на кладбище — армейские наигранные почести растворяются в закатном зареве уходящего дня. Ксено всё ещё не может выдавить эмоций, кроме как ненависти к поставленному спектаклю, в котором нет настоящих сожалений — только, может быть, от Рэя, — и Уингфилд не уверен, как ему стоит относиться к страданиям мужчины, которого он видит впервые, но который источает чувства, которые он не может выразить сам.       Шелест опавших листьев играется по слуху Ксено надменно, и мужчина не замечает компании в столь печальный вечер его скорби. В его мыслях лишь формулы преобразования, которое он не должен позволять себе произвести.       — Я предупреждал его, — Уингфилд резко поворачивается на разочарованный чужой голос рядом, прямо за его левым плечом. Мужчина — военный, судя по выправке и форме. Ксено не знает его, но взгляд до боли знаком.       Он молчит, пробегает глазами снова по надгробию — господи, Стэн, как тебе там одному в темноте, не кусает ли тебя ледяным? дотянулись до тебя тени тех маленьких рук? Не собирается обращать внимания на полковника, как он по звёздам на погонах успел рассмотреть. Это не его проблема, что кто-то также печален за недостаток присутствия Стэна где-то на периферии сознания и грёз — они оба не верили в Бога, но сейчас Ксено думает, что было бы славно, если Господь соизволит указать вернувшейся душе новый путь.       — Вы были ему дороги, — снова нарушает тишину военный. Ксено не смотрит на него, когда спрашивает очевидное.       — С чего Вы взяли?       — Он много рассказывал.       — А Вы...       — Его непосредственный начальник, — мужчина хмыкает, задерживая взгляд на надгробии. — Видимо, был. Теперь он по званию старше.       — Полковник Ишигами? — Догадывается Ксено. Он никогда не был глупым, особенно, когда военный одобрительно хмыкает. — Наслышан.       — Надеюсь, только хорошее.       Ксено не отвечает, Бьякуя, очевидно, не требует. Хлопает себя по карманам камзола, достаёт початую пачку сигарет, протягивает Уингфилду. И Ксено на секунду хочется принять, закурить, но пальцы фантомно ощущают ненавистную привычку Снайдера, и он отрицательно качает головой — Ишигами не настаивает, понимает, закуривает сам.       — Мне жаль, — голос полковника тонет в мягком ветерке, но Ксено всё равно слышит. Изгибает бровь в ожидании продолжения, но Бьякуя больше ничего не говорит, медленно курит, глядя на высеченные на мраморе годы жизни, прощается мысленно с подчинённым, Уингфилд не смеет нарушать их молчаливый диалог, понимает, что мужчина обращается не к нему. Ишигами тушит сигарету, наклонившись к траве, играется пальцем с пачкой — вздыхает и приседает у могилы, шепчет что-то слишком тихо и слишком лично Стэну, дарит никотиновую зависимость тому, кто никогда больше не сможет вдохнуть этот яд. — Ещё один ушёл, прямо как и ты... — улавливает Ксено краем уха откровение, когда Бьякуя растворяется с дымом под зашедшей луной. — Не забывай его, — оборачивается ненадолго на периферии горизонта. — Ему будет тут одиноко.       Ксено не слышит, ветер уносит чужие слова.       — Я обещал, что всегда тебя спасу, — зло выдыхает Уингфилд — не на Стэна, на себя. — И надеюсь, что ты меня простишь, ведь я не могу не попытаться.       В доме больше не пахнет никотином.       От этого невыносимо, как ранее было с ним.       Ксено дочерчивает последнюю линию на каменном полу хижины на окраине, которую снял лишь для своего греха — отряхивает руки от мела, оглядывает творение скептично, он не чувствует страха, но боль. Ровный круг, олицетворяющий цикличное перетекание из одной формы в другую, служит катализатором для трансмутации. Символы — Сера и Меркурий, — начало постоянное и начало летучее, женское и мужское, основа, материя, составляющая мироздание. Прямые линии, соединяющиеся в тетрасомате элементов — вода, земля, огонь и воздух. Всё идеально, всё верно.       — Готово, — отчеканивает знамение себе самому.       Посреди алхимического круга смешаны элементы — тридцать пять литров воды, двадцать килограммов углерода, четыре литра аммиака, полтора килограмма оксида кальция, восемьсот грамм фосфора, двести пятьдесят килограмм соли, селитры сто грамм, восемьдесят грамм серы, семь с половиной грамм фтора, пять грамм железа и три грамма кремния, плюс ещё пятнадцать элементов, что составляют тело среднестатистического взрослого человека. Ксено падает на колени, снова проверяет круг преобразования взглядом мертвеца. Он должен, он знает больше, чем другие, он — готов.       Красные камни лежат чуть поодаль, ими ему ещё кормить тело гомункула, что он пытается создать. Душу — на что можно обменять душу? Ксено знает, что невозможно создать то, о чём представлений нет. Записать воспоминания нужно, ведь, они с детства вместе росли — Ксено знает Стэна как облупленного, они хранят секреты лишь для них двоих.       Он сможет его вернуть, сможет — кукла с воспоминаниями, конечно, не полноценный человек. Но Уингфилду лишь недавно дали доступ к исследованиям настоящего камня, ему просто нужно время, чтобы обратить смерть вспять.       Последний раз строит в своей голове карту к преобразованию человека — выдыхает, и время пришло. Окропляет круг преобразования своей кровью, обещает отдать за чужую жизнь всего себя. Прикладывает ладони к начерченному, вспоминает настоящую улыбку Стэна — то, за что держится столько лет.       Первые мгновения трансмутация истинна — голубое свечение и нет намёков, в которых что-то не так. Но спустя пару секунд освещение сменяется фиолетово-чёрным, под ногами расплывается слепой глаз. Ксено в его центре, но он хочет сбежать — маленькие ручки, что так пугают Стэна ночами без света, обвивают своими ледяными пальцами за ноги, не дают сделать шаг.       Голова разрывается от новых знаний, перед глазами вспышки воспоминаний: здесь отец, тут их родная деревня, Конем, вот взгляд цепляется за пролетающий мимо него кадр — Стэн.       Солнце мягко кусает веки, прорывается под, озаряет новым днём. Ксено жмурится, накрывается одеялом, прячется от назойливого света во тьме уплывающего из сознания сна. В очередной раз думает, что стоит изменить занавески в комнате, чтобы больше не мучиться от полуночных исследований, нарушаемых наступающим ярким утром.       — Спи, — ухо опаляет чужим дыханием, рука прижимает ближе к себе.       Ксено улыбается — Стэн прижимается со спины, играется пальцами с мягкой кожей на животе. Расслабляется в чужом тепле, не пытается дальше спать, как его наставляют, только играется ладонями по прижатой к нему руке Снайдера.       — Уингфилд, — бубнит сонно Стэн, и тепло, подаренное им, исчезает — парень шебуршит одеялом и отворачивается. — Сам не спишь, так и другим не мешай.       — Я молчал, — Ксено не собирается терять касания в пространстве кровати, оборачивается и сам уже обнимает.       Стэн что-то бормочет в подушку, когда Ксено целует невесомо его шею чуть скрытую отросшими волосами — знает, как Снайдер реагирует на него.       — Что-что ты сказал? — смеётся Уингфилд на чужой бубнёж.       — Я сказал... — скрежет поломанной пластинки бьёт по ушам обречённостью. Ксено резко подскакивает на кровати, сжимает виски меж пальцев. Скрежет затихает.       — Я не... что?       И снова шелест, снова писк — хочется перестать слушать без возможности услышать. Тепло ладони чувствуется на плече Уингфилда, и он поворачивает голову — не видит лицо говорящего, не понимает, кто перед ним. Пытается приглядеться, но перед глазами плывёт, словно человек не хочет быть узнанным, не хочет, чтобы его помнили. Только абстрактный силуэт со светлыми волосами, со спадающей на лоб чёлкой — Ксено, вероятно, кричит.       — Мама...       — Стэн, она...       — Заткнись, Ксено, — рычит мальчик, отворачивается, скрывает в маленькой ладошке свою боль.       Уингфилд замолкает — садится рядом, прижимается своим плечом к чужому, пробирается в покалеченную душу своим теплом. Они вдвоём, на кладбище на холме, перед глазами холодный камень с годами жизни, и Ксено не может разобрать выгравированное имя. Оборачивается на тихие всхлипы — светлые волосы мальчика отбрасывают тень.       Он что-то говорит, но Ксено не может разобрать слов.       — У тебя есть я, — шепчет он неуверенно.       Ответом служит шелест листвы и пустое лицо.       — Это новый мир для нас! — улыбается Уингфилд ярко. Только вот, кому он это говорит.       На вокзале Конема немноголюдно, лишь несколько мужчин с местной фермы и женщина с почтового отделения разбросаны по длинной платформе, никто не обращает внимания на парня, собравшего вещи в Централ.       Мать целует его в обе щёки, бабуля наставляет правильно питаться и заботиться о себе. Ксено кажется, что не хватает чего-то, оборачивается по сторонам ища, пока контролёр не знаменует отбытие состава в новую жизнь.       Садится на жёсткое сидение в вагоне, машет родным рукой. Улыбается натянуто-вежливо, смотрит на место напротив — фантомом тянется боль.       Ему снится безоблачное небо над родной деревушкой, ему снится дом на холме. Пряный запах специй играется на слизистой носа, по ушам трещит беззаботный смех. Мама зовёт к ужину, Ксено прощается с соседской девушкой — Лили, — кивает мальчишке рядом, которого знает она, но не он. Бежит по тропинке к кирпичному домику, спотыкается, но удерживает равновесие, смеётся со своей глупости сам.       Мама встречает объятиями и звонким голосом, обещая после первого блюда любимый пирог. Ксено кивает и бежит в ванную, бабуля бурчит негодованием на его спешку, но улыбается, что-то спрашивает про соседского мальчика, но Уингфилд не знает, о ком она говорит.       За столом сидят трое, но Ксено кажется, что кто-то четвёртый занял место отца. Пилит взглядом место напротив, видит белый силуэт с широкой улыбкой, но без лица.       — Кто ты?       Мама с бабушкой словно не слышат голос ребёнка, продолжают спокойно разрезать в своих тарелках стейк. Ксено не спускает глаз со стула, на котором восседает нечто, которое поглощает не только еду.       — Я спрашиваю, — повторяет громче. — Ты кто?       Существо тянется в оскале шире, откладывает с тихим стуком вилку, сцепляет пальцы в замок. Ксено не видит его глаз — их нет, — но чувствует на себе взгляд.       Это одно из его воспоминаний, в котором теряется реальность, которое переписывается прямо здесь и сейчас — мама роняет стакан воды и стекло бьётся о деревянный пол, бабуля резко двигается на стуле, спрашивает, не поранилась ли она, Ксено помнит, он тогда испугался, но сейчас его привлекает совсем не прошлое, в котором кто-то должен беспокойно кричать. Существо не перестаёт улыбаться, пока фоном трещит возня. Уингфилд не отводит взгляд, словно это что-то значит, на плече мельком тает чужое тепло.       Моргает — кухни больше нет. Только режет сознание белизной пространства, где он напротив создания с улыбкой, где захлопываются за спиной Врата.       — Привет, — голос покорёженный, звонкий, словно не по ушам, а сразу звучит в голове.       Ксено не хочет отворачиваться, не хочет терять из виду призрака, но над учёными всегда берёт верх интерес.       — Что это за место? — тут ничего нет. — И снова, кто ты?       Существо хмыкает весело:       — Я — всё.       Тянет руку в пространство, обводит пустоту.       — И я — одно. Я то, что вы называете Богом, я то, что зовёте Истиной. Вселенной и Миром, — Оно указывает тонким пальцем на Уингфилда. — А ещё, я — это ты.       Что-то скрипит с невообразимым шумом, Ксено закрывает ладонями уши — зря. За ним открываются Врата, вопреки желанию затягивают внутрь, окутывают тело, руки и ноги лапками маленькими, но сильными, Ксено вырывается, кричит, пытается убежать.       — Ну-ну, — смеётся Существо. — Разве ты не этого хотел?        Поток информации вливается в мозг напрямую, в голове не хватает места для знаний, которые пытаются запихнуть. Картинки жизни сменяются мимолётным, Ксено не успевает ухватить хоть одну. Впереди силуэт яркий, до боли знакомый — человеческая фигура, которую он стремился создать. Уингфилд прорывается, отталкивает чёрные лапы на пути к цели, тянет руку — кончики пальцев едва успевают достать.       Мгновение — он снова перед улыбающимся Существом.       — Там было то, что мне нужно! — выругивается Уингфилд, оборачивается и подходит к закрытым Вратам. — Правда о трансмутации человека! Истина... я не успел, покажи ещё раз.       — Прости, — пожимает плечами Существо. — Это всё, что я могу дать тебе за твою входную плату.       — Плату?       Уингфилд сгибается пополам от боли — голову раздирают надвое, пытаются проникнуть внутрь. Существо гадко смеётся, и это последнее, что доступно в этом месте Ксено.       Просыпаться тяжело. Веки с трудом поднимаются, зрение не фокусируется, слух отдалённо улавливает какой-то шум. Пытается привести себя в сидячее положение, да только вот тело словно онемело, не ощущается своим, но также и не является чужим.       — Мистер Уингфилд, — голос отдалённо знакомый, но Ксено не может разобрать, кто говорит. Он и не уверен, что обращаются именно к нему — в голове вакуум, никаких мыслей, которые могли бы инициализировать как личность именно его.       Взгляд проясняется долго, силуэты больше не сливаются в одно. Перед ним мужчина с обеспокоенным выражением, волосы светлые — седые? — лёгкая щетина от скул.       — Мистер Уингфилд? — снова мягко басит тот. — Господи, как знал...       — Что?       Собственный голос кажется чужеродным, отталкивающим, Ксено хрипит и откашливается, пытается прийти в себя. Перед глазами ещё маячат Врата и существо, называющее себя Истиной, и мужчина не уверен, вернулся ли он до конца. Собственная ладонь сейчас будто не принадлежит ему — протирает веки, давит, чтобы прийти, наконец, в себя. Человек напротив приобретает очертания, в глазах Уингфилда теплится узнавание, а печаль и обеспокоенность в чужих глазах намекает, что он что-то сделал не так.       — Эм, Вы...       — Надо уходить отсюда, — обрывает мужчина Ксено. — И избавиться от этого, — уже шепчет тише, оглядывается куда-то за спину, Уингфилд пытается уловить его взгляд. — Встать можешь?       — Я... где... я да.       Мужчина кивает, помогает подняться на ноги и не позволяет обернуться, где едва шевелится грех Ксено. Что-то тянет Уингфилда остаться, докопаться до истины, но его уводят настойчиво, шепчут, что не позволят пойти под трибунал.       — Стэн бы этого не одобрил, — бубнит мужчина, помогает Ксено двигаться вперёд.       Уингфилд кряхтит и едва ли переставляет ноги, в голове только абсолютный штиль. Словно ему не позволяют осмыслить происходящее, но мозг работает и обрабатывает остальную информацию идеально — осознание происходящего приходит незамедлительно, — воспоминания о том, кто он, есть. Только чего-то он не понимает, пытается собрать в кучу мысли, но они сбиваются и не позволяют выстроить цепочку, что-то ускользает, и он никак не может понять, что.       Оборачивается на двери дома, из которого вывел его мужчина, пытается зацепиться взглядом, состыковать недостающий пазл. Там, за деревянными стенами, осталось то, ради чего он вознёс всего себя на алтарь. Там издаёт последний хрип его Истина, там умирает его Боль.       Там то, кем он обещал не становиться, там его грех, указывающий на то, кем в итоге стал.       Ему снятся горы, где под обвалами не выживают животные, где по лесам слышится протяжный печальный хрип, и он погибает там, среди них.       Ксено выдыхает пыльный воздух Централа — он вернулся. Вокзал кишит новоприбывшими, возвращающимися домой. Ему каждый шаг доставляет печаль — не его место, не его обетованная земля. Он просто возвращается туда, к чему привык.       Квартира встречает тишиной и пустотой, и Ксено задыхается в этой затхлости. Перед глазами горит парафиновая лампа, с кухни тянут специи и жар — сейчас тьма и спертость. Что-то должно быть ещё, но Уингфилд привык списывать это на уставший рассудок.       С ним давно уже что-то не в порядке, но он старается не зацикливаться — он всё ещё здесь, всё ещё продолжает заниматься исследованиями и писать трактаты о вещах, которых не знает никто. Он далёк от кипящей жизни Централа, где каждый шорох докладывается, записывается в приговор. Занимается тихо-мирно исследованиями, работает одним из главных учёных в лаборатории, куда лишь мечтал попасть год назад.       Он продвинулся с того времени, получил ранг исследователя с доступом три. Ещё немного — окажется среди лучших учёных страны. Их исследования засекречены, но среди высших чинов армии знают о заслугах. Начальники, наставники Уингфилда, служат под покровительствами генерал-лейтенантов и генерал-майоров, у них доступ к тем знаниям, о которых Ксено лишь может воображать.       Ему не разрешается распространяться об исследованиях, иногда кажется, что их лаборатория в принципе не должна существовать. Но Ксено знает — несколько мгновений и он окажется выше тех учёных, которые строят из себя апогей истины, силу запредельных мечтаний, о коих твердят.       Ксено утаивает.       Молчит о путешествии во Врата.       Его грех, его изгнание, и способность к алхимии без круга для людей нова. В лаборатории он чертит круги, умещает свои формулы и знания, преобразовывает элементарные вещества. Дома, в тишине и безлюдье, играется с Истиной, обращая себя в энергетический путь.       Достаточно хлопнуть в ладони, чтобы заключить трансмутацию, разобрать мысленно структуру на составляющие, разложить и воссоздать снова — он сам и есть идеальная формула, в голове он чертит знаки и символы, руками активирует поток. Ксено о таком только читал ранее — та история мальчика с душой в доспехах, — кому он рассказывал о нём? — он мог становиться кругом преобразования без чертежа.       Ксено пытался выйти на него, хотел узнать больше о трансмутации человека и жизни в доспехах, о памяти, которую тот сохранял. Но эта история не возымела смысла — алхимик, что производил преобразование неизвестен, а сам мальчик снял доспехи и потерялся по городам. Единственное, что ему известно — родной город, Ризенбург. Охота — или научный интерес, — приводят мужчину с далёкого запада на самый восток страны. Там его встречают поля и горы, фермы, как в родном селе, бабуля не самая вежливая, да девушка едва ли младше его самого. Они не дают информации, только — были у нас мальчики соседские, тоже алхимики, но не возвращались оба, не знаем, где носит судьба. Только вкусный ужин и койко-место на ночь в том доме — вот, что он получил. Возвращаясь обратно на станцию утром, замечает на холме пепелище, возможно, там был чей-то дом. Ксено только хмыкает себе под нос и не расспрашивает больше местных, это не его дело, узнав о хозяевах, вряд ли что-то обретёт смысл.       В голове только попытки узнать больше о трансмутации человека — не создать химеру на основе, а с нуля построить каркас. Но Истина ему нашёптывает воспоминаниями — невозможно, мёртвых не вернуть назад. Душа имеет свою конечную точку, пока она связана с телом и разумом, её только можно вытащить из чужих лап. Ксено интересно выяснить сколько времени эта так называемая неизвестная Душа блуждает на грани, прячется во Вратах — это его новое научное исследование, которому мужчина собирается посвятить жизнь.       Истина — как назвало себя то странное существо, — является во снах Уингфилду и истерично смеётся, но сам алхимик не понимает, чем заслужил такой ответ.       Он помнит. Помнит то нечто, которое создал на окраине города, в домике, которые снял для опытов — неясное месиво, где торчат рёбра, колышутся в попытках вдохнуть воздух лёгкие, там все органы оголены. Не понимает, что собирался сделать, почему его воспоминания ограничиваются желанием, но не дают ответ. Только мужчина всплывает в мозгу спасительным кругом — он утягивает его из дома, шепчет и обещает, что всё хорошо. И проблема не в том, что он не знает его — в голове явно отражается имя полковника Ишигами, но Ксено... он не понимает, почему оно знакомо, Ксено не военный, а Бьякуя не алхимик, ответственный за лабораторию, куда закреплён Уингфилд.       Что-то навязчиво ускользает сквозь пальцы, но Ксено не может понять ч- кто.       Следующая его конечная в отпускном путешествии — империя Син. Он сминает клочок бумаги, с написанными от руки датой и временем отправления, меж пальцев, вчитывается внимательно в дату отправления каравана, ведь, чтобы путешествовать легально и с наибольшим комфортом, ему нужна виза, а также билет сначала до Креты, где пересесть на паром. Но времени мало, на это уйдёт больше двух недель, а его отпуск в месяц намекает лишь на шанс пересечь с караваном Пустыню, скитаться по клану перевозчика гостем и надеяться, что повезёт не нарваться на кампанию повстанцев, пытающихся отвоевать престол. Да, не только в Аместрисе не всё прекрасно с верхушкой, но лучше уж мирно жить в милитаризме, чем каждую ночь молиться об утре, которое может не наступить. Ксено не знает наверняка, но слышал сплетни — нынешний император Сина болен, а среди сорока-с-чем-то наследников кишит ожесточённый спор.       Ему просто интересна рентандзютсу, разновидность алхимии, о которой он читал в детстве, но много знаний не почерпнул. Только базовые знания о сращивании мышц и кожного покрова, о возможности восстановить сломанную кость. Ни слова о боевых искусствах, ни слова о более углублённых методах лечения, только расплывчатые намёки из заметок отца, в которых он из-за разных с Аместрисом методик использования алхимии, не смог разобраться. Вены Дракона и Ци-чувство — основываясь лишь на теории, Ксено не может понять.       Да, всё же не зря он съездил в Ризенбург. Не нашёл информации о мальчиках-алхимиках, но получил наводку на гида — мистер Лао, проводящий через пустыню без документов и всего за пять дней. Ксено не знает, почему Аместрис не решается на деловые отношения с Сином, не восстанавливает железную дорогу, разрушенную сотню лет назад. Было бы неплохо заручиться поддержкой могущественной державы Востока, особенно, когда на Севере стоит Драхма, выжидая подходящий момент напасть, притаившись у стен Бриггса, а также повлиять на нестабильные отношения с Югом — Аэруго яро отрицает свою помощь в Ишварской войне и отчаянно желает отвоевать давно утерянный Фотсет.       Ксено не силён в политике, он больше человек науки, но его беспокоит его страна. Да, Аместрис силён благодаря армейскому строю, в рядах достаточно много государственных алхимиков, являющихся боевой силой — но в чём смысл? Некоторые законы и войны настолько глупы и беспочвенны... людей просто отправляют, как скот, на убой. Вероятно, он просто не знает чего-то, но кто-то ему рассказывал о прогнившей верхушке, о намеренных смертях на поле боя — он не помнит конкретно, да и не считает, что его это должно волновать. Даже если и так — он один, что он сделает? Своими силами устроит государственный переворот? Один человек не может изменить мир, он только хочет надеяться, что и изменения в мире не коснутся его.       Две недели, и он потеряется по Пустыне, две недели, и ему не нужно будет беспокоиться о том, кто он есть.       — Уингфилд, — оповещает мужчина в военной форме, врываясь в его кабинет, словно свой. — Вас вызывает доктор Худ.       Ксено не отрывается от изучения пробирки, в которой играется под светом ламп серебро. Военный, вероятно, не терпит его безучастности, подходит ближе, кладёт ладонь ему на плечо. Всё нутро Уингфилда желает хлопнуть в ладони и разложить чужую плоть — он не любит вторжения в личное пространство неизвестными, а уж тем более зазнавшимися армейскими псами, но вдыхает, сдерживая свой секундный порыв. Дёргает плечом и скидывает нежелательное касание, натягивает вежливую улыбку и, не оборачиваясь, обещает прийти через час.       — Это срочно. Вас не спрашивают, Вам приказывают, — отвечает военный, отступая при этом назад.       Ксено поднимает взгляд на мужчину — тот боится. Боится, что не выполнит приказ привести к руководству Ксено. Смотрит себе под ноги неуверенно и думает, что незаметны его подёргивающиеся кончики пальцев, Уингфилду даже немного его жаль. Всего лишь ефрейтор, всего лишь пешка, которой играют высшие эшелоны, отправляя по глупым поручениям каждый час.       — Почему военный? — спрашивает Уингфилд тихо, что-то в светлых глазах мужчины напротив отдаётся болью по сердцу, но он не пытается понимать.       — Генерал-майор Руми желает Вас видеть.       Фамилия ему знакома, кто-то когда-то при нём упоминал, но Ксено не знаком с ним лично, а уж тем более не понимает, почему военному что-то нужно именно от него.       — Алекс, — девушка отвлекается от бумаг, поднимая на Ксено взгляд. — Проследишь за экспериментом? Мне надо уйти, но нельзя прерывать поток.       — Конечно.       Ксено кивает ей и снимает перчатки, бросает недовольный взгляд на спину военного, что так нагло ворвался в его стезю.       Да, его лаборатория работает с военными, иногда они проводят лекции для обеих сторон. Но он не уверен, что это простая встреча, вряд ли генерал-майору настолько нечем заняться, что он выдёргивает простого учёного посреди дня.       Неужели, его несанкционированный перевод раскрыли? Он же буквально подделал документы, чтобы исследовать то, к чему у него доступа быть не должно.       Когда-то это было его смыслом жизни — изучать Философский Камень, — где-то откопал записи в шифре, узнав, из чего он состоит. Но создавать... это другое. Он всё ещё не на том уровне доступа, хоть и работает на тех, кому помогает — косвенно, — прокладывать путь. Да, цена Камня — человеческие жизни. Только вот, он всё ещё без понятия о круге преобразования, о формулах трансмутации и незаметном государству сырье.       Мужчина сглатывает, стоя перед кабинетом доктора Худа, где его ждут двое — гильотина и неоспоримый приказ. Ефрейтор открывает дверь первым, объявляет о прибывшем и отдаёт честь, смотря вникуда.       — Мистер Уингфилд, — весело хлопает в ладоши генерал-майор Руми и даже встаёт со своего стула перед столом доктора, улыбается широко, когда Ксено делает первый неровный шаг в кабинет. — Мы Вас ждали!       — Здравствуйте, — вежливо кивает Ксено. Не проходит к столу начальника, остаётся недалеко от единственного пути отступления, пока не знает, как реагировать на незванный шторм.       — Что же Вы стоите, — Руми снова усаживается на своё место и поднимает чашку с, вероятно, чаем, коим всегда одаривает доктор Худ гостей. — Проходите, не стесняйтесь! Присаживайтесь.       За спиной Ксено ефрейтор услужливо прикрывает дверь. Уингфилд вздыхает — слишком радостная панихида по его последним минутам жизни внутри этих стен.       — Мистер Уингфилд, — снова отвлекает Руми от проваливания в свои мысли Ксено. — Вы в порядке?       — Да...да. Я в порядке, — сглатывает мужчина, и кривая улыбка разрезает лицо. Он делает первый шаг на эшафот. — Вы что-то хотели?       — Генерал-майор... — пытается внести свою лепту Худ, но Руми останавливает его движением ладони. Доктор замирает, прерывается на полуслове и кивает, отдавая полностью контроль над диалогом военному.       — Мы не могли не заметить Ваши достижения, — начинает издалека генерал-майор. Ксено кивает. — Вы новый сотрудник, так?       Уингфилд молчит — о вольностях пока не идёт речи, но он читает это в глазах мужчины напротив. Генерал-майор знает. А, если знает он, то и остальные из армейской верхушки...       — Уингфилд?       — Да, сэр, — сложно не реагировать на чужую грубость в тоне, даже, если не до конца понимаешь, о чём идёт речь. — Меня недавно перевели из внештатной лаборатории.       — Что удивительно, — Руми снова подносит чашку с чаем к губам. Ксено знает — простому сотруднику из захолустья тяжело получить перевод в военную исследовательскую. Как минимум, не имея звания, нужно проработать не меньше двух лет, чтобы его навыки могли заметить. — Так я думал. А потом узнал, что Вы были другом государственного алхимика.       Ксено поднимает взгляд на генерал-майора. Другом государственного алхимика?..       — Полковник Ишигами говорил, что за Вас замолвили словечко, так что наши учёные заинтересовались без раздумий, — продолжает Руми. — Не часто государственные алхимики признают достижения исследователей из невоенных лабораторий. И, честно сказать, Вы — находка.       — Простите?       — Вы потрясающий алхимик-исследователь! — генерал-майор снова поднимается со стула и в несколько больших шагов предстаёт перед Ксено. — Я бы хотел, чтобы Вы работали под моим началом, — кладёт руку на плечо Уингфилда мужчина. Терпение... — Соответственно, Вам будет предоставлена своя лаборатория и выделены подчинённые, Вы будете руководить исследовательской группой, а также получите уровень доступа в Центральной библиотеке на несколько рангов выше. Вам будет выделен грант, возможность публикации трактатов и, главное, звание наравне майора в Штабе.       Ксено замирает — вербовка. Армейская вербовка под видом повышения. Он снова убеждается, что уже слышал о гнилой системе страны. О том, что Пятая лаборатория существует не потому, что тут новейшее оборудование и величайшие умы современности, а потому, что кому-то просто нужно, чтобы они были здесь. Чтобы контролировать, чтобы создавать то, что нужно им самим.       И он тогда клялся, что найдёт тех, кто стоит за этим.       В памяти мелькает улыбка и тепло.        — Что скажете? — генерал-майор Руми заглядывает ему в глаза. Ксено тактично прокашливается в кулак и вежливо отстраняется от чужих ладоней на плечах.       Мы никогда не станем такими ужасными взрослыми...       — С великим удовольствием, — улыбается он, понимая, что подписывает себе приговор.       Руми оскаливается, Ксено мысленно копирует его жест. Надо сообщить об отпуске, который ценой повышения нельзя пропустить. Руми лишь улыбается в ответ.       До отъезда время пролетает в привычном — лаборатория, знакомые лица, завершение проекта, над которым Ксено работает несколько месяцев, отчёт по нему уже подписан доктором Худом, лежит у него на столе. Также присутствует ожидаемое — приходят люди в форме, просят прочитать приказы о зачислении в штат, уведомляют о встречах с Руми, которому, как Ксено кажется, делать больше нечего, а также приглашают на совещание в главный штаб. Ему выдают форму — на такие собрания, — часы, как удостоверение государственного алхимика — зачем, Уингфилд не понимает, ведь, он не военный, присягу не принимал и не собирается, — но звание майора крепится за его плечами бетонной плитой, официальный приказ фюрера назначает — Кристальным алхимиком, — и Ксено ничего не остаётся, как принять второе имя и свой авторитет среди простых солдат.       Его всегда пугала война.       Она не нравилась ему с малых лет, когда он даже ещё не понимал её.       Но теперь он становится непосредственной частью. Косвенно, но не может избежать. А гражданские могут? Является ли сторонящаяся войны нация лицом беспощадных убийц? Незнание не освобождает от ответственности, знание марает совесть, но руки чисты — достаточно ли этого, чтобы быть невиновным? В глазах других, в зеркальном отражении себя.       Ксено не хочет знать ответ.       Ризенбург провожает дождём. Лао ожидает его уже собранный — лошади запряжены, повозки покрыты, на голове мужчины соломенная шляпа, на лице абсолютное ничего. Не улыбается, не кивает, едва ли здоровается, когда Ксено подходит ближе, только кивает куда-то себе за плечо и оповещает, что им повезло.       — С чем? — кидает сумку рядом с собой Уингфилд. Лао пожимает плечами и указывает на серое небо.       — Последняя вода на ближайшие пять дней.       Ксено подставляет лицо под холодные капли — наслаждается, — стирает с лица влагу ладонью, по венам дрожит что-то надломленное, знакомое, но не его.       Забирается в повозку медленно, пока Лао уходит покормить коней. Прикрывает шторку, устраивается на деревянном полу поудобнее — займётся заметками, раз такое путешествие уготовила жизнь. Но, оказывается, он не один в дороге — напротив женщина, пилит взглядом неприязненным, прячется в угол, но не боится, просто не хочет такую компанию, от которой избавиться невозможно несколько дней.       — Привет? — улыбается мелко Уингфилд, тянет руку для знакомства, но девушка только дёргается и упирается ближе к стене. — Я Ксено.       Она зло стреляет глазами в него — красными, в них бьётся боль.       — Ты... из Ишвара?       Девушка дёргается, поджимает под себя колени и отворачивается — Ксено не нужен озвученный ответ. Он знает отношение Ишварцев к Аместрийцам, он ненавидит себя, что является одним из представителей нации, настроенной разрушать. Ему не неприятно, ему не ненавистно — больно, печально за пролитую соплеменниками кровь. Он не может утверждать, что понимает её чувства — он не был на её месте, но знает, как тяжело терять родных. Ишварцы — народ рождённый Богом Ишвары, для них каждый человек брат и сестра, каждый заслуживает быть частью семьи.       — Прости, я...       — Аместриец, — из её уст это оскорбление. Плечи дрожат невесомо — скорее всего агрессия и злость. — Вижу.       Ксено вздыхает — пять дней под одной крышей с девушкой, которая ненавидит его не за то, кто он есть, а кем он родился. Хуже и представить нельзя.       Он не знает, что сказать, и повозка дёргается — знаменует отправление в путь. Девушку трясёт, она падает, Ксено подставляет ладонь, чтобы её помочь удержать. Она слегка бьётся головой о стенку, но быстро отталкивается от касания, снова прячется в своём углу — белые волосы скрывают лицо до носа, она обнимает себя руками, едва шипя. Уингфилд потирает предплечье, куда приложился лоб девушки, поднимает упавший с колена блокнот.       Он не собирается вести диалог, когда сразу показали отношение к нему — если ей проще ненавидеть всех амистрийцев, он не станет возражать. Это её право, её желание, он не будет себя оправдывать в её глазах.       Что-то вспышкой по больному рассудку взрывается, пищит в ушах — Ишвар для него не такой далёкий, каким кажется, Ксено сдавливает пальцами виски, зажмуривает глаза. Секунда — в темноте глаза яркие, голубые, эхом отдаются неразборчивые слова. И ничего больше. Девушка переводит на него удивлённый взгляд. Словно хочет спросить, в порядке ли он, или что случилось, но не позволяет своим губам двигаться, издавать звук. Ксено только кивает и улыбается натянуто, когда наваждение проходит — она снова отворачивается, теряет к нему интерес.       Ксено пытается вцепиться кончиками пальцев в наваждение — словно он снова у Истины, словно она показывает ему что-то, до чего не имеет возможности дотянуться. Она открывает Врата, но наполняет недосказанностями. Он помнит, что видел там семью, видел свои свершения, видел полную киноленту того, что мозг обработать не смог. Пытался вспомнить бесчетное количество раз, но Истина будто специально не давала возможности получить больше, чем он отдал. Она говорила что-то про входную плату, но Ксено не понимает, чем заплатил за такую возможность, такую силу — он единственный алхимик, которому для трансмутации не нужен круг, ведь он сам им является, ему не нужно годами корпеть над одним, совершенствуя, он может за секунду разложить материю на составляющие в своей голове и воссоздать вновь.       Или он просто не знает наверняка.       Пустыня жестока, Пустыня неболтливо горяча. В столь скудные вечера покоя, когда каравану тоже нужно отдохнуть, они разбивают лагерь на троих, молчат беспечно-натянуто, иногда Лао пытается что-то рассказать, развязать диалог — обрубается на корню скупым ответом Уингфилда и вздорной молчаливостью девушки Ишвара, и гид чувствует, как натянута печаль между ними двумя. Обещает сократить путь по мере возможности, но все понимают, как глупо звучат слова.       У Ишварки мягкий голос и залитые кровью глаза.       Ксено слышит их разговор с гидом, когда сам отходит чуть в сторону, убедиться, что запасы позволяют прожить ещё несколько дней. Она разговаривает на ломаном Синганском, гид отвечает на уверенном Ишварском, словно он не беженец — он их народ. Ксено думает — надо бы изучить учения Ишвары, но знает, к алхимии там пути нет. Его не интересует то, что это не привнесёт вклада в его исследования, но хочется — безумно, безудержно, — не понимает себя и мотивов, но ставит пометку в голове. После Сина. Когда за ним не будет такого контроля со стороны армии и Руми, когда он сможет быть независимым — но сможет ли вообще?       Ишвар — такая далёкая для него, росшего на западе, раса, Ксено знал о них лишь от взрослых, кто разносил слухи по их деревне, кто не встречался с ними лицом к лицу. Они травили байки, что в их глазах вальсирует ненависть к аместрийцам, но сейчас Уингфилд понимает — в их глазах лишь печаль. Они не ненавидят, они не презирают — смиряются, принимают, как данное, как посланную преграду на своём пути. Аместрийцы для Ишварцев — не символ агонии, они лишь заблудшие души к покою, Ишварцам Аместрийцев искренне жаль.       Война начиналась с убийства ребёнка — сына Ишвары, — аместрийским солдатом, без каких-либо на то причин. Ишварцы просто желали, чтобы с их территории пропала боль. Солдаты — синоним страданий. Они всего лишь сухая веточка на фундаменте, они — разменные монеты, — они не имеют прав на отказ. А рыба всегда гниёт с головы — проблема не в печально сложенных телах солдат.       Ксено хочет извиниться от лица Аместриса.       У Ишварки голос тихий и жёсткий, в её глазах тенями отражаются те, кто нашёл свой путь к Ишваре вместо неё.       Ксено не будет свободным в Аместрисе, будет лишним в Сине, Пустыня — вот его гавань, вот его Путь. Поднимает взгляд на Ишварку — она не смотрит на него, всё также глупо упирается взглядом в деревянный угол, словно наказанный ребёнок, но по выражению её лица видно, что она всего лишь хочет не быть здесь с ним.       Они две неприкаянные души посреди бескрайних дюн — похороните нас вместе с собой с ближайшей песчаной бурей, мне хочется перестать чувствовать осуждение, она устала уже осуждать. Ксено уже достаточно виноват. Надо бы навестить родных, думается, как сбежал лет восемь уже назад, так не возвращался, лишь изредка звонил.       Смотрит на Ишварку снова — у них, наверное, семьи священны, нельзя никого оставлять, нельзя забывать.       Ксено молчит. Караван устало отправляется в путь.       Третий вечер не отличается ни от второго, ни от первого — они не говорят много, не видят ничего, кроме сварливо голубеющего неба и яркого солнца бликами по сетчатке, не слышат шёпота листьев, не подпевают беснующимся птицам. Только несколько змей пару раз шипят где-то в отдалении лагеря, Ксено алхимией ставит ловушки, но они не срабатывают — даже тем тварям до них дела нет. Лао удивляется и расспрашивает Уингфилда о трансмутации без круга, мужчина ведёт плечом, шуршит бумажным пакетиком, перебивая свой голос, не отвечает прямо, и Лао устаёт пытаться спасать компанию диалогами, отворачивается в свою миску и уныло жуёт.       Ксено задумывается, почему ему так хорошо здесь, с ними, молчать удручённо, не смотреть никому в глаза и пытаться не вспоминать, что он путешествует не один. Ему так комфортно, так лучше, чем улыбаться натянуто, пытаясь вести светские беседы о пустом. Уингфилд никогда не выносил такое — ему нужно чётко и ясно, по делу, с целью донести что-то или же узнать. Он отнюдь не вежлив, совсем не пытается выглядеть дружелюбно, ему просто плевать на эмоции и обещания, которые никто не принимает всерьёз. Налаживать отношения для него бессмысленно, но почему-то у Ишварки, поднявшей на него взгляд, мерещатся голубые глаза.       Назойливо скребётся где-то в горле, и Ксено одёргивает себя на полуслове, когда с языка почти слетает прости, что не уберёг.       Шум по распалённому под солнцем Пустыни рассудку скрипит и шуршит в ушах, тянется продольным визгом и затихает внезапно, словно не было никаких попыток мозга выцарапать себе побег. Ишварка замечает его состояние, смотрит на него с какой-то неведомой Ксено жалостью, граничащей с осторожностью, но она пересиливает себя, склоняет голову слегка вбок, интересуется молчаливо, в порядке ли он. Уингфилд кивает мелко и откусывает хлеб, отворачивается на виды хитрых горок, догоняющим смущённый закат.       Ишварка возвращается в повозку первой, забирает пустую посуду не только свою, но и Ксено.       Лёд плавится под палящим солнцем Пустыни, видимо, иногда тишина значит больше слов. Ксено не сопротивляется, молча кивает в благодарность, провожает глазами последний луч. Вздыхает и направляется следом, Лао тушит костёр и машет рукой — иди, я тут справляюсь, дело привычное, у тебя больше проблем, чем спрятать наши следы.       — Спасибо, — выдыхает осипшим, Ишварка не смотрит ему в глаза. — Я в порядке, спасибо, что интересовалась, — поясняет Ксено, вспоминая, как ненавидит диалоги о пустом.       Но именно разговор с ней ему кажется чем-то важным, необходимым, чтобы продолжить дышать. Ему хоть бы снова услышать её голос, услышать без ненависти, достаточно уже того, как ненавидит себя он сам.       — Ты не выглядишь таковым.       Голос жёсткий, но беспокойный, Ишварка не смотрит на него, но протягивает уже чистую миску, которую забрала.       — Ты ненавидишь меня? — спрашивает напрямую, когда по воспоминаниям эхом чужим голосом тот же вопрос адресован ему.       Девушка вздыхает, опускает руку с миской — Ксено никак не осмеливается её забрать, — вертит её меж пальцев, закусывает губу, собирается с мыслями, чтобы дать ответ.       — Наверное, я должна.       Ксено хмыкает, соглашаясь, садится напротив, забирает из её рук побитый фарфор. Они не смотрят друг на друга, у каждого рой мыслей, но озвучить их — подписать себе приговор. И Ишварка решается на это первой:       — Но, честно, я не хочу, — признаётся. Ксено изгибает вопросительно бровь. — Я не хочу ненавидеть аместрийцев. Я знаю, что вы истребляли мой народ, — её голос дрожит, но во взгляде алых глаз нет страха, нет печали. — Не все аместрийцы ужасны. Я понимаю это, понимаю здесь, — она указывает пальцем на висок, — но тут, — на сердце, — я не могу вас простить. Я не ненавижу, но и не оправдываю. Вы никогда не отмолите свои грехи перед Ишваром, — зло выругивается она, Ксено вздрагивает, когда она продолжает спокойно. — Но, полагаю, это испытание народу от Ишвары, мы провинились, и это наше наказание за грехи.       — Ты веришь в это?       — Вера в справедливость высших сил лучше, чем нескончаемая месть.       Ксено не находит, что ответить — она права, если в расчёт идёт личное. Мёртвых не вернуть к жизни, а месть порождает лишь новую месть. Бесконечный цикл, из которого нет выхода, пока зачинщик не упокоит — себя или свою бурю в душе. Не обязательно прощать, но можно смириться и двигаться дальше. Только вперёд, не оборачиваясь. Только это имеет смысл, только это делает из людей людей.       Потому что есть разница между быть человеком и быть человечным.        — Мне жаль, — слова, вертевшиеся на языке сваливаются на девушку грузом отчаяния и поражения, она чувствует искренность, хоть и не хочет её признавать. — Война ужасна, но мы не сделали ничего.       — Это не была война! — срывается на крик, Уингфилд дёргается и выпрямляется, словно нашкодивший ребёнок, Ишварка глядит на него жестоко, но лишь на мгновение, кровавый снег снова теряется где-то по доскам их небольшого угла. — Это была зачистка, — тише добавляет она.       — Ты права, — Ксено знает, он слышал это уже не один раз. — Мне всё ещё жаль. Твой народ не должен был погибнуть.       — Это наша кара...       — Нет! — рявкает Ксено. — Это глупые приказы ради собственной выгоды!       — И какая им выгода от смерти людей, которые могли бы бороться за них? — Ишварка улыбается печалью, сжимает пальцы в кулаки. — Вы никогда не считали нас за "своих", за часть Аместриса, за народ. Мы всего лишь не хотели изменять создания Ишвары с помощью алхимии, но мы не собирались вас осуждать за иной взгляд. У нас разный цвет кожи и глаз, разная религия и отношение к науке, но разве это мешает жить в мире? Тот же Теофраст...       — Ты знаешь учение Теофраста? — прерывает монолог Ишварки Ксено. Ему сложно поверить, что такая далёкая от алхимии раса упоминает "Парамир".       — Тот же Теофраст, — продолжает она, не обращая внимания на перебивание Ксено, на его ошарашенный взгляд. Ковыряет ногтем небольшую дырочку на своём платье, погружается в свои мысли глубже, чем собиралась, заведя диалог. — Он же был медиком, да? Использовал не только науку, но и религию, и сейчас его трактаты — основа медицины. Ваш народ мог бы сотрудничать с нашим, у нас были те, кому алхимия интересна, но не лишь с одной стороны... он погиб тогда, погиб от руки государственного алхимика... ему не было двадцати! — Ишварка машет руками, рычит на сонорных, Ксено ёжится, но не отводит взгляд от её лица. — Вы убили его. На ваших руках его кровь.       Она замолкает, пытается привести себя в норму — дыхание сбито, алое разливается посреди песков. Уингфилду интересны лишь знания этого человека, но не может удержать себя от вопроса, на который услышать ответ, он думал, ему плевать.       — Он был твоим другом?       Ишварка кивает лишь спустя мучительную минуту, стирает влагу в уголках глаз пальцами, вдыхает, чтобы снова не затихать.       — Он был тем, кем не стать никому из нас.       Тишину оглушает мягкая поступь каравана по песку.       — Он совместил в себе знания о вашей алхимии, о рентандзюцу и учением Ишвары, он был гением, но погиб, потому что вы презираете нас!       Ксено хочет возразить — нет! мы не презираем, не ненавидим, но власть не признаёт неподчинения им в лицо. Но молчит в ответ на обвинения, понимает, что сам не уверен, перекладывая ответственность, не знает, боится ли Ишварцев где-то в глубине души наверняка.       Ведь именно страх порождает ненависть, страх играет на нервах, страх убивает в тебе тебя.       Они не говорят больше — Ишварка теряется по реальности и временам, когда её народ жил счастливо и процветал. Ксено цепляется за единственную имеющуюся информацию — кто-то, достаточно умный, научился совмещать учения разниц алхимии с религией, нашёл восток для каждого пика, который сумел зацепить.       Повозка мерно подрагивает, застревает колёсами по песку. Сон беспокойный, кривой, Ксено смотрит перед собой — Ишварка, отвернувшись к стене, дрожит. Закрывает глаза, выдыхает неровно шумно через нос, спать не получается — для него слишком.       — Ты обещал, что мы поедем в Конэм.       Ксено резко открывает глаза, пугается незнакомого голоса, от которого невыносимо теплеет меж рёбер. Ишварки нет, на её месте мужчина, но Уингфилд в темноте едва ли различает силуэт. В нос бьёт резкий запах никотина, на автомате Ксено машет ладонью перед собой.       — И сам не навестил родных, — глухо шепчет тень. — Когда поедешь?       Ксено открывает рот, но не может ничего дать в ответ. Тишина шелестит по небольшой коробке повозки, срывается на горловой хрип.       — Передавай всем привет.       Повозка подскакивает на бугре, Ксено бьётся головой о деревянную лавку, на которой лежит — напротив Ишварка, отвернувшаяся к стене. Больше она не дрожит. Ксено зависает на тенях её силуэта, очерчивает взглядом тонкие плечи и узкую талию, замирает на волосах — она всегда перед ним с покрытой головой. Сейчас ткань сбивается, светлые пряди сбегают, Ксено хочется протянуть ладонь и коснуться, проверить, насколько они мягкие, живые, хочет убедиться, что он всё ещё жив сам.       Пустыня пугает своим бескрайним одиночеством и компанией неприкаянных призраков — двое из плоти и крови, но третий похож на беспокойный мираж.       Надрывно ноет где-то под рёбрами, Ксено внезапно желает вернуться домой.       Выбирается тихо на душный воздух, дышит загнанно, провожает мутным взглядом пески. Лао замечает его шевеление со своего облучка и машет приглашающе присоединиться разделить последние часы ночной свежести.       — Не спится? — спрашивает на грани слышимости, когда Ксено перебирается из кабины к нему, шурша. Лао даёт возможность сделать вид, что вопроса не звучало, и Уингфилд благодарен ему за учтивость, но почему-то сейчас не хочется пользоваться этим актом доброты.       — Я плохо переношу сон вне кровати, — подстраивается тоном под оглушающую тишину Ксено.       — Чуткий сон?       Ксено ведёт неопределённо плечом.       — Не чувствую себя в безопасности.       Лао понимающе хмыкает, цокает языком лошадям, что-то шепчет под нос на Сингском, и Ксено становится слегка спокойнее на душе.       — Почему тогда решились на такой путь? Ещё и в одиночестве.       Потому что я дурной. Потому что не могу ограничивать себя одним городом, одной стороной знаний о масштабном. Потому что больше нет никого, кто мог бы сорваться в небытие ради сомнительного со мной.       — Научный интерес, — на полувдохе. — Алхимия Аместриса уже не так интересна, я изучил всё, что мог. Хочу больше узнать о рентандзюцу, может, найду что-то отличное от нашей.       — Понятно.       — Вы знаете рентандзюцу?       Лао отрицательно качает головой. Ксено теряет интерес к мужчине, откидывается на деревянную спинку сидений, устремляет в чистое звёздное небо взгляд. Что там, за пределами мира, есть ли ещё хоть кто-то в бесконечном, кто наполнен знаниями, но беспричинно пуст?       — В моём клане есть мастера, — обещает Лао шёпотом. — Можете остановиться в моей семье.       — Спасибо за предложение, но я бы предпочёл не стеснять никого. Может, посоветуете гостиницу?       Лао глухо смеётся с иронией, окидывает взглядом путешественника, который не знает о чужом мире ничерта.       — У нас нет гостиниц, — объясняет. — Син — огромная страна, но к гостям мы относимся настороженно. Вы, полагаю, знаете о нашем императоре, о клановых войнах за престол. Никто не хочет подвергаться риску, пуская в страну непрошенных визитёров, нам достаточно своих распрей. Путешественники для нас — лишние враги, которые могут хотеть забрать власть.       — Но Вы всё же возите нелегально к себе на родину чужаков.       — Мне плевать на власть, если я могу зарабатывать лёгкие деньги и не быть привязанным ни к своей стране, ни к Аместрису. Я могу также уехать в Драхму, найти способ перевозить через границу их. Меня не волнует ничего, что не относится к заработку.       — И Вашей семье тоже? Поэтому предлагаете мне остановиться у них?       — Как там в вашей алхимии принято? Равноценный обмен? — скалится Лао, поворачиваясь к Уингфилду лицом. — Поможете им, они помогут Вам.       — Чем помочь?       Ксено вдруг задумывается, что надо было до путешествия побольше ознакомиться с чужим менталитетом и жизнью. Сейчас, конечно, уже нет смысла отступать, но подготовленным ехать было бы проще.       — Не знаю, я не был у родни уже около полугода.       — Не скучаете по ним?       Лао нащупывает в кармане сигареты — Ксено искренне удивляется, не замечал, что мужчина курит. В нос ударяет запах импортного никотина, более травянистого, нежели Аместрийский табак. Знакомый какой-то, крепкий, пробирается щекоткой в пазухи, заставляет поморщиться и чихнуть.       — Что это за марка? — спрашивает невольно, и Лао протягивает пачку с иероглифами, которые Ксено не может прочесть.       — Будете?       — Не курю.       Лао пожимает плечами, убирает обратно в карман и затягивается долго, густо.       — Скучаю. Иногда, — отвечает на прошлый вопрос он. — Но находиться с ними рядом долго тоже не могу. Устаю от них. А Вы?       Ксено вспоминает родную деревню, поля ярко-зелёные и свой хрупкий домишко на холме. Пытается вспомнить лицо матери или бабушки — мутно, криво, не помнит деталей их лиц. Не может восстановить по фрагментам мамины привычки и любимое платье, бабушкин единственный поношенный халат.       — Я восемь лет не возвращался домой.       — Работа не позволяет или желания нет?       Ксено думает над ответом долго — хочется ли ему изливать душу незнакомцу, да и как словами выразить то, чего он в себе не понимает сам? Ему позволяет работа брать отпуск, да просто на выходные уехать путь не сильно далёк. Ксено бы рад увидеть родные лица, по крупицам собирать прошлое, в котором они счастливы и беззаботны, в котором не скребут кошки тоской на душе.       — У меня чувство, что чего-то важного не хватает в сердце, что я это не найду, вернувшись домой, — признание слетает легче, чем Ксено того хотелось бы, корит себя за слабость перед искренностью, но больше не может заткнуть этот поток. — Так я хотя бы могу думать, что оно где-то там, далеко, ждёт моего возвращения, также сильно, как я хочу это найти. Я не знаю что это или кто, меня преследуют какие-то галлюцинации, а, может, это потерянный пазл, закатившийся под пыльный диван. Я хочу вернуться к семье, навестить их хотя бы на пару часов, но я боюсь разбиться о реальность, в которой никто из них меня не ждёт.       Ксено замолкает на минуту, Лао поддерживает этот перерыв, словно понимает, что Ксено ещё есть, что сказать. Делает последнюю затяжку, тушит окурок о деревянный борт. Не выбрасывает, убирает в другую пачку — боится мусорить на территории, которая принимает его своим.       — Я не звонил им уже год. И раньше редко звонил, отчитывался, что всё в порядке, я жив. Мама рада была слышать мой голос, звала постоянно в гости, но я не приехал ни разу. Словно это не искреннее приглашение вовсе, а пустая привычка под конец диалога, чтобы заполнить звенящую неловкостью тишину на линии.       По горизонту белой полоской прорывается первый луч. Сколько они так сидят? Ксено не планировал разговор, не собирался признаваться в своей неуверенности даже себе.       — Почему бы Вам не приехать на самом деле? — Лао спрашивает спокойно, словно ему действительно интересно, что чувствует Ксено. — Боитесь вернуться, потому что думаете, Вас там никто не ждёт. Поезжайте и убедитесь в этом лично, признайте свою правоту или же наоборот, примите факт ошибки, которую вбили себе в голову сами. Страхи не должны брать верх, они ослепляют, смазывают реальность, лучше же жить в правде, нежели потеряться в недосказанности и лжи.       Лао достаёт ещё одну сигарету, Ксено поднимается, чтобы вернуться обратно под крышу повозки и попробовать поспать хоть пару часов.       — Скоро остановка на руинах Ксеркса, — не отвлекается от разглядывания золотого блеска песков в лучах солнца Лао. — После него останется недолго, и Син.       Ксеркс величественен и восхитителен — был бы, продолжай нация существовать. Но то, что осталось от него посреди бескрайнего ничего душит, впивается разваленными колонами в горло, забивается песчаной крошкой в уголки глаз. Несправедливость во всей своей ужасающей красоте — если слишком приблизишься к солнцу, сгоришь. Говорят, алхимия Аместриса зародилась здесь. Кто-то, успевший сбежать до трагедии, принёс знание в маленькое поселение, которое сейчас и не найти на карте, но именно оно стало основанием для формирования столь огромного государства.       Мудрец с Востока — так его принято называть. Ксено считает, что мудрец он лишь потому, что умудрился вовремя покинуть Ксеркс. До трагедии.       О которой никому ничего не известно.       Просто огромная страна, с миллионом жителей пала за одну ночь.       Лао весело проводит экскурсию — это была библиотека, наверное, а тут, полагаю, дворец. Ксено фыркает, оглядывается скептично, никак не комментирует догадки гида. Девушка молчаливой тенью следует за ними, и Уингфилд чувствует на затылке её прожигающий взгляд.       Они разбредаются по теневым углам — Лао идёт кормить лошадей, Ишварка теряется в своих светлых одеждах по светлому городу, Ксено останавливается изучить то ли часть фрески, то ли какой-то мудрёный узор на обвалившемся куске стены. Смотрит откровенно долго, пытается понять — не фреска, не узор бессмысленный, это вполне продуманный алхимический круг. Но из-за недостатка символов, пожёванный временем, Ксено не может понять, для чего он создан. И ему кажется, что он играет не последнюю роль в трагедии Ксеркса.       Возвращается к разбитому в тени лагерю, подпирает спиной нагретую стену, Лао протягивает порцию какого-то супа и булку хлеба, Ишварки всё ещё нет.       — А где девушка? — Ксено и сам не понимает, почему для него важно.       — Это её остановка, дальше мы поедем вдвоём.       Уингфилд замирает с недонесённым до рта куском хлеба. Пялится глупо на гида, не понимает, почему девушке понадобилось оставаться среди песка и жары.       — Тут есть другие Ишварцы, — спокойно пережёвывает свою порцию Лао, замечая немой вопрос. — Она ехала туда, где её примут. Это её дом.       — Её дом был разрушен.       — Дом не всегда материален. Дом — там, куда тянет душа. И она хочет быть со своим народом. Ты знаешь Ишварцев, они все дети Ишвары, они все родные друг другу, семья. Для них дом и на окраине огромной, не признающей их страны, их дом среди снегов и гнилых крыш трущоб. Их дом и среди песков. Как они говорят, — Лао щёлкает пальцами у виска, вспоминая, — "весь мир за пазухой у Бога Ишвары". Для них любая часть мира — дом.       "Из которого все гонят" — думается Ксено. Но он тактично умалчивает столь обидную истину. Ишварцев даже с собственной земли вытравили, не забыв перед этим показательную казнь устроить. Или как там это слово... ах да, гражданская война.       — По твоему лицу видно, что ты думаешь, — невесело фыркает Лао, поднимая уставший взгляд. — И ты безбожно прав.       Ксено даже не обращает внимания, что мужчина переходит на фамильярность в общении. В принципе, ему плевать, его даже в какой-то степени раздражала эта напускная вежливость.       — Бесит, — шёпот Уингфилда подхватывает порыв жаркого ветра и уносит вместе с поднявшимся песком.       Бесит, что народ не признают. Бесит, что их боятся и ненавидят, выгоняют с их же земли. Бесит, что Ксено сам мечется между страхом и ненавистью, но его страх в правоте Ишварки, а ненавидит он политический строй своей же страны, цепляющийся за землю, как за последний оплот.       — Нашли что-нибудь интересное в этих развалинах? — снова переключается на вежливый тон Лао. Улыбается ещё как-то приторно, Ксено тянет невыразительно цокнуть и нахохлиться.       — Продолжай уж на "ты", — машет ладонью. — Нет, не нашёл.       — Странно, Ксеркс же должен представлять огромный интерес для алхимика.       — Во времена своего расцвета. Сейчас это просто история, о которой не известно ничерта. Будь тут что интересное, уже бы до меня алхимики исписались.       Ксено утаивает о круге преобразования — то ли не хочет, чтобы кто-то далёкий от алхимии о нём знал, то ли не хочет признавать, что не понимает его смысл. А Лао явно спросит.       — У каждого человека разный взгляд на вещи, — философски выдаёт Лао, неспешно жуя. — То, что для тебя не представляет ценности, для другого может оказаться находкой.       Для Ксено находкой является только этот гид, согласившийся провезти его через Пустыню, знакомство с Ишваркой, которая что-то царапает где-то за рёбрами, там, где принято считать, находится душа. И Ксено не понимает, почему так сильно она цепляет его. Это какая-то фантомная привязанность к незнакомому человеку, в которой надламывается отчаянное желание быть не размытым лицом в толпе, а личностью, историей, которую захочется помнить. Уингфилду не нравится это чувство, ему не нравится перспектива остаться грязным следом на чужой биографии.       Почему именно она? Будь на её месте другой Ишварец, Ксено бы так же себя чувствовал? Что его связывает с Ишваром? Ксено не припоминает никакого факта из своей жизни, в котором он знаком хоть с одним из представителей этой расы.       Ишвар пал ради Философского камня — нашёптывает подсознание не своим голосом. Ксено машет головой, отгоняя навязчивое.       Не оправдывай, незнание не освобождает меня — теряется в водовороте мыслей.       Может, что-то и связывает, но Ксено забывает об этом, когда Ишварка невидимкой останавливается рядом, благодарит тихо Лао за проделанный путь, но смотрит в глаза Уингфилду. Прошибает током по кончикам пальцев, под алым взором некомфортно, но он выдерживает неожиданное внимание к себе.       — Меня зовут Лилиан, — представляется она наконец. — Но это не имя, данное мне Богом Ишварой, — Ксено бросает взгляд на Лао, собирающего в сумку остатки еды. Лилиан наклоняется к уху Уингфилда, осторожно касается ладонью его плеча. — Нирмала, — жаром по телу на выдохе. — Хочу, чтобы ты знал.       Ксено не терпится спросить почему, ему важно знать, что Лилиан не просто так обратила на него своё внимание и, вероятно, простила и приняла. Но она удаляется также тихо, как и появилась, а Ксено не может даже поблагодарить за доверие и попрощаться.       Он что-то слышал о том, что у Ишварцев два имени — первое, которое дарует им Ишвара, которое называют не каждому, которое хранится только для самых близких. И второе — принятое в Аместрисе, то, которое не стыдно назвать. Представиться тем, кто ты есть, но по факту и не являешься, псевдоним, за которым скрываешься, настоящему тебе нет места в этом мире — вот, что такое имя для Ишварцев. Тот, кто ты есть — настоящий, доверенный тем, кого сам считаешь достойным правды, и тот, за чьей маской скрываешься. Аместрийское имя.       Ксено хотелось бы быть неизвестным для многих.       Хотелось бы назваться ей собой в ответ.       Солнце тоскливо укрывается серостью, плачет мелко на землю — Пустыня позади, караван ступает по владениям Син. Ксено оглядывает появляющиеся на горизонте строения, Лао слегка улыбается — хоть он не признаётся, но это его родина, его дом. И ему приятно вернуться после долгого отсутствия.       — Осталось немного, — оповещает Лао. Спасибо, Ксено уже привык жить в дороге, даже тяжело представить, что в скором времени придётся повозку покидать.       — Какая жизнь здесь?       — Прекрасная, — мечтательно шепчет мужчина.       У Ксено жжётся в уголках глаз, слыша ответ. В Аместрисе его жизнь никак нельзя описать столь лаконично.       — Ты останешься у семьи хоть ненадолго? — Уингфилда не то, что интересует жизнь Лао, но видеть знакомое лицо пару дней до привыкания было бы неплохо.       — У меня через три дня сопровождение до Ризенбурга, — Лао закуривает. Ксено привычно отмахивается от надоедливого дыма — как же он не замечал привычки мужчины первые дни? — Но я вернусь. Тебя забирать, да и побыть со своими хочется. Не знаю, то ли ты на меня так повлиял своими заботами, то ли пришёл тот возраст, когда семья вызывает ломку в груди.       Ломку в груди у тебя вызывает привычка дышать продуктами горения — думается Уингфилду, и что-то давит на рёбра отголосками знакомого бубнежа, но теряется по неизвестной местности, в которой всё не так, как представлял. Син не Аместрис, даже воздух тут вдыхается без помех — Ксено задерживает в лёгких эту свободу на пару секунд.       — Кстати, ты знаешь язык?       Лао пора бы заткнуться, считает Ксено. Своими вопросами только указывает на неподготовленность авантюры, в которую ворвался секундным порывом дурости, увидев возможность, проявив желание сорваться и скрыться за горизонт.       — Нет.       Лао вздыхает обречённо — слышится недовольство и искажённый смех.       — И как ты планировал тут что-то изучать?       — Я дурак.       Ксено не планировал, избегал мыслей о том, что плана у него, как такового, нет. Просто невыносимо находиться в запертой свободе страны, в которой жмёт. Хотелось авантюры и побега, но так, чтобы незаметно, чтобы не навсегда, а мимолётно почувствовать себя лучше, там, где не достают радиоволны приёмников, из которых льётся надменный тон.       — Мои понимают по-аместрийски, — делится Лао спасением в неизвестности. — Но не стоит от них ждать многого.       Ксено кивает, но осознание не приходит — что-то фоном, пока думается, всё ли у Ишварки сейчас в порядке, нашлось ли пристанище, где рады именно ей?       — И в нашем клане есть переводчик, но его сопровождение стоит недёшево.       Примет ли её Пустыня, не доберутся ли военные, прознав, что у Ишварцев есть лагеря вне страны?       — И мастеров рентандзюцу тебе придётся искать самому, я не знаю никого лично. Только знаю, что они есть.       Нирмала... красивое имя. Необычное, под стать народу, мелодично-спокойное — под стать ей. Наверное, оно что-то значит — что-то чистое, но печальное, отражающее её саму.       — Эй, ты меня слушаешь? — Лао тычет локтем Ксено в бок, отрывает от мыслей непонятно почему именно по ней.       — Нет, — честность единственное его оружие.       Лао хмыкает как-то слишком досадливо, но улыбается спустя секунду, повторяет всё, что говорил. Ксено кивает болванчиком, слушает, благодарит за информацию — но больше он благодарен этому пути. Что-то надломилось в нём, открывая простор новому, что-то, что он не мог достичь за свои двадцать семь лет.       Лица достигают ледяные капли дождя — смывают с щёк пыль, из уголков глаз сухой песок.       — Говорю же, я не понимаю! — Ксено взмахивает досадливо руками, смотрит зло на парня напротив. Тот только пожимает плечами и улыбается привычно.       Ксено пятый день в Сине, он успевает за это время проводить Лао, познакомиться с его семьёй и каким-то чудесным образом найти учителя рентандзюцу, который понимает и говорит на аместрийском. Его зовут Ао, и Уингфилду кажется, что у него не совсем подходящее имя для жителя Син.       Ао встречается ему пасмурным вечером третьего дня пребывания в чужой стране — Ксено мотается по деревне в отчаянных попытках найти продукты на местном рынке, которые списком иностранных каракуль выдала ему госпожа Юн Гу — мать Лао — улыбкой провожая в полумрак улиц. Ксено задевает его плечом, по законам нелепых случайностей, знакомясь с тем, ради кого и приехал. Уингфилд извиняется скупо и невнятно, даже не утруждаясь выдать заученное на чужом языке слово, и удивляется, когда ответом ему звучит родная речь. Парень улыбается и протягивает ладонь в знакомстве, Ксено пожимает, неверяще оглядывая нетипичную для жителей Сина внешность нового знакомого.       Ао оказывается не только алхимиком, но и обладает уверенным ци-чувством, о чём и не забывает упомянуть на их тихом застолье в какой-то беседке. Продукты для госпожи Юн Гу забыто валяются на влажном от мелкой мороси полу, а Ксено смеётся с историй нового знакомого забыто-искренне.       — Это не надо понимать, — мягко отвечает Ао, протягивает руку к Уингфилду, но не касается его пальцев, замирает в нескольких миллиметрах. — Это надо ощутить.       — Я без теории не пойму на практике.       — Ты чувствуешь мои пальцы рядом с твоими?       Ксено опускает взгляд на их ладони — странное сочетание его светлой кожи с более тёмным оттенком Ао. Его рука маленькая и аккуратная, так близко к его собственной, воспринимается неестественно и некомфортно, Уингфилд одёргивает свою ладонь. Ао забавно фыркает на его действие.       — Закрой глаза, — просит. — Ничего я тебе не сделаю, просто хочу донести суть ци-чувства.       Ксено долю минуты впаивается взглядом в чужую уверенность, вздыхает натяжно и слушается — сердце глухо тарабанит в клетке из рёбер. Старается дышать ровно и прерывает желание открыть глаза, когда по кончикам пальцев мягко играет тепло. Ао ничего не говорит, не издаёт никаких звуков, где-то в отдалении слышится чей-то голос, где-то рядом хрустит пожухлыми ветвями дерево, но Ксено концентрируется на ощущениях. Капля тепла поднимается по предплечью медленно и грациозно, гоняет мурашки по коже, играется вибрациями по нервам.       Ао поднимается своим не-касанием выше, оглаживает шею, скользит по подбородку, Ксено сглатывает неровно, хочет открыть глаза, убедиться в странной шаловливости реальности. Голову сжимает в тиски дискомфорта, когда Ао останавливается ладонью на щеке — это неправильно, это не то. Пальцы не должны быть такими нежными, узкими, они должны быть шершавыми и большими, нежными не по текстуре, а по эмоциям.       — Хватит, — Ксено дёргается и рявкает, открывает глаза, пытаясь сориентироваться в окружающем мире, Ао не двигается, только улыбается привычно, и Уингфилд замечает, насколько далека от него чужая ладонь.       — Ты в порядке? — беспокойство едва заметное, выгрызает себе дорогу к звучанию в голосе Ао. Ксено кивает глупо, промаргивается, трёт пальцами горящую кожу щеки. — Я тебя не трогал.       — Я понял уже.       Неловкость впивается в горло, не хочется поднимать взгляд.       — Но могу, — кажется, только Уингфилду странно — Ао легко шутит и корчит рожицу, смеётся заливисто, даруя миру россыпь морщинок в уголках глаз. — Понял теперь? — мягко выдыхает, подпирая кулаком щёку и ловя взгляд Ксено. — Закрывая глаза можно видеть, но, закрыв сердце, ты ослепнешь. Ци — энергия вокруг нас, она неосязаема, ты можешь только почувствовать касание чужой души к своей. Она струится по миру, ты можешь ею управлять.       — Это слишком прозаично. Алхимия — наука, а душа — что-то эфемерное. Мы не можем доказать её существование, не можем даже дать ей объяснение. Что это? Набор воспоминаний, черт характера, воспитания, которые строят тебя, как личность? Если бы душа существовала, её можно было бы создать.       — Всегда есть что-то, что за пределами сознания, — Ао устремляет взгляд к небу — вдаль уплывают последние облака. — Ты не можешь объяснить с помощью науки всё. Ты не можешь уверять меня, что души нет, только потому, что человечество ещё пока не придумала способ доказать её существование. Это твоё сердце, это твоя сущность, это ты сам. Ты же слышал о гомункулах?       Ксено невольно ёжится — никто в Аместрисе не поднимает эту запретную тему, но кажется, словно он уже обсуждал эту тему. С кем-то.       — Это люди, — продолжает Ао. — Но без души.       — Откуда такие догадки?       Ао достаёт из широкого рукава кимоно мундштук, закуривает и эстетично выдыхает дым в задумчивом молчании. Ксено пытается прочитать его взгляд — там печаль с разочарованием уплывают за горизонт.       — Я бы не хотел называть их людьми, — тихо признаётся парень. — Это совершенно точно не может быть человеком.       — Ты встречал гомункула? — Ксено подвигается ближе, интерес проскальзывает в тоне, во взгляде, в осанке, но Ао слишком расстроен темой, даже не хочется лезть глубже.       Парень молчит долго, натянуто, Ксено немного бесится с тишины — не он начал тему, он даже не намекал. Ао играет с его вовлечённостью, бросает намёки, но молчит про суть.       — Я чувствую твою душу, — Уингфилд поворачивается резко, изучает взглядом чужое лицо. — Энергию, которая течёт в тебе. Но у гомункула... это необъятная, пугающая пустота, в которую проваливаешься без остатка.       — Не понимаю.       — Вряд ли я смогу объяснить, — Ао качает головой, Ксено мысленно воет. — Мог бы сказать, что не поймёшь, пока сам не столкнёшься с ним, но я бы не желал тебе такого приключения. Если разовьёшь своё ци-чувство достаточно, может, поймёшь мои слова. Хотя бы приблизительно.       — Где ты с ним столкнулся?       — В Восточном городе.       — Аместрис?       Ао кивает, выбивает сухой пепел из мундштука, Ксено провожает взглядом подхваченное ветром серое облачко пыли.       — Моя родина, — признание капает на землю первой каплей дождя. Син вообще в это время года достаточно заложенный бурями и ливнями, Ксено слышал от Лао, что сейчас не для поездок сезон.       — Так вот, почему мне казалось, что тебе не подходит имя.       — Что?       Ксено мотает головой, мол, прости, мысли вслух, Ао тихонько улыбается краешком губ, соглашаясь.       — Я родился в Аместрисе, но моя мама была из Креты. Отец Аместриец, — парня сегодня тянет на откровения, Уингфилду обычно такие разговоры не интересны, но об Ао, почему-то, хочется узнать. — Мы жили в Восточном городе, пока отец не ушёл из семьи. Мама захотела вернуться в Крету, но... мне лет десять было, для меня тяжело было бы адаптироваться ко всему совершенно новому. Она уехала одна, оставила меня у соседей — дружили семьями, для меня тётя Эмми стала второй матерью.       — Мама тебя бросила одного?       — Она высылала деньги, — Ао пожимает плечами. — Чего не делал отец.       — Деньги не заменят родителей.       — Я не могу её винить. Она не собиралась изначально оставаться в Аместрисе надолго, пока не повстречала отца и не забеременела мной. Ей было невыносимо, а папе плевать. Я своего рода похерил ей жизнь.       — Ты не виноват, что родился, — Ксено злится, пытается понять мотивы поступков и эмоций незнакомых людей, но Ао слишком спокоен, рассказывая, и Уингфилд выдыхает с поражением. — Твоим родителям надо было быть разумнее.       — Я ездил к ней, когда мне было семнадцать. Она просила прощение, что ненавидела меня за то, что не могла не любить. У меня нет к ней ничего плохого, мне всего лишь печально, что её жизнь оказалась такой.       Кожу прошибает мурашками, Ксено ёжится — от ветра или же чужой жизни. Ао поднимается на ноги первым, подаёт ладонь, чтобы помочь встать и Ксено. Она жаркая и мягкая, совершенно не подходит погоде, Уингфилд хватается за неё, как за спасательный круг. Отпускать не хочется, когда минутами ранее не хотелось чувствовать чужое тепло.       — Почему ты оказался в Сине? — спрашивает Ксено в спину, прикрывает широким рукавом кимоно от стремящихся разбиться ледяных капель лоб.       Ао оборачивается через плечо, улыбается натянуто, лицо его разрезает неискренняя маска "всё хорошо".       — Тут вкусный чай, — отвечает глухо. — Составишь компанию?       На второй неделе пребывания в Сине начинается фестиваль. Об этом Ксено сообщает госпожа Юн Гу, когда он возвращается с утренней прогулки до палатки с травами. Запрягает его помогать клеить воздушных змеев, и Уингфилду очень хочется использовать для экономии времени алхимию.       — Нельзя всегда полагаться на рентандзюцу, — мягко треплет женщина его по волосам. Ксено фыркает, но от касания не дёргается.       — Это эффективнее, проще и быстрее.       — Но ты не вкладываешь частичку себя в работу.       Она рассказывает о фестивале — поминовение умерших. Местные плетут змеев, пишут на них тёплые слова, дают детям разрисовать орнаментами, и вечером третьих суток отправляются запускать. Змеи символизируют душу, написанные пожелания даруют путь к перевоплощению — мы помним вас, мы не скорбим, вы вернётесь в наш мир в новых телах. И когда змей поднимется высоко в небо, запускающий подожжёт нить, которая связывает душу умершего с родными — отпускаем вас, обратитесь пеплом по полям и из земли прорастите вновь.       Ксено кажется странной чужая традиция, но он тактично молчит о своём мнении, не нужно гневать местных, которые приняли его в свой дом. Надо спросить Ао, собирается ли он участвовать во всём этом разноцветном пылающем зареве праздненства, может, удастся его украсть под шумок на обучение.       — Я сплету один для тебя, — обещает госпожа Юн Гу, Ксено вежливо кивает, соглашаясь.       Не знает, конечно, кого ему поминать. На ум приходит только отец, но время стирает из воспоминаний его образ, его присутствие, тянет тихой ностальгией меж рёбер, не вызывает даже печаль потери, в детстве казавшейся невообразимой.       — Вам не досадно? — спрашивает Ксено неуверенно.       — Почему?       — Ваши родные мертвы.       — Они жили. Они дали жизнь нам. Почему нам должно быть досадно? Они оставили свой след в этом мире, это ли не прекрасно?       — Но их больше нет.       — Есть, — Юн Гу улыбается, откладывает змея и тянет ладонь, накрывает ею грудь Ксено. — Здесь. Они всегда останутся в наших сердцах, пока будем живы мы, они тоже живут.       — Но вы не можете с ними поговорить или почувствовать.       — Мне это не нужно, я и так знаю всё, что они хотели бы мне сказать. А чтобы обнять кого-то, не обязательно это должны быть они, я могу коснуться мужа, Лао или других своих детей. Они — подарок наших предков, частичка их всегда будет в нас всех.       Чужая вера врезается осколком в уголки глаз, начинает нещадно щипать, Ксено шмыгает носом и отворачивается, зажмуривается, грудную клетку сдавливает с новой силой — когда он последний раз мог вдохнуть без барахлящих лёгких? Не отец занимает его сознание, не скорбь по ушедшему так давно, но кто так отчаянно хочет быть названным, кого Ксено не может именовать даже для себя?       — Ты в порядке, милый? — беспокойно спрашивает Юн Гу, тянется проверить состояние парня лично, но Ксено только качает в беспамятстве головой.       — Да, всё хорошо, — врёт беззастенчиво. — Подавился, — своей ложью.       — Принести тебе воды?       — Да, пожалуйста.       Ксено нужно время немного прийти в себя, нужно вернуть лицу спокойное безразличие. Виски гудят, по кончикам пальцев искрит неприятными судорогами, под веки пробирается белизна пространства у Врат.       По Конему скучается неприлично свежо, а вода, принесённая госпожой Юн Гу, не перебивает сухость в горле.       — Отдохни, — убаюкивает мягкостью своего голоса женщина. — Тебе нужно поспать.       — У вас всё в порядке? — слышится откуда-то сбоку удивление Ао, Ксено едва ли может заставить себя посмотреть в его сторону.       — Ксено дурно, — отвечает Юн Гу. — Можешь его осмотреть? Ты же знаешь рентандзюцу.       Ксено слышит шебуршание и шевеление, перед глазами оказывается обеспокоенное лицо Ао.       — Я заметил тебя, — хмыкает Уингфилд с усмешкой.       — Что?       — До того, как увидел. Моё ци становится лучше.       — Не время думать об этом, — Ао мягко шлёпает дурного по лбу. — Что с тобой?       — Голова закружилась, присел отдохнуть.       — Он выпал из реальности на пару минут, — сдаёт его состояние Юн Гу. Ксено недовольно морщится. — А потом сложился пополам, говорит, подавился.       — Подавился, — кивает Уингфилд — не надо, прошу, беспокоиться за меня.       — Враньём, — хихикает себе под нос Ао. — Можно?       Что конкретно "можно" Ао не объясняет, не ждёт ответа, просто укладывает ладони на голову Уингфилда, надавливает пальцами на какие-то точки между затылком и шеей, массирует осторожно, но глубоко. Ксено хочется выть не то от боли, не то от панибратского действия, но мгновением ему становится легче — Ао продолжает выводить узоры на его коже, опускается ниже, усмиряет боль. Ксено расслабляется, прикрывает глаза, отдаётся ощущению безмятежного штиля в голове. Ао осторожно берёт его ладонь в свою и разминает большим пальцем между указательным и тем же его.       — Ты как? — доносится шёпот, и Ксено открывает глаза, осматривает сочетание своего цвета кожи и Ао, как мягко, но уверенно двигается его рука.       — Нормально. Что ты сделал?       — Всего лишь проработал точки Хэ Гу и небесной колонны.       — Покажи!       Ао усмехается на энтузиазм Уингфилда, кивает, показывает на себе.       — Эти точки от головных болей, надо надавливать глубоко и сильно, но осторожно, чтобы не усугубить. Здесь, — он поворачивается спиной, давая Ксено обзор на свой затылок, — надавливаешь и ведёшь вверх, словно изгоняешь недуг. А тут, — показывает на точку между пальцев, — круговыми движениями. Это похоже на энергию ци — ты открываешь её поток. Чувствуешь, где забито, открываешь ей дорогу.       Они проводят занятие в доме семьи Лао, Юн Гу не возражает, наоборот, приносит чай и угощения, не мешает, наблюдает за парнями издалека с лёгкой улыбкой. Смеётся, когда Ксено бубнит и шикает на веселящегося Ао, доплетает последнего змея в кругу младших детей. Те с интересом косятся в сторону обучающихся, но не лезут, как могло бы ожидаться от ребятни. Ждут терпеливо окончания занятия, чтобы расспросить о странном сиянии и набиться учениками к Ао.       Вечером возвращается с работы на пашне Сию Ван — муж Юн Гу, — и Ао приглашают присоединиться к ужину.       — Еда вкуснее, когда за столом много людей, — не принимает отказов госпожа Юн. — Одному будет грустно.       — Ты один живёшь? — Ксено уставляется на парня, когда тот кивает. — Ты так и не рассказал, почему переехал сюда.       — А почему нет? — привычно улыбается Ао. — Захотелось сбежать из нашей страны.       — Почему не к матери в Крету?       Ао пожимает плечами, тянет Ксено за рукав на веранду, достаёт из своего мундштук.       — Те, кто суют нос не в своё дело, плохо заканчивают, — заговорчески шепчет на ухо Уингфилду Ао и заливисто смеётся на отмашку Ксено. — Серьёзно, какая разница, куда я переехал? Будь я сейчас в Крете, кто бы тебя учил?       — Нашёл бы кого-нибудь другого, — пожимает плечами Ксено. Опирается на деревянные перила, догоняет взглядом расплывающиеся в страхе облака.       — Но нашёл меня. Твоя удача. Я классненький!       Ксено мог бы возразить и упереться — для вида, а не потому, что действительно считает так. Но думается — зачем, когда Ао прав? Ему нравится он не только как наставник, но и как человек. Что-то скрывается за его привычными смешинками в уголках глаз, и Ксено неистово хочется прочитать в них ответ.       За горами шумит и плещется гроза, оповещает о своём приближении, с кухни доносится шипение и бурление готовящегося ужина, по стенам сотрясается детский смех и голос главы семьи. Ао красиво откидывается на локти и спиной упирается в перила, нежно оглаживает углы чужого дома взглядом, выдыхает медленно сизое в полумрак. До них не достают уличные фонари, они спрятались от ламп за стеклом комнат — ноющее к ноющему, трагичное к потерянному, хороший вечер, чтобы забыться не в одиночестве, но не хочется нарушать красоту недосказанностей, спрятанных между ними по деревянной ограде.       — Он ушёл с такой же весенней грозой, — Ао серьёзен, от былой дурости не остаётся напоминаний.       Не нужно спрашивать — по тону понятно и так. Кто-то важный, пустивший корни в сердце, боль за которого не спешит встречать рассвет. Ксено молчит, слушает шелест листьев и хрипящее дыхание Ао, ждёт и надеется, что эта гроза не заберёт ещё одного человека с собой.       — А тихим летним утром я понял, что не могу его отпустить.       По грузным облакам играется вспышками молния, умоляет или предупреждает не вспоминать её грехи. Ксено двигается ближе на веранде, касается локтем чужого, выражает молчаливую поддержку.       Ци Ао теплеет и дрожит, Ксено чувствует его уязвимость.       — Запустишь завтра змея со мной?       — Если не уйдёшь с этой грозой и останешься на ночь здесь.       Глухой хоровод дождевых капель по крыше к рассвету заглушает срывающиеся на выдохе запертого полумрака комнаты чужие имена.       Фестиваль поминовения не выглядит глупо, как представлял себе Ксено — слёзы и мрачная атмосфера, разбавленная нелепыми яркими змеями не царит вечерней тишиной. Люди радуются и угощают друг друга различными блюдами, спускают по воде самодельные лодочки из цветов, запускают в небо фонарики и музыка мягко укрывает деревню своим приятным звучанием. Никто не надевает чёрное, зато не скупятся на цвета и вышивки на своих кимоно, и Ксено не чувствует себя не в своей тарелке, разодевшись в хаори мятного цвета с золотым плетением дракона на рукавах, что дала ему Юн Гу.       Ао рядом в бледно-жёлтой юкате, руки скрещены на груди в рукавах, широкий пояс розоватого оттенка и в волосах такого же цвета развивается лента, оплетает несколько прядей чёрных волос в короткой косичке. Как только умудрился, думает Ксено, извернуться и заплести.       — Мне странно, — делится Уингфилд впечатлениями, Ао склоняет к нему голову в терпеливом ожидании пояснения. — Не вяжется с Аместрийской концепцией восприятия смерти.       — Иная вера, иные убеждения, — пожимает плечами парень, едва задевает своим чужое, и Ксено невольно подвигается ближе. — У Аместрийцев открытый разум, у жителей Син открыта душа.       — Опять что-то про Вены Дракона и ци-чувство?       — На самом деле это всегда об одном. Мы можем называть это разными именами, давать разные описания, но суть останется та же. Алхимия Аместриса и рентандзюцу Сина — разница только в названии и получении энергии для преобразования. Но это одно и то же, если я захочу что-то создать — я не получу больше или меньше, если буду использовать рентандзюцу, а не алхимию, я получу столько, сколько отдам взамен.       — Ты можешь пользоваться и алхимией и рентандзюцу?       — Учитывая, что это одно и то же? — веселится Ао, словно Ксено маленький невдуплёныш, не понимает очевидного — всё едино. — Знаешь, я тебе раскрою секрет, но здесь я чувствую больше свободы в трансмутации. Словно ничто не перекрывает мне доступ к энергии.       — Это как? — Ао кивает на лужайку чуть поодаль всего праздненства, уводит Уингфилда скрыться под ветвями лесов.       — Алхимия использует энергию тектонических плит для трансмутации, — Ксено кивает, усаживается рядом на прохладную траву. — А рентандзюцу читает струящийся поток ци Земли, ведь она тоже живое существо, и называем это венами Дракона, — Ао пальцами проводит линии, сплетающиеся и играющие друг с другом где-то по пустоте. — Всё связано, умея чувствовать и читать этот поток, мы можем понять, где находится человек, а также производить трансмутацию на расстоянии.       — Об этом ты не упоминал, — укоризненно бубнит Уингфилд — алхимия на расстоянии, о ней он слышит впервые. — И ты так можешь?       — Да, это легко, когда чувствуешь.       — Вот вроде на одном языке говорим, да ещё и об алхимии, но я тебя иногда совершенно не понимаю.       Ао смеётся и падает головой на плечо Уингфилду — тот замирает, напрягается, но не просит перестать. Ему в этой стране в принципе изначально было странно — спокойно, когда нечем дышать, весело посреди печали, ещё и Ао добавляет тревоги — с ним хорошо, но ломит кости и грызёт где-то в груди.       Они не друзья, край — приятели. Но слишком уж много меж ними тепла и несказанных слов. Ксено упирается щекой в макушку Ао, косичка щекочет шею, думается — приятно, когда вот так. Словно знакомы не неделю, а чуть больше вечности, когда понимается лучше молчанием в тишине.       — Кто такой Стэн?       Ксено замирает и не дышит, когда по окресностям гул инструментов и смеха, блики улетающих в небо фонариков по щекам, и Ао продолжает спокойно лежать на его плече — в голосе нет обвинений, нет неподдельного интереса, просто вопрос, на который Ксено не может дать ответ.       — Кто?       — Стэн, — повторяет Ао, для Уингфилда имя незнакомо, но сердце почему-то зудит. — Прости, если не моё дело, просто интересно стало, если ты тоже кого-то не можешь отпустить.       Ксено бы для начала неплохо вспомнить. Ао поднимает голову, упирается взглядом, но Уингфилд старательно избегает ненавистное глаза-в-глаза. По ушам слышится собственное-задушенное чужое имя, которое он в беспамятстве звал в ночи.       — Не знаю я никакого Стэна.       — Эх, а я думал, сплетнями обменяемся.       Ао дуется наигранно, в глазах — смешинки привычные переигрываются с отблеском костров и луны. Ксено нравится и бесит, как выглядит парень сейчас.       — Пойдём, — встаёт Ао первым, протягивая ладонь. — Скоро запускать начнут.       — Это действительно даст возможность душе вернуться? — тихо-недоверчиво спрашивает Уингфилд, принимая помощь, и самому неловко за столь наивный вопрос.       — Не знаю, но хотя бы раз в год можно по мёртвым не грустить.       — А ты по кому-то грустишь?       — Каждую минуту, ведь я продолжаю жить, — улыбается искренне Ао.       Ксено хочется узнать больше, выяснить, кто так эгоистично поселил в душе Ао печаль. Но мир — как по закону равноценного обмена в алхимии, — Ксено не может просить что-то у парня, не имея возможности дать что-то взамен.       Потому что он не знает ответа на единственный вопрос Ао — кто такой Стэн, кто он для самого Ксено.       Их угощают традиционными блюдами, разливают по небольшим глиняным рюмкам какой-то местный крепкий алкоголь. От обилия звуков, запахов и красок перед глазами рябит каледоскопом, с губ не сползает улыбка — неясно лишь искренняя ли она. Ао ведёт в каком-то народном танце, его ци или ладонь удерживает Уингфилда за плечо, и оба отдаются моменту, когда без шума в голове, лишь по ушам безумным мотивом сплетаются кимвал и варган.       Змеев запускают с наступлением полуночи, в последние минуты прощающегося дня. Ао утягивает Ксено подальше от столпотворения, глупо хрюкает и нашёптывает дурости ему в плечо. Уингфилд на ногах держится не совсем уверенно, иногда поскальзывается и роняется на рядом шуршащего змеем Ао — мутный блеск в глазах и хмельное сознание разрушает границы дозволенности, слишком комфортно чувствовать чужое тёплое ци рядом, слишком хочется творить безрассудства, чтобы потом жалеть.       Это не чувства — не в типичном их проявлении. Минутная слабость, желание быть не одиноким хотя бы в моменте. Сходить с ума в чужой стране, с чужим человеком, на секунду почувствовать себя важным, особенным, а затем раствориться в горячей пустыне под завалом песков. Уйти очередной весенней грозой, дождь смоет печаль и ошибки, Ксено смотрит на такого красивого сейчас в свете луны и шебутных горящих змеев Ао, в его дурацкой жёлтой юкате, с его глупой розовой лентой в волосах — он останется здесь, это подходящий его печали мир, среди деревенских с их абсурдно счастливых фестивалей смерти, в котором он будет смеяться с заевшей одной весенней грозой потери.       — Если ты не собираешься оставаться, — Ао, кажется, замечает. Ксено поднимает шальной взгляд к его глазам — там нет привычных смешинок. — Лучше не стоит.       — Что?       — Я чувствую твою ци, я понимаю твои желания. Не стоит.       — Ты усложняешь, — Ксено отходит на шаг. — Не вижу проблемы в человеческих потребностях. Ни ты, ни я никому ничего не должны.       — А если кто-то из нас привяжется? Тогда будут проблемы, я хочу остаться на такой комфортной ноте наших отношений.       — Я не привяжусь, у меня нет времени на чувства.       — А я за себя не могу быть уверен.       Ксено выразительно изгибает бровь — музыка начинает раздражать, спокойно-вежливый тон Ао пробирается иглами под кожу. Дурацкие люди, дурацкие эмоции, которые мешают объективности.       — Ты мне нравишься, — просто пожимает плечами Ао, Ксено по его ци чувствует, как нелегко даётся ему признание. — Как друг, как человек. И, боюсь, если мы сделаем что-то, выходящее за эти рамки, ты уедешь, я захочу последовать за тобой, но вряд ли смогу. Да и быть "удобным", но без эмоциональной привязки я не собираюсь, я себя достаточно уважаю, уж прости за прямоту.       — Да понял я, понял, — машет ладонью Ксено, прикрывает ею глаза. Вдох-выдох — сам прыгнул с разбега поддавшись мимолётному, сам виноват и немного расстроен, Ао говорит здравые вещи, он понимает, он ценит себя и его. — Местное пойло в голову ударило. Я, пожалуй, пойду.       — Ты обещал запустить змея со мной, — напоминает Ао, и Ксено тошно, как парень делает вид, словно всё в порядке.       — Думаю, это лишнее.       — Загнался, что меня задело твоё отношение ко мне? — хмыкает парень, подходя. Ксено чувствует спокойное умиротворение в чужой энергии. — Ничего не произошло.       — Тебе нормально?       — А почему должно быть не?       Уингфилд молчит, рассматривает свои сланцы, что так неприятно тонут в прохладной траве. Ладонь Ао ложится на его макушку, мягко стекает ниже, очерчивая затылок и щёку большим пальцем, поднимает лицо к своему.       — Ты слишком много думаешь, — шепчет Ао, и у Ксено снова неприятно сводит сердце — то ли от близости, то ли от тона — но он не может заставить себя вырваться из чужих рук. — У нас всё в порядке, мы не перешли черту.       — Если ты сейчас не отойдёшь на пару метров, я точно сделаю что-нибудь глупое, — все силы Ксено уходят на эти слова под тихий смех.       — Это только физическое влечение? — Ао послушно отступает, не доводит до греха, молодец.       — Я... наверное, я не знаю?       — Ты раньше был влюблён?       — Нет... — собственная неуверенность режет слух, пальцы сводит судорогой и по вискам с силой врезается боль.       — Что с тобой? — голос Ао взволнованный, и он не знает, стоит ли ему сейчас подходить. — Твоя ци бушует.       — Я не знаю!       Ксено падает на колени на траву, сжимает голову со всей силы, впивается пальцами в волосы — хочется взвыть. Ао стоит рядом тихо, не двигается, хмурит брови и прикрывает глаза. Секунды — озаряет вспышками криков и огней — местные попрощались, змей Ао ещё не взлетел.       — Раньше у тебя было такое?       — Не сильно, — шипит сквозь зубы Ксено. — Здесь стало хуже.       — Сейчас я тебе принесу лекарство, потерпи.       Ао шелестит травой, отдаляясь, Ксено считает его шаги, постепенно проваливаясь в темноту.       Ему снится беззаботное детство — Конем, холм и мама с отцом, с нежностью смотрят на него издалека, когда он машет им маленькой ладошкой, в другой сжимая чью-то тёплую. Оборачивается — мальчик, Ксено не может его рассмотреть. Светлые волосы, белая майка, но лицо искажено рябью, хочется его позвать, но голоса нет. Мальчик тянет на себя, и Уингфилду кажется, он надрывно воет, умоляет не оставлять его во тьме одного.       — Эй, — голос Ао слышится сквозь толщу воды. Ксено пытается открыть глаза, но неприятно щиплет, щёки влажные, кажется, пока он отключился, начался дождь. — Ты меня пугаешь.       — Это была моя миссия, — кряхтит Ксено, приводя себя в сидячее положение — голова ещё ватная, но уже не болит.       — Ты плачешь, — информирует Ао.       — Я думал, это дождь, — касается пальцами под глазами, действительно, корочка застывает на лёгком ветерке.       — Что с тобой происходит?       — Хотел бы я знать.       Ао помогает Уингфилду подняться, даёт опереться о своё плечо и поддерживает за бок. Ведёт через продолжающийся праздник местных, что-то отвечает на вопросы на сингском, которые Ксено даже не пытается понять.       — Дом в другой стороне, — оглядывается Уингфилд, когда Ао поворачивает на тропу.       — Сию Ван и его семья ещё на фестивале, там закрыто, у нас ключей нет.       — То есть, мы к тебе?       — То есть, да.       Ксено фыркает и спотыкается, прижимается под бок в объятие, надеется, что Ао не чувствует в его ци подтекст.       Дома у Ао тихо — до дрожи, до белого неприятного писка в ушах. Свет не горит, не пахнет едой, комнаты и коридоры рыдают от отсутствия интерьера, тут словно никто не живёт. У Лао дома всегда ярко и шумно, стены пропитались ароматами блюд, что готовит Юн Гу. Каждая полка, каждый угол большого дома завалены, с порога очевидно счастье, наполняющее его. Ао не включает свет, сбрасывает обувь в угол у двери и тянет Ксено в этот склеп.       С другой стороны, квартира Уингфилда в Централе тоже темна и пуста. Но в ней беспорядок привычный, видный, не кажется, что в стенах нет никого.       — Тебе не пусто? — спрашивает тревожащее, Ао пожимает плечами и двигает небольшой стол.       — Я здесь только ночую, в основном.       — Это точно не заброшенный дом, в котором ты собираешься меня добить? — нервно шутит Уингфилд. — Я и в таком состоянии смогу дать отпор.       — Да угомонись ты, — хрюкает Ао, Ксено становится спокойнее, но не надолго. — Как голова?       — Нормально. Спасибо.       Парень роется в ящике у стены, достаёт какой-то бутылёк и возвращается к Ксено, указывая взглядом на стол.       — Садись, держи.       — Что это? — Уингфилд падает на пол, шипит недовольно, забывая, что это не мягкий стул.       — Собирал травы в горах недавно, сделал тебе лекарство после прошлой твоей неясной мигрени.       — Не нужно...       — Молчи и забирай, — шикает Ао недовольно. — Мне оно ни к чему. А ты, припадочный, лечись.       Ксено бубнит что-то благодарственное-неразборчивое, Ао снова отходит, на этот раз заваривать чай.       — Я не знаю, что со мной происходит, — признаётся Уингфилд спустя несколько минут тишины. — До приезда сюда не было. Ну, иногда болела голова, но не до обмороков.       — Ты расширяешь своё сознание, учишься технике ци, — Ао разливает кипяток по чашкам, водит ситечком с травами по кромке фарфора задумчиво, настаивает лекарство для души. — Вероятно, что-то в тебе есть такое, что прорывается с новыми знаниями наружу.       — Например?       — Травма? — Ао возвращается к столику с двумя ароматными чашками, ставит одну перед Ксено. Уингфилд кивком благодарит, но не спешит пробовать. — Может, психологический барьер. Откуда мне знать.       — Я вижу мальчика. Я не знаю его, но сегодня не первый раз, когда он мне снился, — заламывает пальцы нервно, не нравится ему делиться личным, но Ао хочется открыться, хочется подпустить.       — Он что-то говорит тебе? — Ао задумчиво отпивает из чашки, не смотрит на Уингфилда, очерчивает глазами пустую стену за ним.       — Не бросать его в темноте одного, — голос дрожит и не слушается, срывается на надрывное, и Ксено тихо прокашливается. — И я не могу разглядеть его лицо.       — Ты хорошо помнишь своё детство?       — Вполне, — Ксено уже становится не уверен в этом. — Я рос в маленькой деревне на западе, знал всех местных детей.       — А после? — не унимается Ао с расспросами, словно ему действительно интересно.       — Да как-то с детьми не особо вожусь.       Ао закидывает ногу на ногу, складывает руки на груди в привычном — смотрит в упор на Ксено. Под таким взглядом становится некомфортно, неприятно, Ао лезет куда-то в душу, куда-то далеко внутрь.       — Этот мальчик может быть Стэном? — Ксено сглатывает, когда Ао озвучивает вопрос. — Что ты наделал... — качает головой, словно сам уже нашёл ответ.       — Что?       Ао не отвечает, нащупывает в рукаве свой мундштук и тихо поднимается — нужно проветрить голову, прокурить мысли — Ксено торопливо семенит на веранду за ним. Ему не нравится молчание между ними впервые — там недосказанностями и странной уверенностью в своей правоте Ао, о которой Ксено не в курсе, искрит.       Прохладный ночной воздух отрезвляет, Уингфилд почти не чувствует в своей крови выпитый этим вечером алкоголь. Ао закуривает и закашливается, чего раньше с ним не случалось при Уингфилде, словно старая рана дала о себе знать. Ксено тянется ладонью к чужому плечу, но сам не понимает, чем собирается пытаться помочь — Ао не выглядит тем, кто нуждается в этом.       — Это была моя плата, — откашлявшись, хрипит он тихо.       — О чём ты? — Ксено не улавливает разброса фраз Ао — они не вяжутся в его голове, но парень видит в них смысл. Затягивается снова, забывая про надрывное пару секунд назад, больше не давится, выпускает тонкую струйку серости с губ.       — Мёртвых не вернуть, — голос сливается с шелестом листьев, они уносят слова за собой. — И мы оба оказались слишком горделивы, чтобы это принять.       — Ты можешь говорить по факту и, желательно, так, чтобы у меня был контекст? Я ничего не понимаю с твоей любовью к лирике, — цокает Уингфилд, слегка раздражаясь. У Ао красивый слог, ему нравится, как парень разговаривает, какие слова использует, чтобы передать красочность. Но иногда, в такие моменты, как сейчас, это безумно надоедает. Хочется привычной краткости и ясности, но Ао, будучи сам по себе таким человеком, продолжит витиевато излагаться.       — У меня нет лёгкого, а у тебя части воспоминаний, — рубит с плеча парень, Ксено замирает истуканом — лаконично, но всё также не ясно. — Ты видел Врата.       — Эм... откуда ты знаешь?       — Ты не используешь круг для алхимии, хоть и продолжаешь чертить для рентандзюцу, так как она для тебя нова. Но ты можешь обходиться без них.       — Может, я просто такой крутой алхимик, поэтому мне не нужен круг, — парирует Уингфилд.       — Это будешь рассказывать тем, кто не знает ничего об алхимии, — фыркает Ао, стучит мундштуком о перила, вытряхивая остатки пепла. — Меня не проведёшь.       — У тебя нет лёгкого? — глядя, как парень набивает очередную порцию табака, спрашивает Уингфилд. — И ты куришь.       — И я всё ещё жив, — хмыкает угрюмо Ао в ответ. — Всего лишь лёгкое. Равноценный обмен, хах, как же! — усмехается на истеричном, в голосе слышится невыплаканная боль.       — Что произошло? — Ксено делает шаг ближе, привычно подпирая чужое плечо своим.       — Сам ещё не догадался? — Уингфилд качает головой в замешательстве — он и половины их разговора не понимает. — Трансмутация человека. Цена — лёгкое, итог — гомункул. И ничего от него.       — Тот гомункул, про которого ты упоминал ранее, это он?       — Да, — Ао немного дрожит, Ксено чувствует плечом и ци. — Тогда, конечно, это было месиво из костей и плоти, а я был слишком напуган и не мог дышать — ещё не понимал, что произошло. Несколько недель в больнице, а, вернувшись, в доме не было ничего. Только кровавый след куда-то за порог, — отдаётся неприятным воспоминаниям парень, Уингфилд не торопит с продолжением, даёт перевести дух. — Это мой грех, я его создал. Хотел бы забыть, но след в памяти свеж, да и пустота в груди не даёт дышать без помех.       — И где ты с ним встретился?       — В Восточном городе, два года назад. Я тогда приезжал навестить тётушку Эмми и уже мог чувствовать ци, — Ао сглатывает, слёзы так и норовят очертить линию скул. — Меня напрягло странное чувство, когда я подходил к дому, ноги подкашивались, а место, где было лёгкое, заныло в приступе. Я понять не мог, почему, что не так, но, когда открыл дверь, понял, — Ксено чувствует развязку, понимает, что к ней не готов. — Он смотрел на меня удивлённо, а я понять не мог, почему мои сны обрели форму. Я мозгом понимал, что это не он, чувствовал ци — не его. Но не мог отвести взгляд от такого родного, настоящего, едва ли я хотел поддаться эмоциям, не обращать внимания, что это монстр.       — Гомункул...       — Да, — подтверждает Ао, Ксено хочется его обнять — его ци не может успокоиться, она плачет, когда сам Ао не может проронить хоть одну слезу. — Он жил с семьёй, когда вернулся. Когда я его создал и бросил, он пришёл к ним. Я до сих пор не могу понять, почему, мы не разговаривали, он попытался меня прямо на пороге убить. Не знаю, живы ли тётушка с дядюшкой, ведь я снова сбежал и больше не возвращался. Боюсь, он меня там ждёт.       — Ты создал гомункула и бросил его в Аместрисе? — подытоживает Ксено логически. — Лишился части тела, создав несовершенное существо, а также приобретя возможность к трансмутации без круга.       — В общих чертах, — кивает Ао, обращая внимание полностью на Уингфилда. — Ты тоже, как я могу понимать.       — Я видел Врата, я понимаю, о чём ты говоришь. Но я не совершал трансмутацию человека.       — Не всегда часть тела должна быть платой, это может быть опыт или воспоминания.       — Я помню свою жизнь. Помню родителей, своё детство, юность, да даже до сих пор смогу поимённо назвать соседских собак.       — Но не можешь ответить мне, кто такой Стэн и что за мальчик из твоих снов. Мне кажется, они связаны. У тебя забрали воспоминания о конкретном человеке, вероятно, которого ты и хотел вернуть. Истина открывает свои двери только при преобразовании людей.       Ксено хочется взвыть — что за правила, что за странная Истина и её равноценный обмен? У Ао забрали лёгкое, оставили неприятные воспоминания и кинули главный страх в лицо — смотри, вот оно я, твоё несовершенное творение, вини себя, как виню тебя я. И Ксено — вот тебе способность трансмутации без круга, мы заберём трагический опыт, но иногда у тебя будет болеть голова, чтобы не расслаблялся. Уингфилд смеётся истерически и надрывно, господи, спасибо Ао, что открыл глаза. И сколько же он так живёт неполноценно? Когда прошла его весенняя гроза?       — Каким он был? — упирается лбом в ладонь, прикрывает глаза — глухо и тихо, устало, но хочется знать, кто оставил на Ао этот шрам.       — Самым лучшим, — шепчет парень благодарностью за возможность исповедоваться. — У него была красивая улыбка, я любил его смех. Он почти никогда не называл меня по имени, всегда придумывал, как исковеркать. Не повторился ни разу, — улыбается ностальгически счастливо, а у Ксено распирает за него грудную клетку. — Я люблю его так невозможно, ты и представить себе не можешь, — Уингфилду, если честно, страшно пытаться. Ао пошёл на грех, это ли не доказательство его слов?       — А он тебя? — всё же спрашивает, не знает, как ещё поддержать диалог.       — Больше, чем могу себе представить я.       Ао тёплый, Ао сломлен сейчас — таким не нравится Ксено его видеть. Он должен улыбаться смешинками в карих глазах, шутить по-наивному глупо, подтрунивать и подначивать, не задыхаться — даже с одним лёгким в груди. Теперь Уингфилд понимает, почему парень остановил его — не потому, что Ксено ему не нравится настолько, просто он не может заставить себя потерять ещё одного.       — Твой змей, — отвлекает Уингфилд от натянутой тишины. — Запустим?       Лицо Ао трогает маленькая улыбка, он кивает, хватает Ксено за ладонь. Его ци поломанной пластинкой трещит спасибоспасибоспасибо — эта ночь фестиваля всё же не создана для грусти и слёз.       Змей поднимается в воздух, ветром подхваченный, несётся выше — за облака, туда, где с земли не видно звёзд. Ао поджигает верёвку, наблюдает за медленно поглощающим плетение каркаса пламенем, желает блуждающей душе по ту сторону встретить рассвет.       Последнюю неделю в Сине Ксено думает вернуться раньше, чем планировалось. Отчаянно хочется съездить в Конем, навестить маму и бабушку, попытаться доказать себе, что слова Ао неверны, что он не знаком с мальчиком по имени Стэн.       Лао возвращается домой вечером воскресенья, за три дня до назначенной даты очередного покорения Пустыни, рассказывает Уингфилду, что встречался с Ишваркой, они всё также живут на развалинах Ксеркса, что ей там свободно и хорошо. Ксено хочет тоже увидеть её, расспросить про значение имени, убедиться, что она действительно в порядке. Заводит диалог о возвращении раньше, Лао, конечно, удивляется, но обещает, что они могут ехать завтрашним днём.       — Уже обучился всему, чему мог? — добродушно интересуется мужчина, складывая свои вещи в чемодан.       — Нет, просто нужно кое в чём убедиться, — Ксено выдерживает заинтересованный взгляд собеседника, не отвечая на очевидно изогнутую в вопросе бровь.       — Хорошо, — Лао пожимает плечами и не допытывается. — Завтра после обеда? К вечеру будем в Пустыне, как раз спокойно можно будет ехать по темноте.       Ксено кивает и благодарит мужчину, думает — надо сообщить о столь скором прощании Ао. Не хочется оставлять его здесь одного, но в Аместрис парень не может вернуться, Ксено немного обидно, как сложилось их знакомство. Тот человек, но в неподходящее время — так же, обычно, говорят? Ао мог бы стать не только другом, но и близким по духу, но их разделяет Пустыня и опыт, они не делят воспоминания — это их сто восьмидесятый меридиан.       Может, когда-нибудь, когда Аместрис вопьётся в горло настолько, что невозможно станет терпеть, Ксено и сбежит также, как Ао — может, не в Син, есть ещё Аэруго, Крета и Драхма, перед ним открыт весь этот мир. Приедет, когда-нибудь, повидаться, предложит путешествовать вместе, ведь для Ао только Аместрис — эшафот. Может, тогда для них будет и нужное время, и человек останется тем, сотрутся границы, откроется истина, а, может, никогда не будет их.       Ао находится привычно на веранде своего дома, с мундштуком меж бледных изящных пальцев и бликами солнца в волосах. Ксено замирает, запоминает, момент спокойствия парня, когда трагично счастлив посреди хаоса в душе. Прокашливается, обращая на себя внимание, Ао улыбается тепло-нежно, приглашает присоединиться взмахом руки.       — Привет, ты сегодня рано, — здоровается, когда Ксено запрыгивает на перила веранды, едва ли не заваливаясь назад. Ао смеётся тихо и помогает удержаться. — Долго пялился.       — Всегда забываю, что ты неосознанно чувствуешь ци, — цокает Уингфилд, но не стыдится, что был уличён. — Я с новостями.       Ао изгибает бровь в ожидании, Ксено собирается с мыслями — хочется поныть в чужую хаори, упереться носом в плечо и долго шебуршать о навязчивом, о том, на что решился благодаря ему.       — Ты нервничаешь, — обозначает Ао, на что Ксено драматично закатывает глаза.       — А ты достал читать меня, — парирует он. — Но да, нервничаю. Меня вообще пугает, что здесь я себя веду слишком уж для себя нетипично, — признаётся хрупко. Ао касается его пальцев своими — привычная его молчаливая поддержка, Ксено будет скучать. — Я возвращаюсь в Аместрис завтра.       — Хорошо, — нет, Ао, это ничерта не хорошо! — Будешь в наших краях, заходи на чай, — пальцы подрагивают невесомо, в голосе чувствуется неприятная дрожь. Ао пытается показать, что это нормально, рано или поздно, но, очевидно, Ксено бы пришлось уезжать, и два дня планируемые провести вместе, Ксено обменивает на желание вернуться домой.       — Я хочу съездить к семье, — пытается обозначить Уингфилд, что приходится расставаться раньше не потому, что здесь ему становится тяжело. — Мне нужно понять, прав ли ты насчёт моих воспоминаний.       — Не оправдывайся передо мной, Ксено, — Ао улыбается и переплетает их пальцы, сжимает крепче, Ксено переводит на них взгляд. — Мы друг другу ничего не должны, ты помнишь?       — Я буду скучать, — взгляд так нелюбимый Уингфилдом — глаза-в-глаза.       — Я тоже буду, — кивает парень уверенно. — Поэтому, не знаю, пиши письма? Я не против такого общения, лучше, чем исключить его совсем.       Ксено задумывается на мгновение — письма действительно хороший вариант. Да, они не заменят присутствие Ао, но это не сотрёт окончательно его из жизни.       — И как мне их передавать? — бурчит недовольно — из Сина в Аместрис плохая почтовая связь.       — Пиши на Аместрийский адрес Лао, он будет возить путешественников и передавать, — Ао пожимает плечами. — Нашей деревне так и приходят послания от аместрийцев.       — Он ещё и почту развозит? Хорошо устроился человек.       — Ему нравится помогать нуждающимся в этом. Сколько жизней он спас, провезя людей — не счесть. И меня когда-то давно тоже.       — Он о тебе не рассказывал, вообще, говорил, что не знает мастеров рентандзюцу.       — Лао редко бывает надолго дома, а я не рассказывал, что алхимик, когда он меня перевозил. Мне тогда было вообще страшно не то, что говорить об этом, но и использовать. Только спустя пол года решил обучаться рентандзюцу — алхимией не пользуюсь до сих пор. Настолько свежи воспоминания о том дне.       — Ты же сам говорил, что одно обо всём, — не удерживается от колкости, потому что ему необходимо сбить накал их диалога, хотя бы последний день не ковырять порез.       — Подловил, наглец, — Ао хихикает, треплет Уингфилда по волосам — у глаз собираются полюбившиеся морщинки, Ксено постарается не забыть, как светлеет лицо Ао с ними. — Чаю?       — Не откажусь.       В этот день Син не накрывает грозой.       Аместрис воспринимается как что-то отчуждённое-неродное, Уингфилду странно слышать родную речь из всех углов. Ризенбург — провинция, но людей здесь оказывается достаточно, чтобы напрягать.       Раньше Ксено не казалось, что в стране как-то удушающе мрачно, не думалось, что под ногами может не на шутку скрываться ад. Ао говорил что-то про странные ощущения энергии, текущей в венах Аместриса, и теперь Ксено воспринимает его слова всерьёз.       — Ну, бывай, — хлопает его по плечу Лао, отвешивает привычный Синский поклон.       — Ты когда возвращаешься?       — На следующей неделе.       — Передай это Ао, — Ксено отводит в сторону взгляд, не хочет видеть лицо Лао в этот момент, ему достаточно чувствовать удивление и игривость в его ци. Он написал письмо, как и обещал, на вторую ночь пересечения Пустыни, скрылся в повозке, сплетал из букв слова до утра. Решил для себя — доберутся, и славно, а если нет, то Ао лучше считать, что Ксено забыл или забил.       — Нашёл себе друга?       Ксено не отвечает, разворачивается на пятках, маша рукой. Из Ризенбурга в Конем прямых поездов нет, нужно делать пересадку в Централе, и Уингфилду отчаянно не хочется возвращаться туда раньше планируемого времени, он понимает, что не готов застревать в колесе прежней жизни.       Благополучно не думается о повышении на работе, о новом начальстве и ненависти к гос структуре, на которую придётся работать с этой поры.       Он даже не помнит, почему так чесалось перейти в Пятую исследовательскую лабораторию, может, оставить как есть и не лезть в дела правительства, может, так спокойнее станет жизнь?       Поезд мерно убаюкивает стуком по рельсам, Ксено закрывает глаза — хоть бы не видеть снова образ мальчика, не пытаться звать его во сне именем Стэн.       — Я дома, — кричит с порога Ксено. Не предупредил, даже не позвонил с вокзала, своевольно решив сделать сюрприз.       На самом деле даже мысль не закрадывалась как-то обозначить, что он всё ещё жив-здоров. Родные с момента отбытия в Централ воспринимались Уингфилдом как что-то важное, но не обязательное к поддержанию отношений, просто было осознание, что где-то его кто-то ждёт. Даже, если это не так, даже, если сам себя накрутил обратным, но лучше играть роль счастливой семьи среди местных, просто сын уехал без времени и координат, потерялся по городам и сёлам, а мать не поставил в известность, где находится адресат.       На пересадке в Централе совсем мысли отошли от дома на странное чувство где-то под землёй — там танцует на руинах нечисть, там отчаяния бушующий водоворот. Ксено тошнило и голова кружилась, пока поезд не увёз его дальше от города, к пустующим станциям среди лесов и полей. Дышать всё ещё оставалось сложно едва ли не до главного Западного города, и бабуля на соседнем сидении не переставала обеспокоено предлагать попить.       По лестнице слышится быстрый топот и громкий удивлённый вздох. Ксено бросает чемодан на пол, улыбается едва-заметно, когда мать подбегает, врезаясь объятиями ему в грудь.       — Господи, Ксено! — счастливо лепечет она, и Ксено тепло — от объятий или осознания, что его действительно рады видеть. — Убила бы тебя, что не звонил столько и не писал! — журит она, но в голосе ни намёка на действительную злость. — Но я так рада тебя видеть!       — Я тоже скучал, — наверное, он даже говорит искренне, просто забыл, каково чувствовать, когда тебя обнимает дом. — Где бабушка?       — На рынок ушла, скоро вернётся, ты голоден?       — Я подожду обед.       — А где Стэн?       Ксено напрягается, когда мама отступает на шаг назад, оглядываясь. Кажется, Ао всё же оказался прав. Стэн — тот мальчик и, кажется, с ним что-то произошло.       — Мам, — чувствует в её ци радостное волнение, боится разрушить её души покой. — Он не смог приехать, — лжёт на выдохе и надеется, что это во благо. Но сам закапывает себя, ведь без правды сейчас узнать нужную информацию будет сложнее. Но мама так счастлива, боже, Ксено не может её подвести.       — Что-то случилось? — ци матери становится напряжённым, и Уингфилд стремится её успокоить очередным враньём.       — Нет, всё в порядке, — улыбается, смотрит уверенно маме в глаза. — Его с работы не отпустили, а у меня просто свободные выходные образовались, я подумал, что давно не приезжал. В следующий раз обязательно приедем вместе.       И словно искренне верит в свои слова сам. Женщина ещё раз оглядывает лицо сына, пытается, видимо, расколоть.       — Ну, хорошо, — недоверчиво, но соглашается она. — Устал, наверное, с дороги? Приляжешь?       — Я бы не отказался от чая, — Ао заразил привычкой. — И хотел поговорить подольше, мне уезжать завтра в ночь.       — Я думала, ты задержишься на подольше, — начинает суетиться мама, утягивает Ксено за собой на кухню и привычно звенит чашками.       — Меня повысили, не хотелось бы пропускать работу.       — Какой ты молодец! И кто ты у нас теперь? — улыбается мисс Уингфилд, треплет сына по волосам и целует в лоб. Ксено бубнит и отмахивается, но только для вида — на самом деле ему не хватало её заботы и любви.       — Тебе действительно интересно? Ты даже не знаешь, чем я занимаюсь.       — Вот поэтому я хочу услышать всё!       Бабуля возвращается к часу дня, долго читает внуку нотации — свинтил и забыл, ни строчки не написал — но всё же кормит вкусным обедом, обещает к отъезду приготовить пирог и обязательно угостить Стэна, передать ему привет и что они ждут.       Ксено не знает как подступиться к волнующему его разговору, как не выдать себя тем, что о Стэне соврал.       — Ох, Ксено, — зовёт его бабушка, когда парень заканчивает вытирать посуду. — Может ты сходишь на могилу Энн? Раз Стэн не смог приехать. Думаю, он будет рад знать, что ты повидался с его мамой?       Что ж, не этого Уингфилд ожидал услышать. Кивает глупо, когда бабушка наставляет ему срезать цветы в саду.       — Ба, — зовёт он на пороге. — Я плохо помню то время, но как Стэн справлялся со смертью матери?       — У него был ты, — мягко гладит его по плечу бабушка. — Всегда рядом. И мы с мамой тоже не оставили его одного, нет ж у него больше никого. Думаю, он очень тебе благодарен за это.       — А его отец?       — Так ушёл из семьи ещё до его рождения, — машет она рукой в осуждении. — И на похороны не явился, да и пропал с радаров вообще, не возвращался никогда.       Вот как, думает Ксено. Они были настолько близки со Стэном, стали семьёй или чем-то большим, уехали вместе в Централ — никакого намёка на воспоминания о мальчике, только крупицы истории и уверенность семьи, что у него всё хорошо. А семьи этого Стэна вообще нет, и Ксено надеется, что, если Рай и существует, парень встретился там с матерью, наконец, обретя счастье и покой.       Ксено и сам не понимает, почему действительно идёт на кладбище к человеку, которого не знает. Мог бы прогуляться по окрестностям, похныкать по безоблачному детству, посмотреть, кто из знакомых чем занят теперь. Но осознание отсутствия важного осколка юности тянет в груди, Ксено не знает, как попытаться вспомнить, может, хоть могила матери Стэна даст какой-то ответ.       Энн Снайдер — читает Уингфилд, что же, теперь хотя бы можно по имени и фамилии кого-нибудь расспросить. Если они были вместе в Централе, вероятно, соседи или коллеги могут что-то знать.       Он всё же решает пройтись по местности, оглядеться и попытаться сравнить, изменилось ли тут с детства хоть что-то — кажется, всё точно также, но уже ощущается совершенно по иному. От того ли, что теперь Ксено чувствует непрекращающуюся агонию из-под земли, хоть на окраине страны и слабую, то ли потому, что с высоты возраста ему не хотелось бы здесь оставаться насовсем. Уныло и рутинно, но с красивыми видами — холмы и леса, где-то шумит река.       Ксено поднимается на одну из горок, где, кажется, в детстве, любил играть. Солнце медленно стекает за горизонт, обрамляет небо рыжеватыми бликами, где-то допевают последнюю увертюру птицы, где-то рядом вопит сверчок.       Садится на траву, окидывает взглядом простор — словно мир наконец-таки вымер, все забрались в свои склепы, и на руинах лишь один он. Хотелось бы показать такую красоту Ао, и Ксено трясёт головой, отгоняя непрошенное, Ао остался в Сине, пора возвращаться в привычную жизнь одному.       Но был ли он всегда один?       У него был Стэн.       И, как сказал Ао, Истина забрала его во второй раз.