линия, которую нельзя переступать

Всё начинается безобидно — так, как начинается каждый вечер на протяжении вот уже нескольких недель, в течение которых Хэ Чэна пожирает неведомая меланхолия и отсутствие смысла в жизни. Распорядок один: задания в течение дня, вечер в кабинете, прохладный душ — и виски, чтобы прийти в себя. С каждым днём виски помогает всё хуже. Хэ Чэн догадывается, почему, — но презрительно фыркает в ответ собственным мыслям. Сегодня всё идёт так же, как идет всегда, — и нет ни единого намека на то, что что-то может пойти не по привычному распорядку. Хэ Чэн принимает душ, надевает чистые брюки, выходит в смежный с ванной кабинет, — и тяжелым весом наваливается на грудь пустота этого помещения. Пустота его жизни, наполненной самыми разными людьми, но даже с ними эта жизнь ощущается такой, словно из неё выкачали воздух. Хэ Чэн не может подпускать никого близко, он знает, сам твердит это себе практически всю жизнь — но какой смысл запрещать, если он уже давно привязался? Если уже пятнадцать лет он держит рядом с собой одного человека, которому доверяет больше, чем себе, если уже не первый год между ними летает столько искр, что удивительно, как не случилось короткого замыкания? Виски льется в стекло, Хэ Чэн делает глоток и прикрывает глаза, нервно постукивая пальцами по ободку бокала. Холодок бежит по телу от влажных после душа волос, он присаживается на край рабочего стола перед панорамным окном и смотрит: сумерки, никогда не засыпающий город. — Босс, — Цю Гэ так и не научился стучать, прежде чем заходить к нему. Чэн молчит, и тот проходит кабинет насквозь, останавливаясь у стола за его спиной. — Если вы планируете остаться здесь на ночь, скажите, нужен ли я вам. Хэ Чэн потирает виски. Нужен — в большем количестве смыслов, чем они оба могут предположить, — но он просто не знает, что ему делать. Его разрывают противоречия, голова кружится от заученного наизусть запаха парфюма, который появляется в воздухе сразу, как только Цю Гэ заходит в помещение. В любом случае, в его рабочей квартире хватит места и на двоих: он не вынесет ехать домой на эту ночь, в одиночестве он точно свихнется от собственных мыслей. Это — тоже привычно. — У тебя есть другие планы? — спрашивает он вдруг. — Присядь, А-Цю. Тот послушно выполняет просьбу — приказ? — и садится на свободное кресло рядом. Хэ Чэн проводит ладонью сквозь волосы, складывает руки в замок. — Как долго мы будем игнорировать очевидное, — он говорит, и это даже не звучит как вопрос — это констатация факта, и Чэн понимает, что не ошибся, когда Цю Гэ замирает. Его широкие плечи будто становятся меньше, пока он пытается вжаться в стул. Но за какие-то пару секунд он принимает невозмутимое выражение лица, выдыхает, оборачивается на него. Им требуется две минуты — ровно две минуты короткого диалога, взглядов, финальной искры, — и вот план рушится. План разрушился еще в тот момент, когда Хэ Чэн завел этот разговор. План разрушился, ещё когда… Цю Гэ упирается в стол ладонями, заставляя Хэ Чэна вжиматься поясницей в край столешницы, и его адамово яблоко вздрагивает от того, как заметно он сглатывает. Это раз. Два — то, что Цю Гэ опаляет горячим дыханием губы и замирает в нетерпеливом ожидании, с нарочито издевательским «вы не возражаете, босс?» Три — взрыв, коллапс, их губы сходятся, руки Цю Гэ подхватывают Хэ Чэна под бедра, его ладони идеально вписываются в каждый изгиб, пока влажные поцелуи позволяют им стереть сантиметры, децибелы, граммы расстояния, что сохранялось между ними в последние несколько лет. Все те разы, когда Хэ Чэн заставал Цю Гэ пьяным в стельку, когда выслушивал его невольные — пьяные же — признания, когда Цю Гэ присутствовал при всех его нервных срывах, когда… Можно вспоминать бесконечно, но вселенная схлопывается, когда Хэ Чэн позволяет себе поцеловать его в ответ так, как ему этого хотелось, так, как хочется сейчас, — и когда одна из ладоней Цю Гэ опускается на его обнаженную талию, сжимая пальцы так, что Чэн издает вздох. Они касаются друг друга почти вслепую, пока целуются, как изголодавшиеся подростки, и Хэ Чэн пытается собрать мысли в голове во что-то логичное, но удается вычленить лишь пульс в ушах, сердце бешено выстукивает имя: Цю-Гэ, Цю-Гэ, Цю-Гэ. Пока Цю стоит между бёдер Хэ Чэна, его руки исследуют его торс, касаются жадно, не спрашивая, словно всё дозволено, а Чэн и не возражает, лишь прикусывает его нижнюю губу, пока целует, чем заставляет того вжаться бедрами в его пах. Они и правда напоминают в этот момент семнадцатилетних, если бы не тот факт, что Хэ Чэн сидит на столе собственного кабинета на последнем этаже небоскреба, а на Цю Гэ надета форма, которая, вообще-то, напоминает им обоим о том, кем они друг другу приходятся. — Босс? — ухмыляется Цю ему в губы, когда тот отстраняется, и Чэн мягко шлепает его по предплечью. — Заткнись, — бормочет он, — просто Чэн. — О, но может всё-таки оставим обращение на вы? — Цю жмется ближе, заставляя Хэ Чэна отклониться, упереться локтями в широкую поверхность стола, поймать его губы своими, затыкая поцелуями. — Это, — выдавливает Цю Гэ между тем, как его настойчиво целуют, — возбуждало бы сильнее. — Не забывайся, — Хэ Чэн пытается быть строгим, но пульсация члена в брюках располагает скорее к головокружению, нежели к серьёзному тону, тем более что он знает: между ними уже ничего не будет, как раньше. Чем бы ни закончился этот вечер и эта ночь. — Я могу тебе отсосать, — вдруг предлагает Цю Гэ, ресницы слегка трепещут, он выдыхает в губы, пока Чэн ошеломленно проводит пальцами по короткому ежику светлых волос. — Тебе надо расслабиться, босс. — Иди к черту, — недовольно стонет Чэн, но Цю Гэ молниеносно спускается к поясу его брюк, расстегивает ширинку, сильные пальцы сжимают ткань, и Хэ Чэн сдается, возбуждение захлестывает, заставляя его снять напряжение с локтей и просто лечь голой спиной на холодный стол. Цю Гэ учтиво сдвигает в сторону какие-то бумаги и карандашницу, а после стягивает с него и брюки с боксерами, не церемонясь. Очевидно, им не до лишних разговоров, раз они собираются трахаться прямо на этом столе, но это последнее, что волнует сейчас Хэ Чэна — и последнее, что ему нужно, потому что губы Цю Гэ обхватывают головку его члена, и приятное головокружение заставляет его ухватиться пальцами за край стола. Язык Цю Гэ двигается так плавно и умело, что Чэн невольно задумывается, где он такому научился, — но Цю выбивает из его головы и эти мысли, когда заставляет его согнуть ногу в колене и сжимает пальцы на бедрах с такой силой, что наверняка останутся следы. От этих мыслей Хэ Чэну приходится прикусить губу изнутри и зажмуриться. Это странно, непривычно, горячо, влажно — тепло его рта сводит Хэ Чэна с ума, заставляет теряться в пространстве и часто дышать, пытаясь сдерживать стоны, но Цю Гэ отсасывает ему с таким же профессионализмом и четкостью, с какими выполняет всё остальное. Хэ Чэн бы усмехнулся, да только становится не до смеха, когда Цю берет глубже, а Хэ приподнимается на локтях и ловит взгляд его глаз из-под бровей. Стон срывается с губ почти непроизвольно, против желания, но взгляд Цю Гэ тут же подергивается удовлетворенной дымкой. В этот момент уже знакомое желание закручивается узлом внизу живота, и Чэн судорожно вдыхает воздух сквозь зубы, пытаясь договориться со своей силой воли. Вдох. Выдох. Сжать пальцами край стола — почти до боли. — Подожди, — Чэн все же останавливает его, невероятным усилием воли, но Цю Гэ послушно отстраняется, ниточка слюны тянется от губ к головке, и Цю проводит по губам языком, чтобы её разорвать. Хэ Чэну хочется застонать. С трудом приподнявшись на одной руке, Хэ Чэн, словно подросток, тянет вторую ладонь к футболке Цю Гэ, неизменно черной, пробирается под неё пальцами, скользит по горячей коже, и тот, поняв намек, стягивает её с себя, бросая куда-то на пол. Потом, всё потом — они разберутся, уберут за собой, поговорят. Но сначала… — Иди сюда, — бормочет Хэ Чэн, и Цю, словно лишь этого и ждал, врезается в его губы поцелуем. Поцелуи с Цю Гэ — быстрые, жадные, податливые, громкие. Он целует так, что забываешь не только свое имя, он касается везде, где может касаться, он отдает всего себя — и Хэ Чэн его всего принимает. Обхватывает широкие плечи руками, пачкает предэякулятом обнаженный живот, когда Цю Гэ прижимается слишком уж близко, обхватывает его бедра ногами, в конце концов притягивая к себе, потому что терять им уже явно нечего. Чуть дрожащие от нетерпения и легкого, почти непривычного волнения — когда он вообще в последний раз волновался? — пальцы тянутся вниз, к ремню на его джинсах, с которым справляются за считанные секунды. Смазка находится в ящике стола, Цю Гэ лишь хмыкает, вскинув брови, но вопросов не задаёт — они оба слишком изголодались, чтобы тянуть сильнее, оба не в настроении на лишние слова, взгляды, действия. Просто когда ладонь Хэ Чэна ложится на резинку чужих боксеров, всё становится ясно. Просто когда Цю Гэ пальцами обхватывает влажный от слюны вперемешку с предэякулятом член Хэ Чэна, тот втягивает воздух сквозь зубы и подается бедрами вперед, толкает Цю Гэ к себе, чтобы их члены соприкоснулись, — и всё становится ясно. Так что Цю Гэ не спрашивает. Он выливает на пальцы смазку и обхватывает оба члена широкой ладонью с длинными пальцами, двигая плавно, вверх — и вниз. И смотрит Хэ Чэну в глаза. Что-то взрывается, возможно — сгорают к чертям звезды, да пусть хоть рушится вся планета вокруг них и наступает апокалипсис, — они бы не сдвинулись с места. Потому что Хэ Чэн слишком долго представлял и думал, потому что Цю Гэ слишком долго был рядом — и всё равно в недосягаемости. Ладонь Чэна лежит на затылке Цю Гэ, и тот прижимается лбом к его лбу, горячо дыша, сдерживая стоны и вздохи. Их дыхание смешивается, они целуются и прерываются, ладонь Хэ Чэна ложится на их члены поверх ладони Цю Гэ, потом они меняются, начиная дрочить друг другу, и темп увеличивается почти одновременно, пока Цю Гэ роняет голову, утыкаясь лбом ему в плечо, а Хэ Чэн тихо скулит ему на ухо. Ну какой из него, к черту, босс, когда он тает, как школьница, в этих сильных руках и под рельефом его плеч и грудной клетки? Разрядка наступает так быстро, что Хэ Чэн не успевает даже подать знак — вот уже волной закручивается внизу живота, прежде чем хлынуть наружу, почти без предупреждения, заставляя его содрогаться всем телом, прижимая к себе Цю Гэ, который замедляет движения пальцами, чтобы провести его через оргазм как можно более плавно. Он не убирает руку, даже когда Хэ Чэн отклоняется назад, упирается локтем на поверхность стола и устало пытается отдышаться, скулит от сверхстимуляции. Его пальцы на члене Цю Гэ едва двигаются, но этого, судя по всему, и без того достаточно, потому что держится он не слишком долго — в конце концов Хэ Чэн чувствует, как стало горячо и влажно, и прикрывает глаза, чувствуя, как дрожит рука, готовая вот-вот подкоситься, потому что он удерживает ей весь свой торс. Это будет похлеще какой-нибудь тренировки, без сомнений. Захлебываясь глухим стоном — первым за этот вечер, первым, слетевшим с его губ, — Цю Гэ удерживает вес своего тела, не падая сверху на Чэна, но склоняет голову и весь содрогается, пока оргазм отступает волнами, а Хэ Чэн, пытаясь не утонуть в дымке, оглаживает пальцами его член. На мгновение кабинет накрывает тишина — секунды, во время которых они оба тяжело дышат и осознают случившееся. Осознают, что перешли черту, которая удерживала их последние месяцы, если не годы, — осознают, что дальше их путь рука об руку продолжится уже за пределами этой черты. Хэ Чэн первым убирает ладонь. Цю Гэ большим пальцем стирает каплю спермы с головки его члена и подносит ладонь к лицу, чтобы слизать, глядя Чэну в глаза. Тот тяжело сглатывает, не отрывая взгляд. Дьявол во плоти, иначе этого мужчину не назовешь, — возвышается над ним своими широкими плечами, глаза пронзают насквозь, точно стрелы. Накатывает непривычное чувство неловкости и стыда, но Цю Гэ вдруг опускает ладонь на его талию, мягко сжимая, плавно обводит, спускаясь к бедру. Хэ Чэн неотрывно следит взглядом за этой широкой ладонью. — Я бы не отказался от душа, — бормочет Цю Гэ хрипло — и встречается взглядом с Хэ Чэном. В воздухе наверняка пролетают искры. Хэ Чэн кивает. — Тебе нужно что-то из одежды? — он старается звучать непринужденно, но голос выдает его состояние. Цю Гэ качает головой. — Если мне что-то и нужно, — начинает он, нарочито растягивая слова, — то только вы, босс. Хэ Чэн вспыхивает — даже не может злиться на его иронию, лишь кивает и спрыгивает со стола, чудом удерживаясь на расслабленных ногах. Они принимают душ — вдвоём, пытаясь сохранять невозмутимые лица, — так же невозмутимо вытираются, Хэ Чэн молча протягивает Цю мягкий халат. Когда тот направляется к двери и хочет выйти обратно в кабинет, Хэ Чэн мягко останавливает его за запястье. Он даже не успел об этом подумать, не решил, надо ли оно ему — но он как будто не видит других вариантов, потому что иначе после этого вечера быть не может. Так что он тянет за собой слегка удивлённого Цю Гэ к двери на противоположной стороне ванной комнаты. Ведёт по коридору — а после открывает дверь спальни. Он ночует здесь нечасто — но определённо чаще в последнее время. Цю Гэ сдерживает пораженный вздох и первым переступает порог. Границы стерты к чертям, их просто не существует — ни когда они сидят на креслах и потягивают виски за неловким разговором, ни когда Цю Гэ снова лезет целоваться, нависая над Хэ Чэном, и тот — неожиданно даже для самого себя — сжимает пальцами его бёдра и заставляет его сесть к себе на колени. Цю Гэ засыпает первым, практически вырубается на двуспальной кровати со свежим постельным бельем, и Хэ Чэн присаживается рядом, глядя на него со странным чувством внутри. Они всегда были близки — так, как могут быть близки босс и его самый лучший подчиненный, незаменимый напарник, — но они всегда топтались возле этой линии, не решаясь её переступить. Это всегда было «босс», всегда «вы», — редкое нарушение границ и субординации, обычно — только безобидные намеки. Но теперь… Хэ Чэн падает на спину рядом с Цю Гэ, тянется к нему, чтобы ладонью провести по коротким волосам. Цю Гэ сквозь сон льнет к его руке, и Хэ Чэн замирает так, во тьме спальни, глядя на его умиротворенное лицо, и понимает, что впервые в жизни, пожалуй, позволяет себе быть таким до нелепости сентиментальным.