школа.

Он сидел на бачке в туалетной комнате для мальчиков и медленно докуривал «данхилл», глядя впереди себя на изрисованную маркерами и синими чернилами дверь. Взгляд не цеплялся ни за одну из выписанных букв: всё было и без того известно, причём всем, кто его, Джона Мактавиша, знает. «Джон Мактавиш — педик» Скучный и неинтересный комментарий, написанный широким маркером красно-бордового цвета, кое-где подсохший, видимо, из-за густоты обведённых букв. Кто-то так сильно хотел обозвать семнадцатилетнего пацана, что не смог устоять даже перед такой преградой. Как это происходит? Парень заходит в мужскую кабинку, делает свои дела, а потом думает: ха, а не написать ли мне…? Может и так. А может — это было сделано намеренно, чтобы вызвать в Джоне какой-то дикий импульс. Увы, для них сил уже не осталось: Мактавиш сидел сверху и просто курил, невидящим взглядом сражаясь с красными буквами. «п-е-д-и-к» Вот и всё сравнение — как Робби Уильямс? А гей ли Робби Уильямс вообще? Или как Меркьюри? Тот и так был мужественнее многих. Джон каждый раз заходил именно в эту кабинку, именно покурить и знал, что вскоре его тут найдут. Он всегда находит. Всегда доказывает, что так и есть — Джон Мактавиш и правда гей. Только ему не стыдно за это. К сожалению, карты легли так, что лет с пятнадцати в него затесалась одна простая истина: ощущать силу порой более желанно, нежели приятные женские прикосновения-бабочки, порхающие по коже. Да и мужчины могли быть нежными, если хорошо попросить. И ладно, если бы Джон влюбился в спортсмена-футболиста, как обычно это бывает: они в шикарной форме, у них есть виды на будущее и какие-никакие планы. А тот, в кого по дурости или превратности судьбы влюбился Мактавиш, этот мир бы спалил ко всем чертям. В туалетной комнате пахло больше дымом, чем всем остальным типичным для школьных уборных, но сейчас отдавало ещё хлоркой и пылью. Или грязью, но понять было сложно — сигаретный запах пропитал почти всё вокруг. Джон прикрыл веки и выдохнул последнюю затяжку. Швырнул затушенный окурок в мусорное ведро и сплюнул туда же, затем поднимаясь и разминая шею. Он уложил ладони на верх кабинки и потянулся. После всей перемены здесь руки и ноги просто затекли, а голова закружилась от недосыпа и выкуренного. Он пустил руку в лёгкий рюкзак и выудил оттуда флягу с виски. Неблагополучные педики должны быть такими, какими их и считают. Джон сделал пару глотков, поморщился и закашлялся. В тот же момент открылась входная дверь. Раздались громкие шаги тяжёлой армейской обуви. Такую из старшеклассников, приходящих на вечернее дообучение, носил лишь он — Саймон Райли. Затем был выдох — это сделал Джон, предвкушающий, что именно сейчас произойдёт. В прошлый раз Саймон, достаточно высокий для этого жеста, перекинул руку через кабинку и сам открыл дверь. Он зашёл медленно, замкнул их в этом маленьком кусочке кафеля и сантехники. Затем опустился, взял за волосы и притянул к себе. Такой похабный и грубый жест, но освободивший столько негативных эмоций. Райли — сын ужасного отца, но это не делает его монстром. У него много проблем, начиная от жажды поступления на службу и заканчивая тем, что вся школа шарахается от него, как от прокажённого. Дело было в малом: Райли был хорошим, но в своей, немного изощрённой манере. Он таскал с собой спортивный метательный нож и частенько угрожал обидчикам на ухо, что не побоится его применить в действии. — Саймон? — тихо спросил Мактавиш, когда шаги притихли, а дверь так и не открылась. Он почесал переносицу и вышел сам, поправляя джинсовую куртку и оставляя рюкзак на полу. Зашуршала вода в одной из раковин, послышался кашель. Джон втянул воздух и подошёл ближе, протягивая руку к широкой спине Саймона, но тот дёрнулся и рыкнул, заставляя пошатнуться и встать сбоку. Саймон смывал кровь с разбитого носа и лба, где светло-русые волосы потемнели и стали похожи на иглы. Глубоко-карие глаза парня показались Мактавишу кромешно-чёрными. Стало тошно. К сожалению, Мактавиш понятия не имел, как помогать в таких ситуациях, он мог только стоять рядом и смотреть, как Райли методично счищает с лица прилипшие корочки уже присохшей крови. — Что случилось? — он впервые услышал испуг в своём голосе не за себя, а за кого-то другого. Жалкий педик-Мактавиш ощутил к кому-то жалость! — Слепой, что ли, блять? — Райли почти фыркнул, но следом зашипел. Из разбитой губы снова набралась капля крови. — Я серьёзно. — Упал на лестнице, ударился о тумбочку, поскользнулся, выбирай, что больше нравится. — Тебя избили. Саймон снова зашипел, но теперь умылся полноценно: наполнил ладони водой и смыл все остатки, затем уставившись на себя в мутноватое побитое по бокам зеркало. Скривился, прикрыл глаза и повернулся, чтобы выдернуть несколько сухих полотенец. — Там пусто. — снова подал голос Джон. — Вижу. Джон уже успел привыкнуть к тому, что Саймон ненавидит ощущать себя слабым. И если Мактавиш со своим статусом педика уже не сражается и не отрицает, желая поскорее закончить школу, то Райли готов растерзать любого, кто засомневается. Поэтому ему не нравится, что «его избили». Он поворачивается, осматривает Мактавиша, приткнувшегося к раковине рядом, и тихо отвечает: — Я подрался. И это нормально, если у тебя хоть немного осталось мужского. Понимаешь, шотландец? — Драки — не моё. — А что же тогда — твоё? — Саймон, я устал от конфликтов. Я пришёл сюда покурить и… — Да, кстати, давай сюда. — Райли кивнул на всё ещё зажатую в руке парня флягу. Тот молча передал её и опустил голову, сложив руки на груди. Сегодня Саймон не настроен ни на какую близость: в его взгляде только неприязнь и какая-то неприятная нотка отвращения. Когда он прикасается ртом к горлышку, жадно проглатывая виски, Джон почти задыхается. Кадык под кожей Саймона движется так плавно, что дух захватывает. Гормоны пробивают все возможные оплоты выдержки, но Мактавиш напоминает себе, что в одном из карманов кожаной куртки у Райли припрятан нож. Саймон вытирает лицо рукавом куртки, смахивая капли и заглаживая волосы назад. Он осматривается, проверяет каждую открытую и закрытую кабинку. Его ботинки ударяют по кафелю, пока Джон смотрит на свои подрагивающие руки. Теперь в комнате пахнет ещё и Саймоном. От него всегда несёт какой-то жжёной бумагой и неизвестным одеколоном — слишком резким, но когда привыкнешь — уже и не захочется его забывать. Саймону же, кажется, уже восемнадцать. И учится он здесь только по вечерам, а днём только и делает, что тренируется. Джон поднимает взгляд и скользит по спине парня, очерчивая фигуру в воображении. Он лишь раз его видел без верхней одежды, даже без футболки, и это было… что-то новое. У Саймона тело чуть ли не профессионального пловца, длинное и стройное туловище. Конечно, он же всеми силами хочет поступить на службу. А сейчас он стоит у пустой кабинки с закрытыми глазами. Джон не мешается, ведь он тут — временный предмет, школьный «интерес», единственный, кто не откликается в коридорах на прозвища и просто живёт сам по себе. Саймону с Джоном удобно, и пусть иногда это причиняет странную ноющую боль, Мактавиш, в принципе, готов терпеть ради мимолётного удовольствия. Не всем суждено остаться вместе после школы. Тем более, что Райли здесь — гость. — Ладно, мне пора, видимо, домой. Там уже стемнело. — сегодня Мактавиш решает, что ему не хочется навязываться. Райли молча выжидает, пока Джон с ним поравняется, а затем берёт его за воротник куртки и тянет к себе. Он толкает ногой дверь в кабинку, замыкает её и прижимает парня плотно, так, что тот снова задыхается от спешки. Саймон смотрит на него странным, мутным и потерянным взглядом. Разглядывает, будто выискивает изъяны. Опускается чуть ниже, втягивает воздух через рот и трогает губами подбородок. Джон дышит тихо и сдавленно, часто моргая и чуть откидывая голову, чтобы Саймон мог беспрепятственно им заняться. Ладони старшего ложатся на талию под курткой, тёплые и сильные, держат в жёсткой хватке, жмут всё грубее и грубее. Становится совсем не по себе именно в тот момент, когда Саймон начинает говорить: — Кто это написал? — он оставляет по маленькому, слишком непривычно аккуратному поцелую на его шее, так что ответить получается не сразу. — Понятия не имею. — Точно? — Клянусь. Пустив ладонь по его мокрым волосам, Джон почти теряет возможность дышать. Они немного липкие от остатков крови и воды, но всё ещё мягкие. Саймон мягко выдыхает ему в рот и глубоко целует, продолжая сгребать в охапку жёсткими пальцами. В этот раз всё немного по-другому. Не так стихийно, но всё ещё с напором. Поцелуи от Саймона — попытка задушить воздух в лёгких и поглотить одновременно. Он делает всё до безумия глубоко и жадно, будто Джон вот-вот вырвется и сбежит, нажалуется или будет ненавидеть до конца дней. Стенки кабинки скрипят, где-то с крана спадают капли, шум школьного коридора нарастает и затихает. Райли перестаёт церемониться и, схватив Мактавиша за голову, прижимает его к двери, а себя — к нему, до глухой боли в грудной клетке. Он целует отрешенно, теперь бесстрашно, так что быстро сдаётся сам и гортанно стонет. Эмоции его злят. Джон это знает. Он выбирает его, потому что по-другому не может. Он медленно улыбается, когда Райли пересекает черту и снимает с него куртку, проталкивая ладони под футболку и трогая тёплыми руками его дрожащее тело. Во рту появляется привкус крови, но это тоже войдёт в привычку. Саймон каким-то образом узнает, кто написал ту самую красную надпись, в следующий вторник найдут раненого старшеклассника, а сам Райли резко окажется принят на службу.