Не расти трава

      Смерть приёмной сестры Ниалла не то чтобы огорчила — он прекрасно знал, что Асме больна телом и нездорова духом, хорошего отношения друг к другу и точек соприкосновения у них никогда не было, так что горевать хоть на полпроцента искренне не получалось. С тех пор, как они виделись в последний раз (Ниаллу было девятнадцать, он рискнул вернуться домой на праздники, о чём тут же пожалел и более из Ура не уезжал), Асме в принципе для него «была» — уже навсегда в прошедшем времени.       Между ними всю их жизнь пролегала чётко разграниченная бездонная пропасть, пытаться залатать которую было бесполезно — смирилась даже мама, тщетно пытавшаяся помирить их всё детство Ниалла. И вот как раз для неё смерть старшей (безбожно неродной, неправильной дочери) может стать ударом — думал Ниалл, отвечая на новости о кончине сестры базовыми соболезнованиями и высылая матери денег на похороны.       И он наивно думал, что на этом его проблемы, щедро раскиданные по сестринскому последнему пути, кончились. Просчитался.       В принципе, никто и не обещал, что жизнь у него будет простая и лёгкая. Примерно никогда. Но последняя надежда, казалось, решила сделать финт ушами и рухнуть в гроб к сестрице, а оттуда — в самую Иркаллу.       Ибо бесенята Асме — двое близнецов едва ли шестнадцати лет от роду, мистическим образом приперевшиеся к нему на порог день в день с похоронами — с какого-то лахаму решили, что теперь именно Ниалл, чужой дядя, их «мамочка». И не просто раскололи надвое всю его жизнь, но в порошок перетёрли ту часть, которую отвоевали в личное корыстное пользование.       С Этаном проблема была одна, большая и глобальная, потому — в принципе, можно было считать, что проблем с ним нет. Закрытый, нелюдимый, тихий, во всём одиночка, ответы в половину громкости голоса и всегда заученные — такие, чтобы понравились, такие, чтобы расспрашивать дальше не захотели. Он был рад, когда ему не уделяли время, когда оставляли его в покое, когда не смотрели в его книги, не лезли в личное пространство, любил делать вид, что его в принципе не существует. Для этого, наверное, ему и нужна Никкаль, всё внимание перетягивающая на себя.       О, Никкаль… Она из проблем состояла целиком и полностью — в каждом жесте, в каждом взгляде, в каждом слове. Неуклюжая, ветренная, импульсивная, вспыльчивая, непоседливая, бездумная, дерзкая и безавторитетная. И это если только начинать подбирать ей описания поцензурнее. Разрушить все планы Ниалла, вытащить последний грош из его кошелька, размотать ему и без того шаткие нервы — всё это ей давалось проще, чем щёлкать пальцами, проще, чем горделиво называть собственное имя.       И поначалу — он кается, был грешен — Ниалл правда пытался бесенят любить и оберегать. Конечно, они же остались без матери, без ласковой руки, без доброго сердца, без заботы и поддержки. Не понятно, правда, какого лахаму они припёрлись за всем этим к нему, когда у них есть сердечная и щедрая бабушка Нинхурсаг. Если бы он сам остался без матери, то умерла бы очень важная, очень нужная ему частичка души, без которой померк бы весь его мир — потускнело бы солнце, замолкли бы птицы, подули бы ледяные ветра и тучи заволокли синее небо.       У близнецов же после смерти матери… ну, у Никки телефон разрядился. Считается?       За первый месяц «дети» отвоевали у Ниалла единственную комнату в его квартире-студии, выгнали его спать в кухню-гостиную, стребовали с него в его же (уже нет) комнате сделать им ремонт, Никки уломала на новенькие наушники с кошачьими ушами, Этан выпросил денег на какую-то редкую серию книг, а вишенка на торте — обоих исключили из школы за прогулы. И к бабушке Нинхурсаг приходили органы опеки — та едва не поседела на второй раз.       Ниалл крайне поэтично счёл это своей карой небес за то, что не родился на десяток-другой лет пораньше — приёмная Асме ведь скрашивала одиночество его матери, пока та долгие четырнадцать лет не могла забеременеть. Если бы Нинхурсаг забеременела им сразу, всего этого бы не было, но нет — были и Асме, и её тяжёлая шизофрения, и двое с пелёнок неприкаянных детей, а теперь ещё и первая седина у самого Ниалла — тоже была.       Постоял, подумал так — и зашёл к себе на работу.       А вышел с неё на три часа раньше положенного, ибо Никкаль арестовали за вандализм и угрожали упечь за решётку на пятнадцать суток.       Раскаивалась ли Никки? Жаловалась, что об баллончик с краской накладной ноготь оторвала. Всё.       Так что любить ни эту оторву, ни её братца не получалось. Ниалл пробовал, Ниалл уговаривал себя, Ниалл заставлял — вспоминал все поучения матери, её призывы хранить в душе тепло и доброту, её светлые и чистые глаза и бережные руки. Не помогало. Ни капли любви к чужим бесенятам у Ниалла не было. (Впрочем, какие-то глубинные задатки интуиции подсказывали ему, что бесенята о любви не зарекались тоже).       Он пробовал быть строгим. Запирал их в комнате, отбирал телефоны, вычитывал морали, блокировал их дебетовые карты — вот и пригодился семейный счёт, который ему всё рекомендовали в куче звонков из банка. Этан едва ли от восторга не описался, а Никкаль…       В принципе, Ниалл даже не удивился, когда, придя с работы, увидел — слишком уж было ожидаемо и в её духе. Содранные со стен обои, перебитая посуда, разбитые флаконы с его духами (оригиналы, между прочим) и абсолютно бешеная среди всего этого дерьма Никкаль. Тогда он впервые допустил мысль, что оттаскал бы её за рыжие вихры — и тут же отогнал; не помогло бы.       В принципе, можно было, конечно, попытаться выкинуть их обоих за порог, как ненужных котят, отправить искать лучшей доли или собственного же папашу, у которого обязанность заботиться о них самая что ни на есть прямая. Только вот что-то упрямо подсказывало Ниаллу, что Лагашу тоже не был дураком — и прикинул, что у брюнетки-матери от брюнета-отца ну вот никак не могут родиться рыжущие-рыжущие дети, весьма вовремя. Так что если их выкинуть, то, наверное, или подохнут, или полмира поломают. И попробуй разбери ещё, какая перспектива хуже.       А через полгода у Никкаль появился он. Ну прямо мокрая мечта всех школьниц до двенадцати — на десяток лет старше, на двадцаток сантиметров роста выше, не то гот, не то панк, не хватало только рычащего между ног мотоцикла.       Его звали Кингу, на лице у него не было ни одной эмоции, и Никкаль прямо мёдом растекалась, когда он стоял рядом. Ниаллу показалось, когда она гордо и влюблённо представляла его, у неё из-под юбки по ноге потекло. И он был другом — просто другом, который просто присматривает за ней на всех её просто прогулках и просто встречах с другими друзьями. Этан другом сестры не интересовался (для начала — было бы неплохо, интересуйся он хотя бы самой сестрой), потому узнавать о нём Ниаллу приходидось окольно и как получится.       В принципе, Кингу его не подводил — то, что он приносил в хлам пьяную Никкаль домой, было одолжением именно Ниаллу, а не ей самой. Приносил, сгружал на постель, снимал с неё обувь и верхнюю одежду, пересказывал, что она пила и в каком количестве — и уходил, не попросив у Ниалла даже водички дать попить. А ведь Ниалл из чистой вежливости не отказал бы.       Другом Кингу был каким-то слишком уж хорошим. Если Ниалла небеса покарали, наверное, за все его попытки быть достойным человеком, то Никкаль за все её срывы, резкости и безрассудства они же награждали непередаваемо сверх меры. Ибо Кингу показывал ей взрослую жизнь, водил по крутым клубам и на тусовки, приглашал на пьянки на заброшках, помогал перелезать через заборы и рвать очередные брендовые джинсы, рассказывал кучу историй и никогда не ездил по мозгам, как делал Ниалл. А ещё заботливо придерживал рыжие вихры на макушке, пока Никкаль тошнила под крыльцо в очередной забегаловке — а это вовсе не то же самое, что разовое желание Ниалла за эти вихры оттаскать.       И Кингу же дал денег на первый в жизни ещё пока несовершеннолетней Никкаль аборт.       В том, что с ней спал не он, Ниалл почему-то был уверен, потому кидаться взбешённым львом на эту чёрную скалу не стал, а просто смерил убивающим взглядом. Кингу не прошибло. Но намёк на то, что лучше бы ему теперь ещё и снимать эту катастрофу с чужих членов (по мере возможностей, разумеется, Ниалл же не псих — требовать то, с чем не справился сам), он понял. И правда старался это делать — хотя бы в тех случаях, когда Никкаль не пыталась вместо чужого члена забраться на его собственный.       И где-то за всем этим Ниалл упустил момент, в который Этан сел на наркотики. На его долю выпали передоз и следующая за ним ломка, пара порций зеленовато-серой рвоты на белом ковре, истеричные крики не сделавшей для брата примерно ни лахаму Никкаль и — снова вишенка на торте — новость о том, что обоих бесенят не допускают до экзаменов в этом году. В выпускном, чёрт возьми, для них году.       Злился ли Ниалл? Нет. Печалился? Сочувствовал? Переживал за них? Желал им лучшей участи? Винил себя в том, что не смог стать хорошим опекуном? Тоже нет. Разве что морщился, когда с расчёски приходилось счищать не только золотые волосы, но и дешевящие его всего серебристые.       За каникулы между первым и повторным выпускным годом Никкаль выжала всю душу не только из Ниалла, но и из Кингу тоже, потому к ней на день рождения Кингу не пришёл. Но всё равно оказался вынужден ехать в больницу, когда Никкаль словила с какой-то непонятной травы слишком уж тяжёлый трип, потеряла сознание, начала кашлять пеной и биться в судорогах… Наверное, покажи тогда им с Ниаллом вскрытый труп — они и глазом не моргнули бы, а обсуждили вместо этого, насколько ровные у тела рёбра и здоровые органы. Смотреть на вскрытый труп было бы приятнее, чем сидеть в больничке и ждать, когда же эту лахамову дуру откачают настолько, чтобы она пришла в себя.       Ниалл так-то не курит, но Кингу предлагает — и в ту «прекраснейшую» ночь он не отказывается.       В первом семестре своего второго выпускного года и Никкаль, и Этан делают вид, что присмирели. Делают вид — ибо Ниалл ни за какие коврижки не поверит, что они взаправду нагулялись. В новом классе у них появляются новые друзья, и Этан понемногу перестаёт сидеть дома, вместо этого отирая собой стулья и диванчики в местной библиотеке, а Никкаль не так успешно скачет по чужим членам — какие там члены, когда она ходит за ручку с премилейшей одноклассницей.       В конце первого семестра Ниалл всё-таки находит спрятанные в ванной (как надёжно!) три положительных теста и отправляет Никкаль на второй аборт. Премилейшая одноклассница, узнав о куче измен чёрт пойми с кем, долго воет и пускает своим вздёрнутым носом сопли в дверях его квартиры, но Никкаль обещает, что она исправится — и даже здесь её прощают. Небеса ну просто неебически любят эту умалишённую девчонку.       Через пару недель Ниаллу на рабочую почту с какого-то неизвестного адреса приходит запакованный архив с фотографиями Этана — голого, связанного, исписанного непонятной бурой жидкостью непонятными не то религиозными, не то сектантскими символами, пытающегося взять в раскрытый рот сразу два члена и столько же принимающего в широко растянутый зад. В принципе, чего ещё Ниалл мог ждать — для этих двоих падать ниже в его глазах уже некуда, все уровни пройдены и осталось только взять финальный барьер — завалить экзамены и в этом году, кончая школу с убожескими справками…       Но экзамены они каким-то методом сдают. Оба. На низшие проходные баллы, но сдают и их с облегчением выпускают.       Этан съезжает первым, избрав местом обучения духовную семинарию в Ниппуре. Услышав о семинарии, Ниалл нервно прыснул со смеху, думая, что уж как раз этим двоим-то будет, что рассказать о духовности. Но — раз решил, пусть едет, может, и правда что-то перещёлкнуло в голове.       Никкаль съезжать отказалась. Ткнула наманикюренным пальчиком с ногтем-стилетом в строчку в списке вариантов для поступления — мол, хочу сюда, Ниалл, устрой. Туда же поступала её девушка, та самая сопливая одноклассница, потому выбор был понятен, но одноклассница в отличие от Никкаль поступила сама, причём с весьма неплохим проходным баллом.       Ниалл убил месяц на то, чтобы выгрызть этой малолетней стерве место в той же группе.       А за неделю до конца зачисления она испарилась.       Нет, не буквально, просто побросала как попало свои вещи и исчезла, перестав отвечать на звонки примерно всем и выходить в онлайн со всех своих страниц. Ниалл позвонил ни лахаму (конечно же, а что ещё он мог сказать) не знающему Этану, заявил в полицию, а потом — еле вспомнил адрес места, где Никкаль однажды зависала с Кингу.       Толпа, разумеется, холёного богатея не приняла, и быть бы Ниаллу битым да с пером под ребром, но интуиция не подвела — Кингу всей своей внушительной черноскальной фигурой и правда оказался там. Узнал, представил хорошим знакомым, отвёл в сторонку поговорить, посерьёзнел и без того каменным лицом, узнав о пропаже Никкаль, позвонил кому-то раз шесть, а потом сцапал Ниалла и посадил в новенькую заниженную тачку.       Нет, в принципе, напиться до беспамятства Ниалл хотел давно, но белым вином и в гордом одиночестве. Кингу затащил его к себе домой и разлил по рюмкам какую-то чертовски крепкую прозрачную муть. Потому что у всего в этой жизни должны быть свои пределы, даже если одной из переменных в этом лахамовом уравнении выступает противоположная константе Никкаль.       Пьют в основном молча, только где-то к середине бутылки Кингу совсем безразлично спрашивает:       — Сколько ты отдал за место в училище?       — М?       — Сколько ты заплатил за него?       Сумму Ниалл, уже начинающий терять координацию, показывает на пальцах, запивая прозрачную крепкую муть приторно-сладким зелёным чаем. Кингу лезет за телефоном, что-то куда-то нажимает, а звенит в кармане у Ниалла — входящий перевод ровно на ту же сумму. Казалось бы, откуда только номер знает — ан нет, именно он ведь платил за первый аборт Никкаль. Только для сохранности деньги опекуну отдал — всё равно в клинике с Никки был именно Ниалл.       — Вместо неё поступит моя сестра. Её зовут Нингаль.       Ниалл нервно прыскает со смеху во второй раз. Во-первых, из-за сходства имён, во-вторых — не веря, что у Кингу есть сестра. Якшался бы он с этой безголовой катастрофой, если бы у него кто-то был? Своих проблем хватало бы.       Но кто он такой, чтобы судить и рассуждать? Нервы, конечно, не вернёшь, но вернулись хотя бы деньги. Можно будет взять выходной за свой счёт.       В квартире Кингу приходится спать на диване в гостиной, но Ниаллу, если честно, не привыкать.       Привыкать ему к тишине дома, к отсутствию звуков из комнаты и чужих шагов по полу и многострадальному белому ковру, к некоторой свободе и тому, что его жизнь так обманчиво как будто бы принадлежит ему самому. Ему, постаревшему за три года на десятку лет, засеребрившемуся головой, закалённому чужими попытками изничтожить и угробить всю судьбу. Ему, а не двум бесенятам, выползшим из чрева больной на всю себя женщины, с которой Ниалла никогда не связывало примерно ничего.       Кингу просит встретиться на пороге училища, хочет с сестрой познакомить и заодно все бумаги переоформить на неё. Даже если Никкаль вернётся, это место тепепь не за ней и не для неё — а всё, а раньше надо было, Ниалл не железный тоже. Он мог бы жалеть, но не жалеет ни капли, даже если знает, что за Никки закатить ему визжащую истерику на несколько часов не заржавеет. Пусть кричит, пусть срывает голос, три дня потом хрипеть в тряпочку будет — её проблемы (ибо молчать Никкаль не умеет).       Сестра Кингу… хорошая. От первого взгляда, от первой смущённой улыбки, от первого слова нежным голоском — хорошая. Умеренная, спокойная, глазища внимательные и любопытные, даром что волосы крашеные лахму пойми во что и лахму пойми как стриженые. Ей не хватило всего пары баллов пройти, и Кингу, в принципе, мог бы сам всё устроить, но Никкаль сбежала как никогда вовремя, упростив жизнь всем (впервые, наверное, за всё своё существование, а не усложнив).       — Нин-галь! — произносит она по слогам, когда работники комиссии смотрят в бумаги и не могут разночтение понять. — Да по телефону называли, конечно, не услышали, как правильно, потому и написали по-другому. А я вам говорю — Нин-галь! Твёрдо звучит, не мягко.       Врёт убедительно, не краснея и не стыдясь, и Ниалл собой за этот выбор даже немного гордится — ей место в училище нужнее будет, а Никки обойдётся. Взгляд у Нингаль мягкий и благодарный, хочется её в ответ по крашеной голове погладить или потрепать по плечу, но — Ниалл только кивает, чувствуя, как уголки губ рядом с ней безбожно ползут вверх. Впрочем, наверное, не улыбаться с ней рядом невозможно вовсе — видит по Кингу, у которого не губы лыбятся, а глаза-фары как будто зажигаются изнутри. Едва не прыскает со смеху в третий раз, но вовремя кусает себя за уголок рта.       А новостей о Никкаль всё нет и нет.       Но это не надолго.       Появляются. Спустя неделю после того, как Нингаль — уже студентка и уже учится на её месте.       Находят не саму Никкаль, а её девушку — по классике зарёванную, побитую, в драных шмотках, порванную между плотно сжатых ног и с вырванным клоком волос прямо на лбу. Далеко от столицы, далеко от Ниппура, где-то там, где от цивилизации одно название. Всё, что девица в силах делать — плакать, ныть, пускать сопли пузырями, махать руками и жаться в клубочек. Не информативно, но хотя бы стабильно.       Никкаль находят через три дня. Тело. Остывшее, опухшее, уже начавшее подгнивать, поеденное каким-то лесным зверьём. Серое, со впалыми щеками и глазами, с обломанными накладными ногтями, тоже в драных шмотках. И беременное — третьим, последним для Никкаль ребёнком.       Наверное, даже хорошо, что никто из них не родился — не было бы стыдно за горе-мать.       Но Никкаль — это первые полбеды. Вторые — Этан. Они всегда, лахму их побери, идут в комплекте.       Его тоже находят мёртвым. В Ниппуре, километрах в пяти от семинарии, в лесопарке. Привязанным к ритуальному камню, изрезанным всё теми же непонятными сектантскими символами, изнасилованным, задушенным и здорово избитым широким острым ножом по худым рёбрам и впалому животу.       Второе опознание подряд Ниалла, оказывается, добивает — он всё-таки просит у Кингу сигарету. И только после этого до него доходит, что Кингу здесь, с ним, не в Уре, не дома с сестрой, а где-то едва ли не на окраинах Иркаллы, с мужиком, за которым досматривал умалишённую девицу без тормозов. Нет, ладно, не только — ещё Ниалл подогнал его сестре место в училище, в которое она хотела. Но этого всё равно не достаточно, чтобы так — по опознаниям, как по концертным залам в турне.       Кингу, впрочем, не озвучивает, достаточно ему или нет.       Кремацию обоим бесенятам оплачивают с тех денег, какие Кингу переводил Ниаллу. Урны самые простые, ритуальных прощаний ни с кем из них не было. Прикопал на одно кладбище к Асме Ниалл их сам — так, чтобы мама не видела. Маме вообще знать не обязательно, что внуки — какое же чистое и светлое для этих двух ануннаков слово! — изволили на пару скопытиться, чуть только ослабились на их горлах поводки.       Сидя на могиле, закуривают вновь. Ниалл некстати вспоминает, что Кингу, вообще-то, старше не только Никкаль, но и него самого тоже.       — Что будешь делать?       — Напьюсь, — отщёлкивает пепел с сигареты и снимает с рукава кожанки свой же очередной серебряный волос. — Вот до зелёных соплей напьюсь, станцую какую-нибудь отвязную джигу на заблёваном ковре, а потом рухну спать часов на тридцать.       Кингу бросает на него беспокойный взгляд и понимающе поджимает губы перед затяжкой.       — Хорошие планы. Эффективные.