Sick and Freak

Ю Джимин не поняла, с какого момента стала воспринимать её иначе. Её улыбку, смех, глупую привычку прикрывать рот из-за непонятно откуда взявшегося комплекса «у меня зубы кривые и жёлтые», хотя это было не так. Её заботу и внимание, которые она дарила, кажется, абсолютно всем, в том числе и Джимин, которая в глубине души надеялась, что ей перепадает чуть больше. Её милые сообщения с просьбой аккуратно добраться домой и обязательно написать по приезде, иначе «онни, я заявлюсь в твою барахольню и лично отправлю Церберу на съедение~». Джимин не была против, чувствуя приятно разливающееся тепло в районе сердца и нарастающее следом желание самолично отдаться в пасть Церберу от этих покалывающих ощущений при мыслях о Ким Минджон. Так уж вышло, что Минджон была самым настоящим воплощением ангела без крыльев и нимба, на чей яркий чистый свет тянулись грешники, желая получить жалкую каплю её внимания и доброты. И Джимин была одной из них. Такой же запачканной в мирской грязи и пыли, такой же отчаянной и жалкой. Всё началось ещё в старшей школы, когда, будучи первогодками, они столкнулись в медпункте. Минджон тогда по своей неуклюжести упала со ступенек и расцарапала колени, а Джимин под предлогом плохого самочувствия и заверяющих слов о том, что она обязательно прочтёт и расскажет в следующий раз тему, просто просиживала оставшийся урок на кушетке, рисуя на полях пустой тетради странных животных. Кролика с хвостом кошки и третим глазом на лбу, как пример. — Какой забавный кролик! — Господь Всемогущий! Каждый раз, вспоминая это, Джимин не могла не смеяться. Тогда она так перепугалась внезапно приблизившейся Минджон, что выронила и ручку, и телефон, и, кажется, остатки здравого смысла, когда встретилась с чужими карими глазами. — Ой-ой-ой, прости, пожалуйста! Я не хотела тебя напугать. Меня, кстати, Ким Минджон зовут, первогодка, — говорила она спешно, собирая с пола упавшие вещи. — Я сидела здесь последние два урока, а тут ты заявилась и сидела, что-то рисуя, поэтому мне показалось, что можно подойти и познакомиться. Всё равно же скучно, а ещё ты красивая и... Ай! — Осторожно! Джимин с беспокойством посмотрела на Минджон, случайно упавшую разодранные коленки, и потянулась к ней, чтобы помочь подняться и усадить на кушетку. Она подумала тогда, что слишком засмотрелась, позволив Ким с её ранками на ногах собрать вещи с пола. — Пожалуйста, посиди спокойно, — а сама потянулась к своему рюкзаку, выуживая оттуда цветной набор пластырей. — Ого, забавные. Ты тоже часто ранишься? — Ага. С другом после школы на скейтах катаемся, — ответила Джимин, опускаясь на пол и аккуратно наклеивая два желтых пластыря с забавным рисунком цыплят поверх других. Смотрелось забавно и, как ни странно, шло Минджон. — Ю Джимин. — А? — Говорю, меня зовут Ю Джимин. И тоже первогодка. А дальше всё произошло само собой — настолько естественно воспинималось нахождение Минджон в школе и за её пределами. Настолько естественно воспринималась сама Ким Минджон, что дни, проходившие без неё, воспринимались пасмурной погодой за окном — ни плохо и ни хорошо. Джимин не отнесла бы себя к типу ярких и общительных людей. Нет. Дружелюбный интроверт, чья социальная батарейка время от времени садится к минимальным значениям — да. Минджон же, казалось, никакие батарейки не нужны. Так только казалось, ведь раз в год и Ким теряла свой пыл, устало зарываясь в объятиях Джимин в квартире последней за обсуждением накипевшего внутри. И обе ценили подобные моменты больше всего, понимая, что такими уязвимыми, со своими проблемами и страхами они могут предстать в руках друг друга и найти самую искреннюю и тёплую поддержку. Они считали себя настоящими родственными душами; сёстрами, хотя и Ким, и Ю были единственными детьми в семье. — Было бы славно, будь мы и вправду сёстрами, — однажды сказала Минджон в очередной из совместых ночёвок в квартире Джимин, сильнее закутывая их обеих в одеяло, пока на фоне играла дорама. — Чего это ты вдруг? — Я завидую, — ответила Ким, указывая на героинь дорамы. — Появись ты в моей жизни намного раньше, моё детство было бы самым счастливым. И Джимин не могла не затаить дыхание, вспоминая рассказы Минджон о своём детстве. Не самое завидное, не самое лучшее, от чего у Ю сердце разбивалось вдребезги, не понимая, как можно не растерять яркую улыбку, которую она дарила каждому, после того, с чем пришлось столкнуться в одиночку. Ким как-то сказала, что в детстве, когда ей было очень одиноко и грустно, она строила мини-палатку из одеял и простыней и смотрела смешные дорамы, где у главных героев была дружная семья, представляя себя на их месте. Джимин тоже считала её своей сестрой, пока однажды, слушая рассказ Ким о новом объекте воздыхания, не поймала себя на мысли, что она завидовала. Завидовала тем, кто волновал сердце лучшей подруги, заставлял трепетать от каждого прикосновения, касался нежных губ и... Так случалось каждый раз, стоило ей слушать, либо же воочию видеть Минджон с парнями. А затем, это происходило и вне присутствия Ким. Сначала Джимин утешала себя рассказами и видео других девушек, говорящих о нормальности подобного. Она чувствовала облегчение, скидывая подобные мысли на заботу и привязанность к Минджон, как к близкому ей человеку. Так продолжалось ровно до последнего учебного года в университете, пока за это время, потихоньку разбирая внутренний хаос по полочкам, она пришла к ужасающему её осознанию: влюбилась.

* * *

«Что вы можете сказать по поводу нынешних методов по лечению?» — голос телеведущей разносился по всей кухне вместе с шумом жарящихся яичных ролл. Джимин навострила уши, стоя спиной к телевизору. «Хочу кое-что прояснить, — ответил мужчина, слегка прокашлявшись. — Надо понимать, что мы имеем дело с довольно пугающей болезнью, ханахаки. Она похожа на рак своей скрытностью, её никак, пока что, нельзя определить заранее. Современное медецинское оборудование не позволяет этого сделать. Мы можем вмешаться только с появлением и развитием симптомов больных. Самое страшное, что на начальных этапах операция невозможна из-за необразовавшихся ростков...» Джимин переложила в тарелку с рисом готовые яичные роллы и поставила на стол, метнув взгляд на экран телевизора. «...Поэтому мы просим болеющих ханахаки обращаться сразу с появлением первых симптомов в больницу. Если цветок прорастёт в сердце, то останется только один исхо—» Ю выключила телевизор, не желая дальше слушать и тем самым портить свой аппетит. В последнее время от упоминания ханахаки живот неприятно скручивало. Ханахаки — мерзкая, не до конца изученная, но очень редкая болезнь, возникающая на почве безответной любви. Никто не знал, как это работало. Учёные могли лишь предполагать о возможном ослаблении психического состояния и выработки особого катализатора, запускающего процесс ханахаки в клетках. Некоторые предполагали, что это некое божественнное проклятие, ниспосланное людям за их грехи; другие, наоборот, называли ханахаки благословением. Джимин было всё равно, честно говоря, откуда подобная дрянь взялась. Всегда пугало лишь то, что эта «цветочная» участь коснётся её. Приехав в свою студию, Джимин переобулась в рабочую обувь — заляпанные краской когда-то ярко-розовые тёплые тапочки. Она ловко расстелила газетные листы, кладя на них краски, и осмотрела небольшое светлое помещение с панорамным окном, заполненное множествами её работ, некоторые из которых были закрыты тканями. — О, вот она. Это был большой холст, закрытый в синюю ткань. Поставив его на подготовленное рабочее место, Ю сняла ткань и тщательно осмотрела поверхность почти завершённой картины, проверяя на наличие брака. Тяжёлый вздох непроизвольно вырвался из Джимин. За три года ей доводилось делать разные заказы и она всегда справлялась с поставленными задачами, как бы сильно не изощрались в своих пожеланиях заказчики. Но эта давалась ей особенно тяжело не столько в техническом плане, сколько в эмоциональном. «Вот, взгляните, пожалуйста. Это мой давний друг, наиталантливейший музыкант. Он переживает ханахаки уже третий раз, и уже третий раз на его теле произрастают фиалковые лилии...» Сообщение заказчика вышло большим: от рассказа истории до деталей заказываемой картины. И Джимин удалось воплотить задумку на белом холсте — слёзы заказчика говорили сами за себя. Просто с каждым новым мазком краски, с каждым прорисованным лиловым цветком на худой оголённой ключице, сердце Джимин неприятно сжималось. Это был страх? Страх, что подобное настигнет её? Образ Минджон предстал в голове, вызывая очередной тяжёлый вздох. Если бы у Джимин был хоть какой-то мизерный шанс стать не просто «самой лучшей и близкой в мире» подругой, а кем-то больше, то она обязательно попробовала бы сделать это. Но Ким Минджон — ангел. Ангел, которому садомский грех чужд и неприятен, поэтому Джимин приходится оставаться в низовьях и лишь тянутся к её теплому свету, медленно утопая в грехах. К вечеру Джимин наконец принялась к покрытию картины. Заказчик одобрил получившийся результат, поэтому оставался только последний этап. Можно было бы сделать это завтра, но Ю хотелось как можно скорее избавиться от картины. Уж слишком хорошо она получилась, что пугала своей опустошающей душу атмосферой. В дверь постучались, и Джимин лишь тихонько хмыкнула, уже зная, кто стоял за ней. — Входи, Минджон. Запах свежей выпечки и горячего кофе пронёсся по всей студии, заставив отложить на время инструменты, повернуться к Ким и замереть. Видит Бог, сколько картин Ю посвятила ей и сколько бы посвятила ещё, ведь Минджон прекрасна. С новым цветом волос она окончательно стала похожа на ангела. — Я принесла перекусить и одну очень важную новость. — Даже так? Минджон лишь хитро улыбнулась, поставив еду на свободный столик. Она подошла к сидящей на стуле Джимин, спрятав правую руку. Заметив это, Ю могла лишь с любопытством поднять глаза на подругу и улыбнуться в ответ, закрывая оставшиеся баночки с краской. — В общем... — Так... — Джемин сделал мне предложение! Баночка с краской, благо уже закрытой, выпала из рук на пол, как и Джимин из реальности, внезапно ощутив ноющую боль в районе груди и подступающие слёзы. — Как это... сделал предложение? Джемин? — Да! Вчера, когда он пригласил меня в... Джимин-и, что такое? Ты плачешь? Плачет? Джимин не хотелось портить новость о таком значимом событии в жизни её ангела своей угрюмой реакцией. Взяв себя в руки, Джимин постаралась улыбнуться так ярко и нежно, насколько могла быть способна. — Я просто так рада за тебя, — она заключила в объятия Минджон, крепко сжимая. — Давай я пройдусь с тобой до венца вместо твоего отчима? И Минджон засмеялась, радостно обнимая подругу в ответ. — Ты меня напугала слезами! Я знала, что ты удивишься больше всех, но не думала, что заплачешь! — Ну прости, моей лучшей подруге сделали предложение, я не могла не растрогаться. Боже, боюсь, на вашей свадьбе я буду плакать ещё сильнее, — Джимин отпрянула от Минджон, стараясь не заглядывать ей в глаза. — Ты обязана рассказать мне завтра в подробностях, как всё произошло, понятно? — Обязательно! Она была так счастлива, что Джимин стало стыдно за себя и за свои чувства. Часть её хотела искренне разделить счастье такого важного события, а другая — не видеть такую сияющую Минджон, не знать причину этого самого счастья, потому что Ю завидовала Джемину и всем сердцем желала оказаться на его месте. Минджон ушла спустя  какое-то время, оставляя Джимин одной в студии, наедине с заполнившими её мыслями и чувствами. В груди неприятно ныло, в горле застрял ком, а к глазам вновь подступили слёзы от странной обиды. На кого? За что? Обиду на жалкую себя и за неоправданную хрупкую надежду, что когда-то всё изменится и Минджон взглянет на неё совершенно по-другому? Не как на близкую подругу или названную сестру? — Боже... Она тихо плакала, скрючившись на стуле, подпирая голову руками. Внутри рвало на части от неоднозначных чувств и эмоций, переполнявших её сердце, и ноющей боли, нараставшей с каждым новым всхлипом. Такой жалкой Джимин никогда себя не чувствовала. Внезапный зуд в грудной клетке заставил Ю стихнуть и оттянуть ворот водолазки. Ощущение чего-то лишнего внутри становилось отчётливее вкупе с болью, словно кто-то сдавливал её  лёгкие и сердце. Джимин зашлась в громком кашле, с грохотом падая со стула. Хотелось стянуть с себя водолазку от мнимого ощущения того, что так станет лучше. С каждый новым кашлем что-то поднималось по дыхательным пути, вселяя панику. Неприятно. Больно. Страшно. С последним громким кашлем на холодный серый пол вместе с каплями крови упали два продолговатых окровавленных лепестка непонятного цветка. Джимин застыла, вглядываясь в запачканные лепестки среди капель крови. — Нет, нет... — голос надломленный после сильного кашля, а ещё, кажется, от нового прилива отчаяния. — Ну пожалуйста, нет! По щекам стекали слёзы, а во рту оставался неприятный привкус собственной крови. Почему? Ну почему она? Разве ей мало было той безысходности от собственных чувств, которой она давилась каждый божий день? Джимин не хотела умирать из-за любви к лучшей подруге. Она не заслуживала такой жалкой смерти. А выбора у неё было немного: либо умирать, задыхаясь в уродливых цветах, либо жить, лишённой всяких чувств.

* * *

— Говорите, первые симптомы появились только две недели назад? Джимин чувствовала неприятную дрожь и холодок, пробегавший по её телу, не смотря на тёплый кашемировый свитер. В кабинете врача холод витал во всём, начиная с белых стен и заканчивая увешанными фотографиями рентгенов цветков, уродливо обвивавших жизненно важные органы, особенно сердце. Перед ней был тот мужчина с телевизора. Из-за редкости болезни, было очень мало специалистов, разбиравшихся в ханахаки и способных провести ряд сложных операций по удалению цветков из тела. А в Южной Корее их по пальцам одной руки можно было пересчитать. — Да... И я принесла лепестки по вашей просьбе, — Ю достала из сумки два прозрачных пакетика. После записи на приём с ней лично связался врач и попросил при следующих приступах собрать лепестки. В одном находились смятые, запачканные в крови лепестки, а в другом — белые и продолговатые. — Отлично, давайте сюда. Хм... — он вертел в руках пакетик с чистыми лепестками, внимательно рассматривая их, — довольно редко такие цветы встречаются. Мы отправим их на экспертизу, чтобы выяснить что это, и заодно проверим другие ваши анализы. К слову... Вы уведомили своих родных и близких о болезни? Джимин потупила взгляд, затаив дыхание. Она рассказала только матери по телефону, слушая после этого её всхлипы по другую сторону. Ю сама заплакала бы, но за последние две недели, кажется, выплакала всё, что можно. Осознание того, что ей придётся лишиться эмоций, било очень сильно. Она больше не сможет чувствовать: ни радости от любимых вещей, ни трепета внутри от ангельской улыбки, обращённой к ней, ни печали и горечи от неоправданных надежд. И самое страшное — то, во что её эмоции и чувства выливались — вдохновения от писания картин. Ни.че.го. С операцией в ней поблекнут все краски.  Но умирать Джимин ещё больше не хотела. За бессонными ночами она читала истории людей, столкнувшихся с ханахаки, среди которых были "прецеденты", сумевшие вернуть свои эмоции или хотя бы их часть. Их было мало, чертовски мало. Но Джимин хотела ухватиться за это, как за жалкую надежду. Ведь ей довелось даже запечатлеть на холсте того, кто дважды смог. — Остался ещё один человек. И мне надо отдать картину заказчику. — Вас положат уже в эту субботу, успеете? — Да, конечно. Надо сказать Минджон, иначе шанса не представиться, да и если она сама об этом узнает, то будет только хуже. Ведь Ким никогда не скрывала от Джимин свои переживания, до глупости наивно распахивая перед ней шкаф, набитый секретами. Ю должна была хотя бы рассказать о болезни, раз никогда не покажет паре искрящихся карих глах свои чувства длиною в шесть лет.

* * *

— Шим Джеюн, верно? Прошу, проходите. На пороге в студию стоял молодой человек, заказчик, приехавший забрать картину. Джимин видела тень взволнованности на его лице, но не стала заострять внимания, понимая, что дело может быть в том, за какой картиной он пришёл. А та стояла у стены, не до конца запакованная — лишь жалкая прозрачная плёнка — чтобы  рассмотрел её вблизи. Джимин молча следила, наблюдая за чужой реакцией. — В живую она выглядит ещё завороживающей и пугающей. И Ю не могла не согласиться. Эта картина была её самым лучшим творением. Она пугала своей удушающе-горькой атмосферой, но тем завораживала сильнее, оставляя странный отпечаток на душе после просмотра. Чужие стеклянные глаза, прикованные к ней, были тому доказательством. — Я...не ошибся, доверив эту работу вам. Спасибо вам! Джимин не смогла сдержать улыбки. — Я рада, что вам понравилось. Поможете мне упаковать, пожалуйста? — Да, конечно. Под её указаниями они смогли аккуратно запаковать картину и вынести к машине. Джимин всё думала о том, стоит ли задать вопрос, интересовавший её в последние дни. — Извините, — Ю пыталась подобрать слова, нерво сминая пальцы, — могу я задать вопрос? Заказчик вопросительно посмотрел на неё, кивнув. — Он достаточно личный, возможно, даже слишком, но как ваш друг смог вернуть себе эмоции? Тот промолчал с минуту, обдумывая вопрос и, кажется, придя к (не)правильному выводу того, почему Джимин интересовал подобный вопрос. — Вы... — на его лице читалось беспокойство. — Да. Я тоже болею ханахаки. — Честно говоря, никто до конца не понимает, но мне кажется, что он вновь загорается с музыкой. Он сам по себе очень сильный в моральном плане, а музыку любит куда больше, чем того, из-за кого страдает. — Вот как... Спасибо. — Надеюсь, с вами всё будет в порядке. Он ободряюще улыбнулся, попрощавшись с Джимин, и уехал. А Ю продолжала стоять и обдумывать сказанное. Сильна ли она также морально? Сможет ли загореться эмоциями вновь? Или с образом её музы исчезнет всё? Джимин посмотрела на время в телефоне. Пятница, 16:45. Она с утра попросила Минджон зайти к ней вечером, чтобы помочь с вещами, но на встречный вопрос «зачем?» промолчала, сказав, что расскажет по приходе.

* * *

— Джимин-а, я пришла! Звонкий голос разнёсся по серым стенам однокомнатной квартиры, достигая Ю. Сидя на полу гостиной среди разбросанных вещей, она вслушивалась в приближающиеся шаги, раздумывая над тем, как начать разговор. Идей не было. — Джимин? Внутри неприятно сжалось. Правильно ли говорить Минджон о подобном? Она ведь только недавно с широкой улыбкой рассказывала об удачном открытии нового филиала фирмы, в которой работала, и о планах на свадьбу, где должна быть радостная, переполненная смешанными эмоциями Ю Джимин с подступающими слезами счастья за свою подругу на глазах, а не пустого мертвеца, лишённого каких-либо эмоций. — Что с тобой в последнее время, Джимин-а? — нежный голос, слегка замёрзшие руки, заботливо поглаживающие её плечи, и взгляд, переполненный переживаниями. Джимин не могла найти в себе смелость. Кто бы знал, что подобное даётся так тяжело? Ей невероятно сильно хотелось плакать, прижимаясь к чужому телу, желая вырезать этот момент и намертво приклеить к сердцу, чтобы сохранить тепло объятий любимого человека. Ведь вряд ли она испытает эти чувства вновь. — Только не расстраивайся сильно, хорошо? — Джимин слегка отстранилась, набравшись смелости поднять взгляд. — Ты меня начинаешь пугать. Ты заболела? Простудилась? Из-за этого? Ах, если ты волнуешься о нашей с тобой поез- — Я болею ханахаки. Уже две недели. Завтра лягу в больницу. И, возможно, останусь... на всю жизнь без эмоций. И на этом моменте решимость ломается вместе с голосом. Почему-то от погрустневших глаз, наполнившихся слезами, внутри всё сжалось ещё сильнее, как и объятия Минджон, с каждой секундой осознающей весь тот ужас, который настиг Джимин с этой болезнью. — Как... Кто он? Джимин, почему ты сразу не сказала? — чужое неразмеренное дыхание и последовавший всхлип порывали Джимин заплакать сильнее, крепко ухватившись за объятия, как за спасательный круг. Легче стало лишь спустя полчаса общих рыданий, когда на одежде каждой остался влажный след их выплаканных слёз. Джимин, поджав колени, к груди, сказала: — Я... Я не могу сказать, кто он, но, опережая твои мысли, скажу, что нет. Этот человек никогда не полюбит меня так же, как я его. — Откуда такая уверенность? Джимин не сдержала смешка, но помедлила с ответом. Какую бы правдоподобную ложь придумать? Внезапно в её голове всплыла знакомая картина нарисованных длинных пальцев, касающихся струн гитары, фиалковые лилии проглядывающих из-за широкого выреза футболки на плечах... — Он тоже болеет ханахаки. Уже третий раз. Представляешь, насколько беспросветно он влюблён? — Третий раз? — в глазах Минджон, кажется, отчаяния не меньше, чем у самой Ю. —  Да... Поэтому меня спасёт только операция, Минджон. Ким поджала от досады губы и тихо, спустя какое-то время, спросила: — Я смогу тебя навещать? —...Первый месяц точно. Дальше будет зависеть всё от того, как быстро будет расти цве... Эй, ну ты чего? Минджон лишь промычала что-то, сжимая Джимин сильнее в объятиях: — Всё обязательно будет хорошо, Джимин-и... Я буду с тобой. На следующий день, Джимин, стоя возле ворот больницы, нервно сжимала в руках лямки спортивной сумки, куда сложила все нужные вещи. Она смотрела на прохожих, врачей, гуляющих пациентов, витая в облаках, пока не зацепилась глазом за одинокую сгорбленную фигуру молодого человека на одном из скамеек, усердно что-то черкавшего в дневнике. Он выглядел необычно и до боли знакомо с выпирающими из-под ворота больничной рубашки фиалковыми лилиями.