Sick and Freak

Больничная палата встретила Джимин светло-зелёными стенами, холодной койкой с прикроватной тумбой и занавешенным приоткрытым окном. Её не покидал внутренний мандраж с момента, как она переступила порог «цветочного» отделения — краем уха услышала, как какой-то медицинский работник назвал его так. Привычная рутина должна была в скором времени смениться новой, в которой множество лечебных процедур, анализов, растущей боли по всему телу и ежедневной мантры, что всё обязательно будет хорошо. Джимин аккуратно разложила свои вещи из сумки, переоделась в больничную пижаму, пока ожидала лечащего врача — Ан Хёнсока. В последнюю очередь она выудила совершенно новый голубой ежедневник, купленный по дороге в больницу. В нём Ю должна была записывать своё эмоциональное состояние и всё то, что считала нужным — предложенный врачом способ для анализа и дальнейшего исследования её психического состояния по мере развития болезни. Так как ханахаки являлась не до конца изученной болезнью, из ряда не самых простых и легко излечимых, даже подобные записи пациентов вносили небольшой вклад в дальнейшее развитие лечения «цветочной» болезни. Ближе к трём зашёл Ан Хёнсок, чтобы провести Джимин по кабинетам и заодно рассказать про отделение. Бессчисленные процедуры и невероятная усталось — это то, что запомнилось Ю больше всего за первую неделю пребывания. Подстроиться под больничную рутину оказалось сложнее, чем она представляла. Но за это время ею было сделано небольшое открытие: вдали от Минджон её приступы стали редкими. Господин Ан объяснял это тем, что нахождение рядом с объектом невзаимной любви провоцировало выработку каких-то сложных на названия веществ (Джимин при всём желании не запомнила бы) в организме. И, честно говоря, Ю не знала, радоваться ли ей этому или плакать. В субботний солнечный день Джимин сидела на лавочке под тенью вишнёвого дерева, выводя аккуратным почерком на страницах ежедневника следующее: “За последние несколько дней заметила одновременно забавную и грустную вещь: в наш «цветник» иногда проскакивают две пожилые пациентки из онкологического и оставляют на столике в фойе фрукты или сладости. Одна из них  даже как-то подошла ко мне и отдала горсть конфет, сказав, что они обязательно должны поднять мне настроение. Она так искренне улыбалась, когда я съела перед ней одну. Честно говоря, мне стало ещё грустнее. ...Сегодня должна приехать Минджон. Она порывалась навестить ещё впервые дни, но я попросила не спешить и дать мне время освоиться здесь. Зато мы иногда переписываемся. Я немного волнуюсь, потому что с ней приедет и Джемин и я не знаю, как буду вести себя рядом с ним. Вызывает противоречивые чувства: с одной стороны Джемин хороший партнёр для Минджон, и я очень рада тому, как он заботится о ней, но с другой... Всякий раз возникает чувство негодования и зависти, словно он бессовестно украл у меня её. И мне стыдн..„ — Не против, если я подсяду? — Господи! Джимин испуганно дёрнулась, роняя ручку от внезапного голоса над головой. Сзади неё стоял высокий молодой человек с красивым, но осунувшимся от болезни лицом, с отросшими высветленными волосами и неестественным цветом глаз. На его шее красовались ещё не созревшие маленькие бутончики цветка, а из-под ворота больничной рубашки торчали несколько лепестков фиалковой лилии. Это был тот самый парень, которого она рисовала. — Простите, если напугал. Просто здесь обычно тенисто и прохладно, а другие лавочки под палящим солнцем, — он потянулся за упавшей ручкой, пока пытался извиниться, но случайно задел головой угол скамьи. — Осторожно! — Чёрт... Джимин не смогла сдержать смешка, ловя странную ностальгию. Она помогла поднять вещи — уже не только свою ручку, но и чужую потёртую тетрадь с нотами. — Я не против. — А? — рассеянно протянул он, потирая ушибленное место. — Говорю, не против, если вы подсядите. Парень благодарно кивнул и сел рядом, беря из чужих рук свою тетрадь. Он искоса взглянул на Джимин, прежде чем представиться, протягивая руку: — Меня зовут Хисын. Ли Хисын. — Ю Джимин. Рада, наконец, с тобой познакомиться, — и протянула свою в ответ. — Наконец? Хисын повернулся к ней, вопросительно вскинув брови, и теперь Джимин чётко могла увидеть глаза — необычные, абсолютно неестественные блеклые фиолетовые глаза. Ю почувствовала себя сумасшедшей, найдя во всём этом цветущем необычном образе неуклюжего музыканта нечто завораживающее. То, какими опустошёнными и измученными казались глаза, не соответствовало неловкой улыбке на его лице. — Я слышала о тебе от врача, что ты... Прости, если затронула неприятную тему. Хисын хмыкнул, отведя глаза в сторону, разглядывая мимо проходящих пациентов из разных отделений. В выходные дни людей во дворе больницы становилось в два раза больше, чем в будние. Вот и сейчас мимо них проходили самые разные пациенты, идя под руку с приехавшими навестить их членами семьи и знакомыми. — Всё в порядке, я уже привык к своей популярности среди цветочных. — Часто спрашивают? — Нет, часто смотрят. Заметила же, что в цветочном отделении особо не пообщаешься с кем-либо. Тут переносят такую боль, что на общение не хватает сил. — А как ты... — Джимин слегка насупилась, не зная, могла ли она задавать подобные вопросы, но всё-таки продолжила, решая, что особо терять нечего, чтобы сдерживать своё любопытство: — Как ты справляешься с этой болью? Прости, что задаю такие вопросы, просто я никак не могу понять, как такое возможно — три раза — разве это не ужасно? Хисын пожал плечами — его беззаботный вид скрывал за собой нечто тяжёлое. И Джимин уже такое видела, только стоя по утрам в ванной комнате перед зеркалом, — жалкие попытки скрыть от других своё настоящее состояние. Лёгкий порыв тёплого ветра коснулся их лиц, когда Ли ответил: — М-м, я привык? На третий раз уже не так страшно... — глядя на него и его улыбку, Ю почему-то не верила ни одному его слову. Разве можно привыкнуть к такому? Разве можно не бояться того, что цветок внутри когда-нибудь задушит тебя, застряв в дыхательных путях? — Ну, зато, я единственный с такими глазами, — попытался приободрить Хисын, и не совсем понятно было кого: то ли себя, то ли Джимин. — Похожи на цветные стёклышка, — поймав на себе причудливый удивлённый взгляд, она поспешила объясниться, — на них также красиво блики отражаются. После ханахаки у всех меняется радужка глаз? — Интересный комплимент... А, нет! Не так явно. Может слегка посветлеть и другой оттенок обрести, но не особо будет заметно, поэтому об этом мало в интернете пишут. Мои глаза так сильно изменились из-за повторного заболевания ханахаки. — Они тебе к ли... — Джимин-а! Внезапный знакомый голос раздался вдалеке, заставляя внутри всё сжаться и замереть. Джимин заторможенно повернулась, смотря в сторону ворот, возле которых стояли Минджон, активно махавшая ей рукой, и Джемин с пакетом гостинцев в руках, радостно наблюдавший за счастливой девушкой. Ю невольно поджала губы, сдерживаясь, чтобы не сморщиться от вида последнего. — Ты обдумываешь план убийства кого-то из них? От такого внезапного вопроса Джимин быстро пришла в себя, с удивлением переводя взгляд на хитро сощурившегося Хисына, поглядевовшего то на неё, то в сторону ворот. — Что? — У тебя взгляд такой, словно в голове ты кого-то из них перемалываешь на кусочки, — смешок сорвался с его губ, глядя, как удивление на женском взгляде сменяется смущением. — Ставлю пять тысяч вон, что объект ненависти тот парень возле очаровательной девушки. Проницательности Ли Хисыну было не занимать. Джимин хмыкнула, кивая в подтверждение словам своего собсеседника и наблюдая с небольшой нервозностью, как фигура Минджон становилась всё ближе. — Джимин-а, любимая моя. Ким потянулась за объятиями, когда подруга встала, чтобы поприветствовать, и крепко сжала в них, шепча тихо о том, что волновалась за неё. А затем отстранилась, обратив внимание на парня, с которым Ю вела беседу. Тот странно смотрел на них, и Минджон не могла не заметить необычность в его внешности, подмечая, как пугающе торчали из его шеи кочки нераскрывшихся бутонов и выглядывали лепестки цветков из-под больничной рубашки. — А это... — Ли Хисын, — сказал парень, с улыбкой вставая и протягивая руку. — Джимин много рассказывала о вас. Ю расширила глаза от такого заявления. — Ох, правда? — Конечно! О том, какая вы прекрасная подруга и как много значите для неё. — Ого, даже так? Смотря на Хисына, Джимин не могла понять, что с ним не так. Какие тараканы роются в его голове? Она переводила взгляд с его беспристрастного бессовестного вида на слегка смущённую Минджон. Это он так мстит за её каверзные вопросы? — А ещё Джимин расска-... — Ох, а вот и Джемин! — перебила Ю, обращая внимание на подходящего парня. Она ловко подхватила Минджон за руку и, повернувшись к Ли, кинула напоследок: — Ещё увидимся, Хисын-щи, а нам пора!

* * *

“Он странный, и я не могу понять: это на него так ханахаки повлияло, или он и до этого был фриковатым? С того дня с Ли Хисыном я пересеклась дважды, и в одну из этих случайных встреч мы разговорились. Я припомнила ему за тот случай с Минджон, на что он просто ответил: «Мне показалось это забавным». Забавным! Подумать только!  P.S. Ладно, справедливости ради, это ненадолго меня отвлекло, поэтому часть встречи с Минджон прошла нормально. Так вот, мы разговорились. Если закрыть глаза на его странности, Ли Хисын очень интересный собеседник. А ещё чем-то похож на Миндж.. „ — Джимин замерла, смотря на недописанное имя, а затем уверенно зачеркнула, продолжая писать: “Думаю, надо поменьше упоминать её. Я заметила, что всегда ловлю ненароком себя на мысли, что думаю о ней, и мне это не нравится. Как и не нравится ощущать иногда проростающие стебли под кожей — омерзительные ощущения. И я опять сбилась. В общем, так как в «цветочнике» не с кем особо разговориться, мы с Хисыном решили, что было бы неплохо иногда проводить время вместе. Хотя, знаете, за эти несколько встреч с момента знакомства меня не покидает маленькая, закравшаяся в голову тревожность, будто он пытается скрасить своё одинокое пребывание в больнице перед смертью... Не знаю, может, я надумываю лишнего, но его тусклые глаза наталкивают на обратное...„

* * *

Шла третяя неделя пребывания Джимин в больнице и ровно месяц, как она болеет ханахаки. Приступы кашля опять вернулись, проявляясь несколько раз на дню, из-за чего горло болело постоянно. Врач дал ей лекарства, чтобы смягчить зуд в горле, но на этом всё — не в его силах было сделать что-либо ещё, пока ханахаки в её теле не начало проростать внешне. — А теперь покажите руки. Хм... Джимин сидела в кабинете врача, вытянув руки с закатанными вверх рукавам, пока доктор Ан осматривал их, пытавшийся нащупать тонкие стебли под кожей. И, удивительно, как быстро он их находил. — Стебли уже есть, но они ещё слабые. — Значит цветки не скоро появятся? Тогда сколько их ждать? — Так как у вас астры, то примерно три-четыре месяца, — сказал доктор, подходя к рабочему столу, — но точно сказать вам не могу, так как сорт выявить сложно. Астры. Джимин тяжело вздохнула, не понимая, радоваться или плакать. Она слышала, как некоторым особенно не везло и их цветами были розы, шипы которых изрезали внутри всё, а у неё безобидные астры. Но с другой стороны, как долго она протянет с невыносимыми приступами? — Госпожа Ю, — голос врача вырвал её из раздумий, — могу ли я вас кое о чём попросить? — А? — Дело в том, — Ю заметила, как тень беспокойства легла на лицо доктора Ана, — что это довольно личная просьба, нарушающая врачебную этику, но всё же... Джимин непонятливо хлопала глазами, пока доктор Ан не подсел рядом и продолжил: — Я заметил, что вы стали общаться с одним из моих давних пациентов, Ли Хисыном. Думаю, вы заметили, что на его теле уже полным ходом созревают цветки, но дело в том, что сам он отказывается от операции. Так вот, что ей казалось странным, — цветки. Они прорезались даже на шее, так почему же до сих пор не сделали операцию? — Как это, отказывается? — В какой-то момент ханахаки может вызывать галлюцинации: слуховые, обонятельные, вкусовые и зрительные. И помимо вкусовых, у пациента Ли имеются все три. Мы не знаем, что из себя представляют и что говорят, но подозреваем, что именно они не позволяют ему принять правильное решение... Поэтому я бы очень хотел, чтобы вы дальше и как можно чаще общались с ним. — Я? — Он впервые за всё время, что был здесь, заговорил с кем-то из отделения. Это мизерный шанс, за который я хотел бы ухватиться. Джимин отвела взгляд в пол, раздумывая над словами доктора Ана. Она не верила, что могла бы как-то повлиять на Ли Хисына. А зная теперь о его галлюцинациях, так и подавно. — Я постараюсь. Простите, мне уже пора. Она направилась во двор, к скамейке под тенистой вишней, перед этим накинув на себя вязаную кофту. На улице становилось прохладнее, как никак наступал октябрь, а в этом году погода была не из щедрых. Джимин смотрела на полупустой двор и раздумывала над словами врача. Они с Хисыном пересекались лишь несколько раз, да, может, разговаривали, но лишь о пустяковых вещах по типу нескладно вышедшего затакта или споров об оттенках цветов. Никто из них не делился настоящими переживаниями. — Чего грустим? — А? — Джимин вздрогнула от неожиданности, услышав знакомый голос, и повернула голову к Хисыну, усевшемуся рядом на скамье. — Разве похоже, что я грущу? — Если не грустишь, то что тогда? — Я задумалась. — О чём? Ю помедлила с ответом, не зная, как правильнее было начать: — Вчера не могла уснуть из-за сильных кашлей и этих постоянных лепестков, поэтому в какой-то момент я решила полазить по «цветочным» форумам. И... — И... Что? — И наткнулась на один пост про галлюцинации. О том, что, возможно, при цветении цветков на теле, могут появляться разные галлюцинации от слуховых до зрительных... — Джимин взглянула на Хисына, на его мертвенные глаза и улыбку, и внезапно спросила о том, что медленно стёрло её с его лица: — У тебя ведь тоже галлюцинации, верно? Хисын выглядел настороженным. Улыбка сползла на нет, и, кажется, впервые Джимин словила на его лице настоящую эмоцию. — С чего ты взяла? — С того, что ты, Хисын, третий раз болеешь. Третий раз. Люди с первого не могут прийти в себя. Я ведь права? Какие у тебя галлюцинации? — Даже если права, с чего ты взяла, что я тебе расскажу? — Я твой...друг? здесь. — Не-е-ет, — внезапно радостно протянул Ли, возвращая на место свою фальшивую улыбку, — я тебя не считаю другом. Приятелем? Возможно, но только не друг. — Тогда давай стану. — Что на тебя сегодня нашло? — Я просто поняла, что у меня... — и тут Джимин запнулась, внезапно осознавая, как её маленькая ложь привела к тяжёлой правде, заполнившей разум и поставившей под сомнения все те годы, чтобы она прожила с мыслью, что Минджон ей достаточно: — А ведь меня нет друзей. Скольких бы не пыталась вспомнить Джимин, всё это были лишь заказчики, знакомые, приятели, семья и Минджон, к которой испытывала далеко не дружеские чувства, из-за которых она здесь. У неё и в самом деле не было друзей... Неужели она так сильно увлеклась Минджон и работой, что совсем перестала видеть других? Это осознание пугало не меньше, чем разрастующееся стеблями внутри ханахаки. — Вот теперь ты говоришь правду. И в этот раз Ю увидела его слабую, едва заметную, но искреннюю улыбку.

* * *

“Уже через несколько дней декабрь, за окном уже второй день идёт снег, а мой ханахаки цвёт и пахнет — кровью и рвотой нераспустившимеся бутонами астры. Омерзительное зрелище, глядя на которое я никак не могу понять: как держится Хисын? Я не писала сюда месяц, никак не могла найти силы и время на это из-за длинных процедур и времени, которое я провожу в основном с Хисыном. Пыталась познакомиться с кем-то ещё из цветочного, но особо ничего не вышло, разве что с новой пациенткой получилось поладить — Учинагой Эри. Такая очаровательная и весёлая, мы с ней иногда пьём чай (кофе ей нельзя, поэтому обходимся только чёрным чаем) с пирожными, которые приносят ей родные. Знаю, что не должна сюда писать, но думаю, к моменту, когда вы начнёте читать эти записи, уже ничего не сможете сделать. В общем, дело в Хисыне. Он временами просит зайти к нему в палатку или пробирается в мою, чтобы я помогла ему срезать цветы с тела. За последние месяцы состояние Хисына только ухудшается, но он, как упёртый баран, отказывается от операции, сколько бы я об этом не говорила. Головой я понимаю, что он позволил сдружиться с ним не из сильного желания подружиться в ответ и, предполагаю, знал о просьбе доктора Ана, — ему интересно, получится ли у меня. Хотя, впрочем, то, что творится в его котелке, невозможно до конца понять. О, и несколько раз приезжал Шим Джеюн! Он так удивился, увидев меня рядом с другом. Судя по тому, что я видела, Хисын был ему рад и даже улыбался искренне при нём, но стоило тому покинуть пределы больницы, как Ли сразу помрачнел на глазах. Хисын не рассказывает о себе, обычно отшучивается и переводит тему, лишь в какие-то редкие уязвимые минуты его приступов, которые мне удавалось застать, он открывается. Так я узнала, что в его галлюцинациях вечно появляется тот, из-за которого страдает в третий раз. Только не подумайте, что Хисын сам рассказал — ещё бы ему жизнь упрощать мне. Нет. Во время приступов разум мутнеет и становится сложно контролировать себя и свои мысли. Хисын не исключение — начинает отвечать своим галлюцинациям. Мне отчётливо запомнился один из приступов, когда он с силой сжал мою руку, смотря куда-то вдаль: «Вот не надо, только тебя мне среди них не хватало. Тоже уговаривать начнёшь?» — неужели я появилась в его галлюцинациях? Хотя, это мог быть кто угодно. Чёртов Хисын, мог бы хоть имя произнести!„

* * *

— Ай! — Потерпи, я почти закончила. За окном стояла глубокая ночь, а в палате, где находились двое, горел лишь подсвечник, освещая Джимин голую спину Хисына в кровоподтёках из-за удалённых ею цветков. На полу и кровати лежали аккуратно срезанные фиалковые лилии и кусочки ваток и марли, которыми Ю обрабатывала ранки. — Знаешь, у тебя ведь есть друг, искренне желающий твоего выздоровления, — тихонько сказала она, срезая последнюю лилию. — Почему ты так отчаянно отказываешься от лечения? — Ты про Джейка? Он погрустит, но отпустит, всё-таки куда умнее и разумнее. Джимин поджала губы, глядя на чудой затылок. Она услышала тихий смешок, но не могла понять какое выражение лица было у Хисына. — Расскажешь мне про него? — Ю почувствовала, как напряглось под ладонью худощавое тело. — Что именно ты хочешь услышать? — Какой он, почему он и что он тебе говорит в галлюцинациях? — Я смотрю, ты долго задавалась этими вопросами... — Хисын тяжело вздохнул, помолчав с минуту, прежде чем ответить: — Какое-то время я жил в Японии, где и встретил причину того, что ты тщательно сейчас убираешь. Его зовут Кога Юдай, но обычно все звали его Кей. Высокий, красивый, талантливый и классный — в общем, парень нарасхват. Я никогда до этого не горел страстью к музыке, знал лишь, как пару простых мелодий сыграть на гитаре, а он научил меня чувствовать её. Музыку. Поначалу Кей был для меня только лучшим другом. Он пригласил меня в их маленькую импровизированную студию, дал в руки свою гитару и впервые дал петь. — Петь? Ты умеешь петь? — И к твоему сведению, очень даже сносно. Так я в группе и просидел два с лишним года, почти каждый день тусуясь с ним и ребятами. Иногда мы перебарщивали и набухивались в хлам, что на утро горло жутко сохло, а голова раскалывалась на части. В какой-то из этих алкогольных гулянок, я внезапно для нас двоих поцеловал его и...получил ответ. Джимин замерла с ваткой над раной, слушая Ли. — Я осознал это лишь на утро, но от Кея следа не осталось в доме. Я решил дождаться его на репетициях, куда заявился спустя несколько дней, спросил, но в ответ лишь услышал: «Какой поцелуй? Ыйджо опять притащил свою девчонку?» — он врал, я это прекрасно видел. Решил сделать вид, что ничего не случилось. Может, и в правду стоило тогда всё отпустить, но я долгое время не мог выкинуть это из головы, а после не мог смотреть на то, как он обжимается с кем-то или чувствовать запах женских духов от него. И вот однажды я впервые зашёлся в сильном кашле и с ужасом увидел лепестки. Вот тогда-то я и понял, что дело стало совсем хреновы, поэтому, ничего никому не сказав, свалил обратно в Сеул. — Где и вылечился тут, — дополнила Ю, получив на это слабый кивок. — Но как ты вновь заболел? — О-о, не поверишь. После операции я, потеряв все эмоции, решил последовать настояниям отца, сдал экзамены и поступил в университет, социологический факультет, где и познакомился с Джейком. Всё шло нормально, пока этот придурок, Кей, не заявился ко мне на мой день рождения — одному дьяволу известно, как он нашёл меня, — и не подарил ебучую гитару. Стоило сыграть на ней несколько раз, как я опять увяз в чувствах и опять оказался в этих стенах. Смешно, да? — Вовсе нет. — Во второй раз, кстати, было легче подстроиться под режим этих бесконечных анализов и обследований, но зато больнее ощущались цветы. Возможно, дело было и во влиянии на мою психику. Вылечившись, я выбросил гитару и продолжил учиться — за полгода отсутствия накопилось огромная гора материала. Всё было опять нормально: адекватно окончил бакалавр, уже шёл на магистратуру, отец доволен, никакой музыки, и даже постепенно какие-то слабые базовые эмоции проскакивали. Но Кей, как будто поджидал идеального момента, вновь заявился, но он уже казался совсем другим, не таким, каким я его запомнил в Японии. Поначалу мне было всё равно, что он стал так часто крутиться возле меня — сложных чувств как никак не было, а любовь — это что-то из сотканных воедино чувств и эмоций. Но этот придурок каким-то образом сумел споить меня какой-то дрянью, из-за которой голову снесло на ночь конкретно, зато на утро я проснулся голым, с болью по всему телу, ранами в заднице, потому что этот придурок насухую и ебз растяжки вошёл, зверскими засосами и полным комплектом чувств.      Это был ужас. Полнейший ужас. Она слышала его неровное дыхание, понимала, как тяжело далось ему пройтись по этим воспоминаниями, и начинала жалеть о том, что вновь заставила всполошить их. — Прости, я... — Не надо. Я тебе рассказал не для того, чтобы ты ещё больше жалела меня. Джимин с слегка подрагивающими руками закончила обрабатывать ранки, помогая Хисыну надеть рубашку, на что он тихо поблагодарил, но не повернулся. — Хисын, повернись, пожалуйста. Она думала, Ли будет отпираться, но он послушно развернулся к ней лицом, глядя на неё стеклянными от накатившей влаги глазами, и внезапно тихо продолжил: — Каждый раз в галлюцинациях он вечно напоминает мне о том дне; говорит, как приятно было наблюдать за плачущим мной, как легко раз за разом возвращать меня к этой боли. Он говорит, даже сейчас, что не оставит в покое, что опять вернётся. Голос Ли постепенно ломался, ведь одно дело — держать это у себя в голове,  другое — рассказать кому-то, излить все свои переживания. Джимин, наблюдая за тем, как меняется его состояние, неуверенно протянула руки к нему и, не встречая протеста, аккуратно, словно боясь испортить что-то, притянула в объятия. Хисын не плакал, он лишь судорожно дышал, обнимая в ответ и чувствуя впервые за долгие месяцы человеческое тепло, что даже голоса теперь не так сильно пугали.