Sick and Freak

Когда он впервые увидел его, первокурсника, одиноко сидящего в первых рядах аудитории и равнодушно выписывающего в тетради продиктованные преподавателем темы, то внезапно для себя подумал, что мог бы помочь — подсесть, предложить свои конспекты, спросить, что тому непонятно. Все на курсе знали ситуацию Ли Хисына: тот лишён всяких эмоций и чувств из-за ханахаки — жалели, но не решались заговорить или, ещё лучше, подружиться. Шим Джеюн же решил попробовать. Удивительным было то, что несмотря на отсутствие эмоциональной составляющей, Хисыну удавалось понять «атмосферу» во время разговоров: когда стоило перевести тему, умолчать о каких-то вещах или, наоборот, поддержать. То ли он был прирождённым эмпатом, то ли внимательным до почти незаметных мелочей. У Ли не было эмоций, которые могли бы толкать его на определённые поступки, такие как сострадание, к примеру. Но были глаза — немного блеклые и светлые, чем обычные карие, если присмотреться — которыми он захватывал каждое движение собеседника. И Шим Джеюн восхищался. Второкурсниками их видели вместе почти везде, и одногрупницы в шутку отпускали безобидные «весёлая сторожевая и неприкаянный принц» — даже Хисын молча на это кивал. Джеюн же смеялся, толкал легонько того в плечо, возмущась его поддакиваниям «этим бессовестным сплетницам!» Не до смеха ему было, когда на четвёртом курсе, на дне рождении Хисына, увидел в дверном проёме незнакомую фигуру, вручающую гитару в качестве подарка; когда спустя неделю нашёл заплаканное лицо друга и гитару в руках в квартире; когда впервые увидел окровавленный лепесток. Хисын, не лишенный чувств, казался родным и в то же время совершенно чужим... Привычки, вкусы, принципы остались всё те же, а вот мимика лица и движения менялись в зависимости от настроения, заменяя обычно беспристрастное состояние Ли на десяток новых. Жаль только, что вместе с эмоциями вернулась и боль. Боль от растущих стеблей внутри, боль от содранного кашлем горла, боль от нахлынувших вновь чувств. Когда Хисына поместили в больницу, Джеюн часто отпрашивался с последних пар, тащился в выходные, чтобы навестить, пока была возможность. Он старался занять часы друга более приятными вещами, нежели бесконечные обследования и процедуры, идущие рука об руку с прогрессированием болезни. Разговаривал подолгу с Ли, смешил глупыми анекдотами, даже притащил однажды новенький PS-5 и позаимстовал хороший телек из свободной вип-палаты — жаль, что подобная акция была разовой. Шим старался. Очень старался. И ему было невыносимо видеть, как его лучший друг с каждой новой встречей чах у него на глазах. — Я всё понимаю, Джейк, но даже мой упёртый отец так за мной не присматривает, как ты, — сказал однажды Хисын со слабой улыбкой, вытирая рот после очередного сильного приступа кашля. Его яркие пурпурные глаза были устремлены на Джеюна, аккуратно убиравшего лепестки с койки. То ли проницательный взгляд Ли, то ли усталость позволили Шиму тихо рассказать о том, что он хотел сохранить только в старых детских воспоминаниях: — Моя мама умерла из-за ханахаки. Не выдержала очередной сильный приступ и покончила с собой, когда никого не оказалось рядом. 

* * *

«Я очень устал, Джейк» — и опустошённый взгляд блеклых глаз. Джеюн смотрел и не мог вымолвить ни слова. Хисын выглядел как живой труп: бледный до ужаса, исхудавший, с впавшими щеками. Джеюн смотрел и видел замыленный временем образ больной матери. — Прекрати ходить сюда, ладно? — внезапная улыбка на чужих губах резала где-то изнутри и пугала своей неестественностью. — У тебя стажировка, друзья, своя личная жизнь в конце концов. Не надо терять свои ценные часы времени на мертвеца. — Не надо о се... — Будем честны, Джейк, — а на лице всё та же улыбка, — разве я похож на человека, цепляющегося за жизнь руками и ногами? — Ты и на социолога с красным дипломом не похож, но им же являешься. Слушай, — Шим потянулся к чужим ладоням, чтобы в следующую секунду сжать в своих, пытаясь достучаться до друга — я не знаю, какого тебе переживать подобные мучения из раза в раз. Такое даже представить тяжело. Но... я не хочу терять ещё одного близкого мне человека, очень не хочу. — Ты не понимаешь: этому не будет конца. Каждый раз он будет возвращаться вместе с цветами, делать всё, чтобы я вновь и вновь страдал. Я так заебался от этих мерзких ощущений внутри, от этих идиотских утешений из раза в раз, что всё будет хорошо; меня уже всего внутри выворачивает! Джеюн не нашёл слов на это. Он выпустил прохладные руки Хисына, опустив голову, и они промолчали оба с минуту, пока Шим, набрав побольше воздуха, не решился тихо ответить: — Если ты не передумаешь и будешь так же твёрд в намерении свести счёты с жизнью, то я поговорю с лечащим врачом и твоим отцом по поводу эвтаназии. Но, Хисын, — он был серьёзен, как никогда, — обещай, что к тому моменту не сделаешь ничего с собой. — Обещаю.

* * *

Просыпаться в чужих объятиях Хисыну не доводилось очень долгое время. Особенно в женских. Особенно в таких теплых и успокаивающих. Впервые он выспался без принятия сильных лекарств, ощущения содранного кашлем горла и взвывающих голосов его ночных кошмаров над ухом.... И последнее оказалось следствием того, что заставило его резко вскочить и уставиться в стену, пытаясь услышать хоть один намёк на присутствие Кея или кого-либо ещё. Но ничего. Хисын не слышал, не видел и не чувствовал ничего из того, что его преследовало последние полгода. Сознание впервые было таким ясным и бодрым, словно туман, наседавший над ним всё это время, исчез. А затем он поднял край рубашки, чтобы взглянуть на свой живот, под которым прорезались кочки, и увидел засохшие прорезавшиеся листики, которые легко вырвались, оставляя лишь лёгкое покраснение на коже. Ли не первый раз болел ханахаки, поэтому прекрасно знал — болезнь начала отступать. Это было за гранью чего-то нереального. — Джимин, ты не поверишь, — Ли повернулся к спящей девушке с улыбкой на губах, исчезнувшая сразу, как только взгляд упал на шею, откуда прорезался маленький росток. — Джимин? Он пытался растормошить её, но Ю никак не реагировала, и Хисыну от этого становилось тревожнее с каждой секундой. Она была теплой, но бледнее обычного. Хисын склонился над её лицом, пытаясь уловить чужое дыхание — слабое. Нужно было звать врача. Он выцепил в коридоре проходящую мимо его палаты медсестру, прося её немедленно позвать доктора Ана. Ли всё думал: «Как же так?» — ведь только вчера с ней всё было хорошо... Или нет? Его взгляд зацепился за нераскрывшийся маленький бутон с проглядывающим бледным лепестком и выглядывающим из-под кожи побегами возле шеи. Хисын расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, обнаруживая целое сплетение побегов с астрами и ещё нераскрывшихся цветков. Он отстранился, чувствуя, как сердце неприятно сжималось от увиденного. Ханахаки Джимин начала ступать в последнюю фазу цветения — фазу, когда стебли начинают обвиваться и сжимать внутренние органы, пуская побеги внутрь, а на коже пышным букетом проростают цветы. Хисын вновь ощутил над головой этот тёмный туман, выбивающий его из реальности; пелену, застилающую глаза. Вот он смотрел, как прибежал доктор Ан с медсестрой, вот он наблюдал, как Джимин перекладывают на кушетку и уносят прочь, а вот он сидел который час в коридоре, таращась в холодную стену с дневником Джимин в руках. “Сейчас середина октября, только средняя стадия развития ханахаки. Мне очень больно. Я не знаю, куда себя деть от этих ощущений: у меня жутко болит горло от надрывных кашлей, неприятно зудит изнутри по ночам и всё тело горит. В такие моменты мне просто хочется умереть, наплевав на всё. Но когда отпускает, я лишь мечтаю о скорейшей операции. Доктор Ан начал прописывать мне более тяжёлые обезболивающие, после которых становилось намного легче, но давал принимать их только в сильные приступы. Они давали такое желанное облегчение, поэтому... (строчка перечёркнута) Как-то я уже упоминала двух бабушек из онкологического. У одной из них были спрятаны в пакетике целая горстка обезбаливающих таблеток, которую она попросила тайком выкинуть. Честно, я так и собиралась изначально сделать, но в тот вечер у меня был невыносимый приступ, и этот чёртов пакетик с лекарством стал моим спасением. Если вы читаете это лично, доктор Ан, простите, пожалуйста, я не смогла удержаться...„ В какой-то момент, когда Джимин только уносили в операционную, Хисын решил зайти в её палату, где нашёл дневник на прикроватной тумбе и пакетик под матрасом. С одной маленькой таблеткой. А сейчас, уже четвёртый час сидя в коридоре и сжимая чужой дневник, Ли мог только надеяться на удачную операцию. Доктор Ан ведь профессионал. Не счесть сколько сложных операций на его счету. Хисын зашёлся в сильном кашле, машинально закрывая рот рукой, на которой остались капли крови и один смятый маленький лепесток лилии. Услышав приближающиеся шаги из операционной, Ли по привычке натянул посильнее рукав, прежде чем поднять голову на вышедшего доктора Ана. — Как Джимин? Мужчина не торопился отвечать. Он сел рядом, снимая с себя маску, и устало выдохнул. — Доктор Ан, что с Джимин? Она в порядке? Тот взглянул на Хисына и будто нарочно медлил, капая своим молчанием на и так расшатанную психику Ли: — Операция прошла... успешно. — Боже, — Хисын облегчённо выдохнул. — К вечеру она уже должна прийти в себя, — уже с улыбкой продолжил доктор, — но сейчас я бы хотел задать вопрос тебе. — Да? — Ещё вчера ты выглядел, как иссушенный труп с расплывающимся взглядом, а сейчас смотришь так трезво и живо, что вопрос закрадывается вполне логичный: что с твоей ханахаки? — Всё ещё при мне, — усмехнувшись, сказал Ли, показывая руку с лепестком. — А галлюцинации? — Пропали. — Давно? — С утра. — Ясно, — задумчиво протянул доктор, поднимаясь со стула. — Тебя надо будет обследовать и выяснить, что сейчас происходит с твоим организмом. А пока пойди к себе. Заболев в третий раз, Хисын протестовал любым обследованиям своего тела и всякому лечению, желая быстрее приблизить конец. Поэтому, когда его таскали из кабинета в кабинет под строгим надзором доктора Ана, Ли почувствовал себя потерянным уличным щенком, которого пытались привести в надлежащий вид. Сидя, наконец, после всего этого в кабинете врача, Хисын думал о том, как устал и как хотел бы уже навестить Джимин, которая должна была прийти в себя. — Честно говоря, в своей практике я такое вижу впервые, — с такими словами вошёл доктор, держа в руках результаты обследований. — В плане? Хисын склонил голову, не без любопытства глядя на томографические снимки, лежащие поверх бумажных результатов в руках мужчины. Доктор Ан положил их на стол, прямо перед Ли, чтобы тот смог взглянуть на них сам. — Операция в твоём случае уже невозможна. От чего-то сердце неприятно кольнуло, а дыхание спёрло. Хисын нечитаемым взглядом уставился на врача, не понимая собственной реакции. Почему ему тревожно? Это ведь то, что он отчаянно хотел последние полгода. Ли опустил взгляд на снимки, глядя на огромное сплетение цветков вокруг его сердца и лёгких. Хотелось засмеяться над таким злым роком судьбы. — Уже какое-то время в твоём организме протекает процесс видоизменения внутренних цветов. Так как ханахаки не уходит без следа, повторные заболевания ею привели к изменению твоего тела. — И? Я не понимаю, мне готовить прощальное письмо и гроб или что? — Цветы стали поддерживать работу твоих внутренних органов. Как бы так правильно выразиться... Я думаю, что они, — он указал на скопление цветов в области груди, — сформировались, как новый орган внутри, у которого теперь такая же задача, как и у других — поддерживать жизнь. Не могу точно сказать, но предполагаю, что твой организм начнёт сам выводить ненужные цветки и токсины. — Вау... — волнение и тревогу заменило удивление, с которым Хисын пытался принять полученную информацию. — Теперь я смело могу называться мутантом.

* * *

Проснувшись, первое, что увидела Джимин, это потолок больничной палаты, а затем, повернув голову в сторону, знакомую худощавую фигуру Ли Хисына. Ю чувствовала невероятную слабость по всему телу и...всё. Никаких эмоций, никакой реакции. Ни слабая улыбка Ли, ни осознание скорейшего выздоровления не вызывали в ней ничего. Оставались лишь примитивные физические ощущения. — Наконец-то проснулась, — начал Ли, взяв в свою ладонь чужую. — Как себя чувствуешь? — Чувствую усталость, — она не сжала в ответ руку Хисына, не ощущая в этом никакой надобности. А ещё Ю Джимин ощущала пустоту и серость всего происходящего. Она смотрела на Хисына, на их переплетённые руки, и где-то в голове проскальзывала мысль, что это касание — успокаивающий жест. Или более интимный, глубокий, который должен был вызвать волнение в её животе. Джимин не понимала и не видела в этом смысла. — Знаю, какого тебе, — Хисын улыбался, склонив в бок голову. — Всё ощущается бессмысленным, правда? — Да. — Ах, да, кстати, — он потянулся к тумбочке рядом с Джимин, беря в руки её вещь, — твой дневник. Когда будешь оставаться одной в палате, читай медленно записи вслух. — Хорошо. — Отлично! К тебе, кстати, завтра придёт наведаться Минджон. О! И Джейк на днях заявиться тоже. Уже немало посетителей за эту неделю, как считаешь? — Нет, прости, — она извинялась по привычке, даже не зная зачем и для чего. Просто помнила, что так обычно бы ответила. — Всё хорошо, ты ещё научишься жить с пустотой, — Ли говорил это искренне, — я буду рядом, чтобы помочь. — Спасибо. Будни у Джимин складывались одинаково: подъем, приём пищи, лекарства, прогулка в компании Хисына, разговоры с Хисыном или навещавшими её близкими в палате, попытки рисовать, чтение собственного дневника перед сном. Ю старалась приспосабливаться к обычному темпу жизни без эмоций. Хисын учил вглядываться в детали — запоминать их, чтобы быстрее ориентироваться в разговоре с другими. Он часто маячил рядом, рассказывал обо всём, что можно, заставлял вместе с ним сидеть за конспектами и заданиями по социологии, чтобы вновь вернуться на магистратуру; часто играл на гитаре и просил зарисовывать что-то на бумаге. В общем и целом, Ли Хисын заполнял пустоту Джимин множеством вещей, в частности собой. Минджон, как только узнала о появившейся возможности навещать, стала часто приходить в больницу; рассказывала о последних событиях, которые пропустила подруга, таскала Ю вещи из её квартиры, да столько, что когда Джимин выписывалась спустя месяц после операции, пришлось взять ещё одну сумку для них. Сложив аккуратно последние вещи, Ю закрыла сумку и подошла к кровати, где звёздочкой разлёгся Хисын. — Хисын, встань, мне нужно кровать поправить. Парень поднял голову, с минуту глядя на Джимин и зеркаля её беспристрастное выражение лица, чтобы откинуть обратно и  протянуть руку: — Помоги. Джимин без слов потянулась к нему, чтобы помочь, не учтя подлую натуру Ли Хисына, который, схватившись за её руку, повалил девушку на кровать, заключив в объятия. — И что это. — Объятия. — Ясно. Хисын, скоро Минджон приедет за мной. Ли недовольно цокнул, выпуская Джимин из своей хватки. Его самого должны были выпустить только через две недели. Две недели. Четырнадцать дней, полных гордого одиночества, не считая мучительных часов в компании доктора Ана. Достаточно трагично, чтобы мешать своему безэмоциональному объекту воздыхания собираться. — Джимин, ты обязана навещать меня эти две недели. — Не обязана. Они вместе спустились вниз, где возле больницы их уже ожидала машина Джемина. Хисын, как самый настоящий джентльмен, тащил две сумки, достойно вручая их вышедшему парню. — Поверить не могу, моя Джимин наконец-то свободна! — крепко сжимая подругу в объятиях, ликовала Минджон. — О да, тяжело ей дались месяцы в колонии строгого режима, — подтрунивал Ли, получая смешок со стороны. — А вот меня выпустят только через две недели. — Нам забрать тебя? — спросил Джемин, складывая сумки в багаж. — Нет, за мной Джейк с другом приедет. Лучше, знаете что? — А? — Минджон с нескрываемым любопытством посмотрела на парня. — Отпраздновать наше с Джимин выздоровление. Джейк хочет снять дом с бассейном внутри на два дня к моему возвращению. — Ого! Нам с собой принести чего-нибудь? — Мы с Минджон могли бы принести хорошую выпивку, — предложил Джемин, поправляя шарф. — Кстати, да! Как раз ему подарили недавно пару дорогих проб. — Смотрите сами, — Хисын поёжился от холодного порыва ветра, пряча руки в карман куртки. — Ну всё, идите в машину, мне уже холодно вас провожать. Попрощавшись со всеми, Ли напоследок обнял Джимин, уткнувшись носом в её шарф. Будет непривычно без неё в больнице. — До встречи, Джимин.

* * *

  Закатав рукава бирюзовой рубашки, Минджон начала ставить блюда на стол. Часть их праздничного меню была заказана, часть наготовлена самой Ким, а часть купленных десертов из пекарни должен привезти Джеюн, поехавший час назад за Хисыном. — Джимин-а, принеси, пожалуйста, столовые приборы! За окном середина декабря, снег падал хлопьями, а приближавшееся новогоднее настроение манило включить на колонке бессмертную классику каждого Рождества. — Вот, — Джимин аккуратно разложила столовые приборы, а затем вновь ушла на кухню, чтобы принести салаты и фрукты. — Слушай, Джимин, — послышался голос парня, спустившегося по лестнице с бутылками дорогого виски, — там, кажется, лежит одна из твоих картин. — Моих картин? — Вроде как. Ты ведь в верхнем правом углу всегда расписываешься? — Да. — Тогда твоя. Очень классная, но жуткая, — пожал плечами Джемин, ставя закупоренные бутылки на стол. Джимин подумала о том, что не понимает, о какой картине речь. На её памяти, у неё было не мало жутковатых картин, пугающих свое атмосферой. Поэтому, чтобы убедиться о какой именно идёт речь, Ю направилась на второй этаж, молча покинув двоих друзей. Она прошлась по комнатам, ища ту, где могла бы быть её картина. Краем уха Ю услышала звук подъехавшей машины и приглушенные голоса прибывших парней, но упрямо следовала дальше, не понимая собственного внезапного интереса. И в одной из крайних комнат, небольшой гардеробной, она находит своё творение. Одинокая фигура посреди пустынного иссушенного цветочного поля, исписанная гитара, худощавые руки, касающиеся струн, фиалковые лилии из-под свободной футболки и на тёмных волосах, искусанные в кровь губы и опущенный взгляд. Теперь Джимин поняла, о какой картине шла речь. Она подходила ближе, всматриваясь в её детали, так тщательно ею прорисованные. Сердце непроизвольно сжалось, пуская с новым биением тепло по всему телу. Ю провела аккуратно пальцем по лицу Хисына, по аккуратно нарисованной влажной дорожке от слёз, по покрасневшим уголкам глаз, по россыпи небольших цветов на голове, вспоминая написанную заказчиком историю, рассказанную в больнице историю, пустые безжизненные глаза, фальшивую улыбку и отчаянные объятия. Джимин не заметила собственных слёз — это не было настолько важно, сколько то, что пустота уступила шквалу эмоций, бурей разраставшейся внутри. Она вспоминала последний месяц, проведённый рядом с Ли; его потемневшие глаза, спонтанные объятия и живую улыбку. Джимин так забылась, что не заметила звуки приближающихся шагов, скрип двери и высокую стройную фигуру, подошедшую сзади. — Ты плачешь, или у тебя насморк? — Ю повернулась на годос, видя перед собой Хисына, совершенно здорового и озадаченного, переводившего взгляд с влажных щёк Джимин на кароину сзади. — О... Джейк мне рассказывал о том, что ты рисовала меня, но не думал, что это так... — Как ты? — перебила Ю, подойдя ближе. — Не поверишь, — с улыбкой начал Хисын, — увидев тебя, стало лучше, чем просто "хорошо". — У тебя фетиш на слёзы? Они оба засмеялись. Снизу доносился шум разговоров, включенной новогодней песни и подготовки к празднованию. Если бы полгода назад Хисыну сказали, что он влюбится в заболевшую ханахаки художницу, из-за которой вновь захочет жить дальше и с которой будет стоять вот так с большим желанием поцеловать её, — они были бы посланы в ближайшую психиатрическую. Но сейчас, смотря на Джимин, Ли не мог не спросить: — Могу ли я тебя поцеловать? — Можешь. Хисын с улыбкой склонился к её лицу, накрывая чужие губы своими. Чего стоило только осознание того, что они целовались — дыхание сперало напрочь. Ли аккуратно обхватил руками чужое лицо, стирая подушечками пальцем влажные следы слёз и углубляя поцелуй, неожиданно для себя вырывая из груди Ю Джимин тихий стон. Хотелось бы продлить момент подольше, зацеловать до распухших губ и сбитого дыхания, но внизу ждут их, чтобы начать праздновать. Джимин первой отстранилась, получая в ответ тихое протестующее мычание Хисына и довольную улыбку следом. — Я испачкала твои губы помадой. Пойдём, по пути я салфетки возьму. — У меня идея получше. — М? Ли подставил щёку. — Оставь тут след от поцелуя. Джимин улыбнулась и потянулась к парню, оставляя красноватый след её губ на щеке. Довольная своей работой, она взяла Хисына за руку и повела за собой, перед этим кинув короткое: «Потом расцелую красиво» — а пока у них есть весь оставшийся день, чтобы весело провести время в компании их друзей, так искренне беспокоившиеся за них всё это время, за вкусной едой, дорогой выпивкой и с новогодней музыкой из плейлиста Минджон.