Седьмая волна

Kxllswxtch — Waste

      Город окутала вязкая темнота, нарушаемая лишь тусклым светом фонарей, да редкими бледными огнями из окон многоэтажек. Душно. Воздух тяжелый и прилипает к легким, а теплый ветер не приносил ни малейшего облегчения.       Но, не смотря на это, Чонгук сидит на потрескавшейся лавочке, одетый в толстовку и натянутым на голову капюшоном до самых бровей — как в коконе. Его, худого до болезненности, бьет дрожь, зубы чуть ли не стучат от внутреннего холода, хотя на улице духота. Уже почти неделя, как он ничего не ест — дома, кроме алкоголя, купленного «заботливой» матерью, ничего не имеется. Именно из-за этого он ушёл. Просто открыл дверь и растворился в городе, бродил часами, пока не оказался на неизвестной детской площадке, затерянной среди одинаковых бетонных коробок. Здесь хотя бы не пахнет перегаром и едким дымом сигарет.              Нет, он ни в коем случае не сердился и не осуждал мать. Злость сгорела в нём ещё несколько лет назад, оставив после себя только пепел. Он вообще, на удивление к своим почти восемнадцати годам, достиг пугающе взрослого понимания. Просто помимо понимания внутри поселилась ещё и бесконечная, всепоглощающая тоска. Такая, что совсем не вяжется с его возрастом.       Мать работает без конца — с утра до ночи, из-за чего они практически не видятся. А если и видятся, то по выходным, когда она напивается до немоты. Чонгук ни разу не застал её трезвой в её законный день отдыха. Хорошо, что хотя бы не кричит на него и не поднимает руку. Разговаривают они только по делу — когда нужно что-то сделать по дому. Мать у него просто была. Физически. Эмоционально — давно покинула его. Когда-то он пытался — тянулся к ней, искал в её взгляде тепло, поводы поговорить, но всякий раз натыкался на глухую стену и в какой-то момент понял, что не стоит. Понял, что все это бесполезно. Он даже был не против обсудить со своей матерью ее проблемы, выслушать и поддержать, но она предпочитала утопить свое горе в бутылке или уйти в работу с головой.       Отец давно ушел из семьи. Чонгуку тогда едва исполнилось два года, поэтому он даже не знает как он выглядит — мать уничтожила все фотографии и стерла все воспоминания об этом человеке. Чонгук подозревал, почему она смотрит на него так холодно, словно на чужого. Он слишком сильно напоминает ей его. Черты лица, взгляд, даже мимика — ничего от неё ему не передалось. Он словно ходячий призрак человека, которого она пытается забыть.       В груди живёт постоянная тяжесть — давящее, тягучее ощущение, будто внутри что-то распухло и не оставило место для вдоха. Он чувствует себя одновременно выжженным до пустоты и переполненным до краёв — отчаянием, тоской, бесформенной болью. Как будто внутри него гремит пустая банка, в которой болтается что-то мёртвое.       Чонгук — тень. Размытая, бесцветная, не нужная. Никто никогда не смотрел на него по-настоящему — разве что случайно, и то с раздражением, как на что-то мешающееся на пути, как на призрак, который по ошибке оказался среди живых. Иногда ему казалось, что он сам уже не живёт — просто существует, молча, незаметно, сливаясь со стенами, с асфальтом, с пыльным воздухом, которым никому не хочется дышать.       В этом одиночестве время для него тянется подобно густому мазуту, который лениво растекается по поверхности, оставляя после себя липкие черные следы. Каждый день — как шаг по этой мерзкой жидкости, что прилипает к ногам, утягивает в эту черноту и заставляет чувствовать безысходность.       Сейчас конец августа. Скоро начнется новый учебный год — для Чонгука последний, но не менее мучительный. Ещё один круг ада, через который придётся пройти, стиснув зубы, не издавая ни звука.       В школьных стенах он — ничто. Пустота, которую либо не замечают вовсе, либо помнят только как удобную мишень. Его не просто игнорируют — его обесценивают, стирают, превращают в объект для насмешек и боли. Кривые взгляды, шепот за спиной — он привык. Привык молчать, когда кто-то пихает его плечом в коридоре. Привык не отвечать на гадости, брошенные в его сторону. Привык не плакать, когда после уроков его вещи оказываются в мусорке. Или когда его, словно дикую зверушку, загоняют за школу, чтобы в тени бетонной стены устроить спектакль с одной лишь целью — снова сломать, снова унизить. Привык после всего этого в тишине обрабатывать свои раны, пока в ушах звенит от недавних ударов. Привык скрывать всё это под мешковатой одеждой — как будто, если никто не видит, значит, и не было.       Чонгук не умеет или, наверное, уже разучился постоять за себя. В нём уже нет ни ярости, ни сопротивления, только тихое принятие. Он стал той самой удобной целью, в которую можно бить без последствий, без страха, с удовольствием. Им ведь всегда нравилось слушать, как он захлёбывается воздухом после удара в живот. Нравилось наблюдать, как он стирает кровь с губ, опустив взгляд, будто извиняясь за своё существование.       Он больше не задаётся вопросами, не ищет логики в этой жестокости. Когда-то пытался понять — за что, почему, чем он стал таким раздражающим для окружения. Но со временем понял: это просто есть. Как неизбежность. Насмешки, толчки, удары, кровь на рукаве и немой стыд за собственное бессилие — всё это теперь часть обыденности, фон, на котором протекает его жизнь. Он не жалуется. Не просит помощи.       Друзей у Чонгука нет даже в интернете. Возможно, они и были бы, но за интернет никто не платит — в углу одной из комнат дома пылится старый роутер с потухшими лампочками. Связь с внешним миром ограничивается его древним кнопочным телефоном. Аппарат достался ему от покойной бабушки и давно выглядит как реликвия из другого века. Максимум, на что он был способен, — принять редкий звонок или загрузить убогую версию тетриса, чтобы хоть как-то отвлечься от пустоты.       Единственным светлым пятном на его тусклом горизонте оставалась надежда — крошечная, хрупкая, но упрямо живая. После выпускного Чонгук мечтает уехать. Поступить в престижный институт, жить в общежитии, дышать другим воздухом. Может быть, он и там останется один, но хотя бы у него будет возможность получить нормальную профессию. Чонгук дал себе обещание: он попытается. Даст себе последний шанс. Если не получится — хотя бы будет знать, что не сдался без боя. Чонгук цепляется за это как утопающий за щепку. Ради этого он учится, старается быть лучшим — не для похвалы, не для медалей, а просто чтобы выбраться. Вырваться.       Он отличник. Всегда участвует во всех возможных олимпиадах, тащит на себе проектные работы и всегда выполняет всё раньше срока. Умный, собранный, педантичный — почти машинный в своей дисциплине. Ему не составляет труда получать высшие баллы. Он знает, как работать, как добиваться результата.       Но ни одна пятёрка, ни одна грамота, ни аплодисменты на школьной линейке не делают его счастливым. Всё это — фанера, приклеенная к пустоте внутри.

Ничего не делало Чонгука счастливым.

      С этим мрачным роем мыслей, он медленно поднимает голову и смотрит наверх. Перед ним нависала многоэтажка — серая громада, уходящая в тьму. Казалось, она не имеет конца, растворяется в небе, как будто поглощает свет. Где-то вспыхнуло окно, и на мгновение мелькнули два силуэта — тени жизни, недоступной ему.       Интересно, каково это — иметь хотя бы одного близкого человека? Каково это быть кому-то нужным?       Парень уже собирался встать, медленно, почти нехотя. Вернуться в ту самую тишину, где его ждал запах перегара и разлитого алкоголя, — когда ночной воздух вдруг прорезал смех. Резкий, больше похожий на звук, с которым мокрую тряпку тащат по стеклу. За ним последовали голоса: гулкие, пьяные, слегка развязные. Слишком близко послышались сбивчивые шаги. Чонгук застыл. Мышцы натянулись, как струны. Он перестал дышать, будто воздух мог выдать его. Паника медленно поползла вверх по позвоночнику, знакомая до отвращения. Не хватало еще быть побитым дворовыми хулиганами среди ночи в совершенно неизвестном ему месте.       Чонгук надеется, что шумная компания просто пройдёт мимо — как проходят мимо все. Он почти шепчет мысленно свою тихую, жалкую мольбу: только бы не заметили, только бы прошли. Но его молитвы, как и прежде, остались без ответа.       Двое парней, громко переговариваясь, проносятся мимо и тут же занимают качели, скрипящие в нескольких шагах от той старой, потрескавшейся лавки, где прячется Чонгук. Цепи затрещали под их весом, издавая глухой металлический скрежет, похожий на скулёж раненого животного. Незнакомцы захохотали, раскачиваясь всё сильнее, будто бросая вызов небу, ветру и самой конструкции, вот-вот готовой сломаться. Один предложил устроить соревнование — кто взлетит выше. К ним подошли ещё двое. Не глядя по сторонам, не замечая никого вокруг, они остановились у качелей, вытащив из кармана мятые пачки сигарет. Мелькнули искры — короткие, как удар сердца, — и тонкая струя дыма застыла в воздухе, серебристая, медленная, почти красивая в своей беспечной ядовитости. Они тихо стали переговариваться вполголоса, облокотившись на проржавевшие железные прутья.       А Чонгук сидит и чувствует, как становится всё меньше. Лиц он не видел. Его голова была опущена, глаза — спрятаны под капюшоном. Изредка он всё же бросал короткий, настороженный взгляд исподлобья, но темнота размывала очертания, превращая фигуры в силуэты. Они могли быть кем угодно — и от этого становилось только тревожнее.       Он уже почти собрался — тихо, незаметно подняться, раствориться в ночи, исчезнуть до того, как что-то случится. Но не успел. Рядом с ним, по обе стороны лавки, опустились две фигуры. Доски под ним глухо заскрипели.       Чонгук замер. Сердце тут же сжалось, превратившись в сгусток паники, стучащий где-то в горле, в висках, в самой глубине головы. Пульс начал биться так сильно, что казалось — сейчас его услышат. Пространство вокруг сузилось до нескольких сантиметров. От них пахнет сигаретами, алкоголем и ментолом. И, кажется, незнакомцев совершенно не смущал тот факт, что они подсели к тому, чьё тело кричало о страхе.       — Слушай, я тебе говорю… свобода — это знание своей несвободы, понимаешь, нет? — вдруг выдал низкий, хрипловатый голос справа, слишком близко, словно чужой рот оказался у самого уха.       — О господи… как мы вообще к этому разговору пришли… — со вздохом говорит второй, слева. Голос был уставший, заплетающийся, как старое радио на одной волне с бессмыслицей. — Ты несёшь… какую-то фило… философскую хрень.       Чонгук сидит, будто окаменев. Он всё ещё не поднимает головы, не дышит в полную силу — как животное, прикидывающееся мёртвым, чтобы его не тронули. Он слышит шорохи одежды, звон пальцев по стеклу бутылки, скрип спичек о коробок — один из них никак не может зажечь сигарету: коробок с глухим звуком падал, сигарета выскальзывала изо рта, пока наконец в воздухе не вспыхнуло тусклое оранжевое пламя и запах подожжённого табака не врезался в ноздри.       — Вот смотри, — выдыхает задымленный голос. — Ты думаешь, что свободен. Можешь делать, что хочешь. Пойти куда угодно.       — Ну… да, никто же меня не заставляет, — отзывается второй, чуть тише, будто задумываясь над собственной репликой. — Я вот захотел — сел на лавку с тобой, идиотом. Захотел — напился сегодня.       — Ага… а почему мы оказались именно здесь? Почему именно сегодня тот паршивый виски ты в одно лицо выпил? Почему так, а не иначе? — усмехается его оппонент, выпуская небольшие струйки дыма изо рта в сторону так, чтобы не дымить на рядом сидящих.       — Да нормальный виски был, ну что ты опять? А вообще… просто так вышло, хрен его знает почему, — пожимает он плечами.       — Вот! — громко кричит первый, заставляя и так натянутого как струна Чонгука подпрыгнуть на месте, — просто так вышло и бла-бла-бла! Но кто сделал так, чтобы так вышло? Это ты решил или обстоятельства? Да та же самая погода за тебя могла решить!       — То есть, ты хочешь сказать, что мои решения — не мои вовсе? Может я — это вообще не я? — возмущается другой, размахивая руками от негодования, тем самым заставляя бедного Чонгука, сидящего посередине, зажмурить глаза — привычка, когда кто-то замахивается.       — Я хочу сказать, — продолжает первый, — что мы все плывём по течению, которое не выбирали. Но! Если ты осознал, что у тебя нет вёсел — ты уже не полностью в плену. Осознание — это и есть первый шаг к свободе. Типа… ты хоть что-то ещё сможешь сделать.       — Осознал — и что? — мрачно бросает собеседник. — Типа понял, что ты в клетке, и дальше что? Сидишь и смотришь на решётки?       — Вот парень, — вдруг разворачивается к Чонгуку незнакомый философ с сигаретой в руке. — А ты как думаешь? Что такое свобода?              Чон медленно повернул голову в его сторону, боясь заглянуть в глаза, поэтому взгляд его цепляется за растрепанные темные волосы. Те забавно торчат в разные стороны, слегка завиваясь. А у него резко пересохло во рту.       — Свобода… это когда ты не спрашиваешь у других, что такое свобода, — почти одними губами выдохнул Чонгук. Слова сорвались, прежде чем он успел обдумать их. Губы задрожали, и он сжал нижнюю зубами, будто хотел вернуть сказанное назад. Он почувствовал, как вокруг него резко сгустился воздух — мгновенная, инстинктивная паника пронеслась по телу в ожидании удара. Или хотя бы грубого окрика.       — Да блять, началось… ещё один философ! — раздражённо выдаёт тот, что сидит слева, — И вообще, почему все разговоры о свободе заканчиваются тем, что свободы нет? Мы как цепные псы — сидим и воем!       — Мне кажется… — тихо продолжает Чонгук, проглатывая кончик фразы, чтобы быть незаметнее, тише. — Что свобода — это… когда ты сам выбираешь, на каких цепях сидеть.       Молчание. Секунда. Другая. Мгновение, которое показалось вечностью. Он ожидает всего: смеха, грубости, плевка, тычка в плечо. Его голос дрожит, как натянутая леска на ветру, — уязвимый, неуверенный.       — О-о-о, — вдруг раздаётся справа, почти восторженно. — А ты умный парень… и определённо мне уже нравишься, — голос был хриплым, немного прокуренным, но в нём не было ни капли агрессии. Наоборот — почти искреннее удивление и, кажется, радость.       Чонгук рискнул поднять глаза. На него смотрели.       В тусклом свете фонаря читалась широкая, неожиданно тёплая улыбка. А в глазах — не пьяная угроза, а пьяная… простота? Или доброта?       — Я Ким Тэхён, приятно познакомиться, — парень протягивает к нему руку. В груди у Чонгука всё сжимается. Сначала от страха, потом от чего-то совершенно нового — растерянности. Он колеблется. Но чужая рука продолжает висеть в воздухе, терпеливо. И он аккуратно вкладывает в неё свою, словно опасаясь, что в следующий миг его схватят и бросят на землю. Но Тэхён крепко пожимает его ладонь, с почти детской радостью.              — Чон Чонгук, — тихо представился он, смущаясь.       И, кажется, хватило всего лишь одного взгляда на этого странного и пьяного парня, чтобы у Чон Чонгука навсегда отпечатались в голове его красивые черты лица и глаза, блеск которых он разглядел даже в полутьме.

***

Life On Venus — Summer

      — Слушай, Чонгук… а давай с нами? — неожиданно спокойно предлагает Тэхён, чуть наклоняя голову, будто вглядываясь в его лицо сквозь полумрак.       Парень вздрогнул. Он не ожидал такого тона — без насмешки, без нажима. Просто… предложение. На долю секунды это даже показалось ему каким-то недоразумением. Возможно, он ослышался? Но Тэхён уже встал с лавочки, выпрямился и протянул ему руку — открытую, ладонью вверх, будто приглашал выйти из своей клетки.       — Погуляем немного, а? Мы недалеко, — добавил он, и в его голосе не было ничего угрожающего. Наоборот — там читалась странная теплая бесшабашность, пьяная, но не злая.       Чонгук опять колеблется, глядя на его руку, словно это была не ладонь, а крюк ловушки. Он хочет отказаться, сказать, что ему нужно домой, что уже поздно, что ему нельзя. Хочет, но не может. Не из страха — скорее из усталости. Усталости от вечного одиночества, от тяжести внутри, от ночей, где единственным собеседником была тишина. Терять ему и так уже нечего.       — Я… не знаю… — бормочет он, но Тэхён уже аккуратно обхватывает его за запястье. Осторожно, будто держит что-то хрупкое, что может разбиться от неловкого движения.       — Всё нормально. Пошли, просто немного пройдёмся. Обещаю, никто не тронет. — Он чуть улыбается, легко, почти по-детски, и тянет Чонгука за собой.       И вот, Чонгук ничего не понимает, но идет в компании шестерых шумных парней, молча смотря себе под ноги и стараясь не сильно привлекать к себе внимание. Он всё еще не верит в доброту. Но идёт.       Чонгук действительно сначала готовился к самому худшему. Он ждал, что сейчас все пойдет по привычному сценарию: грубые руки вцепятся в его одежду, кто-то подставит подножку, а остальная компания будет смеяться, пока он снова валяется в пыли, сжав зубы от боли и унижения.       Но этого не произошло.       Вместо этого — протянутые руки. Поочередно, один за другим, эти шумные, пьяные и вроде бы странные ребята подошли к нему и похлопали по спине, словно уже приняли его в свой круг. Легко, по-дружески, будто он был не чужим. Никто не издевался, никто не толкнул. Только тепло в ладонях и смех, не направленный на него.       — Добро пожаловать в клуб пьяных оборванцев, — хохотнул кто-то сзади.

***

      Вторым, кто представился, оказался Сокджин. Высокий, с идеальной осанкой, он больше напоминал актера или модель с обложки какого-нибудь модного журнала, чем парня, шатающегося пьяным по спальному району глубокой ночью. Его смех был громким, заразительным, и в нём не было ни грамма злости.              — Я — главная звезда этого вечера, — весело объявил он, загребая воздух руками и с пафосом делая поклон. — Вторая, конечно же, этот философ недопонятый, — он ткнул пальцем в сторону Тэхёна. — А ты кто у нас, мелкий? Молчаливый страдалец? М-м-м, ты нам подходишь.       Во время очередного приступа смеха, Сокджин хлопнул ладонью Чимина, который в этот момент как раз зевал и взвизгнул от неожиданности, а затем выкрикнул нечто матерное, что у Чонгука уши в трубочку свернулись. Рыжеволосый Пак обернулся с яростью в глазах, но увидев довольную физиономию Сокджина, лишь театрально закатил глаза.       — Да хватит уже меня бить! — пробурчал Чимин, почесывая плечо. Несмотря на ругань, в голосе его не было ни капли настоящего раздражения.       Чонгук смотрел на них, не понимая, почему внутри вдруг стало чуть-чуть легче. Всего на пару грамм. Может, это была просто иллюзия. Или впервые за долгое время — ощущение, что он не совсем один.       Он шел впереди, но чувствовал, будто ему дышали в затылок. Намджун и Юнги — двое, чье молчание почему-то пугало сильнее, чем вся пьяная болтовня Тэхёна и Сокджина. Может, потому что оно было слишком тихим, слишком спокойным, как штиль перед бурей. Они изредка переговаривались между собой вполголоса, шепотом, и от этого у Чонгука в голове только больше рождалось тревожных догадок. Что они там обсуждают? Его? Ситуацию?       Намджун выглядел устрашающе. Высокий, с сильной фигурой, он двигался уверенно и легко — с той грацией, которая бывает у людей, знающих, как использовать своё тело. Чонгуку показалось, что если этот парень решит ударить, то он не успеет даже понять, откуда прилетело. Просто — бах, и темнота.       Юнги же был тише, но от этого не менее опасным в его представлении. Он шел сгорбленно, как будто нес на плечах некий груз, взгляд его был внимательным и пронизывающим, а мятные волосы, светившиеся в полумраке фонарей, придавали ему почти нереальный вид. Время от времени он проводил ладонью по своей челке, будто бы в задумчивости.       Спина у Чонгука зудела от чувства, будто на нём прицелились. Он не слышал слов, но чувствовал на себе их взгляды, и мурашки ползли по его коже, словно от лёгкого ветра. Он не осмеливался обернуться, просто шел, сжав плечи, стараясь быть как можно незаметнее. Но вдруг он услышал, как кто-то — кажется, Юнги — чуть слышно усмехнулся и сказал:       — Парень выглядит так, будто мы его сейчас сожрать собираемся.       И Чонгук почти споткнулся.       Тэхён, заметив, как он неловко опускает взгляд и сжимает плечи, тихо хихикнул. Без злобы, без издевки — просто искренне развеселился от того, как трогательно и явно не по возрасту застенчиво выглядит этот парень.       — Эй, не дрожи так, будто мы тебя на казнь ведем, — с мягкой усмешкой пробормотал Тэхён, чуть наклоняясь к уху Чонгука, — Обещаю: максимум — пару дурацких шуток, минимум — кола за мои счёт. За страдания, так сказать. Компенсация морального ущерба.       Он снова легонько сжал его запястье, словно подбадривая. Его голос был на удивление теплым, почти не вязался с образом пьяного парня, окружённого такой же шумной компанией. В этом жесте и тоне не было ни принуждения, ни угрозы — только какое-то легкомысленное дружелюбие, которое почему-то не вызывало желания сразу сбежать. Чонгук всё ещё чувствовал себя не на месте, будто оказался в чужой жизни, но слова про колу, сказанные почти шутливо, отчего-то зацепили.       — Ты почему тут один оказался? — спрашивает Хосок. Самый улыбчивый из них на данный момент. Этот парень смеялся звонко и заразительно — так, что даже мрачное небо казалось менее давящим. В его голосе не было фальши, ни грамма снисхождения или насмешки, лишь простота. Чонгуку это казалось странным. Слишком добрым. Подозрительно добрым.       Но он не отстранился, когда тот приобнял его за плечи. Тело его всё ещё было напряжено, как струна, но внутри что-то чуть дрогнуло — как будто за долгое время кто-то подал ему руку не для того, чтобы втянуть в очередную подставу, а включить его в этот сумбурный, шумный, не до конца понятный круговорот.       — Я… вышел прогуляться перед сном, — тихо ответил Чонгук, стараясь звучать непринужденно, но выходило из рук вон плохо. Всё равно волнение в голосе выдавало его с потрохами.       — Совсем один? Это опасно, ночью ходят всякие странные типы, которые могут сделать что-нибудь плохое с тобой, — оборачиваясь в его сторону, промолвил Чимин, слегка нахмурив брови.       — Ты сам выглядишь как странный тип, — усмехнулся Тэхён, выкидывая бычок от сигареты в мусорный бак, встретившийся у них на пути, — Не пугай его!       — Мне… не с кем гулять, — все же ответил Чонгук спустя несколько секунд, засунув руки в карман своей худи. Он слегка поник и задрожал пуще прежнего — теперь не только от того, что его морозит.       — Ну, теперь есть с кем, — весело и громко сказал Хосок, по-дружески притягивая его к себе снова, — Не бойся, мы не кусаемся! Честно-честно! — заверил тот.       — А я тебе вот что скажу, Чонгук, — заговорил Юнги, не повышая голоса, но так, что его услышали все. — Иногда ты оказываешься в нужном месте в самый неправильный момент. А иногда наоборот — в самом неправильном месте встречаешь что-то хорошее. Никогда не угадаешь. Так что расслабься.       — Ого, хён, ты такой умный! — восторженно сказал Тэхён, широко улыбаясь.       — Звучит как тост! — крикнул Сокджин, делая последний глоток из бутылки, которую всё это время нёс в руках. Через секунду она оказалась с ближайшей мусорке.       Чонгук действительно был параноиком. Но с таким багажом — разве могло быть иначе? То было почти автоматическое поведение — привычка, выработанная годами, когда любое дружелюбие оборачивалось ловушкой, а улыбка чаще всего значила, что кто-то что-то задумал.       И всё же… здесь что-то было иначе. Эти ребята громкие, эмоциональные, порой чересчур импульсивные, но в их хаосе не ощущалось направленной на него агрессии. Не было подколов, издевок, затаённого презрения, с которыми он так хорошо знаком. Никто не посмеялся над тем, как он говорит или как он выглядит. Наоборот — ему давали время. Пространство. Даже когда Тэхён брал его за руку, в этом не было принуждения — только попытка включить, вовлечь, при этом не сломав привычных ему границ.       А ему было неловко. До дрожи. До того самого чувства, когда хочется провалиться под землю от осознания своей чужеродности. Он был не таким, как они. Слишком тихим, слишком закрытым. Он чувствовал себя лишним в этой группе, будто случайно влез в чью-то историю, где для него не предусмотрено ни одной реплики.       И всё же… никто не давил. Никто не указывал на это. Словно то, какой он есть — уже достаточно. И в этом было нечто пугающе новое.       Он вспомнил одно из правил, которое повторял себе каждый день, особенно в школьных коридорах: «чем меньше тебя видят, тем меньше у тебя проблем». Оно спасало. Но сейчас… они его видели. Слышали. И почему-то не хотели причинить боль.       — Ты всегда такой напряжённый? — вдруг спросил Тэхён. Будто почувствовал, как мысль вгрызается в сознание Чонгука всё сильнее.       — А ты всегда такой болтливый? — вырвалось у Чонгука чуть резче, чем он бы хотел. Он тут же замер, словно испугавшись своей дерзости.       Но вместо гнева — снова этот смешок.       — Ага. Практически всегда, — спокойно ответил Тэхён. Никаких упреков, никакой обиды.

***

      Когда их шумная компания миновала тёмные переулки и вышла на более оживлённую улицу, залитую неоновыми огнями и бликами от фар проезжающих машин, Чонгук постепенно начал чувствовать себя чуть спокойнее. Пускай внутренний голос всё ещё нашёптывал, что расслабляться рано, — что это может быть коварный трюк, — но всё, что он видел и слышал, противоречило этим тревожным мыслям.       Разговор постепенно перешёл на учёбу, и Чонгук, сам того не замечая, начал вовлекаться в диалог.       — Мы все поступили в Сеульский национальный, — с гордостью сообщил Хосок. — Хотим вместе держаться. Мы вообще с детства дружим, так что и университет выбрали один.       — Кроме Сокджина, — добавил Чимин, ткнув того локтем в бок. — Он на год старше нас, уже второй курс. На журналистике, между прочим.       Сокджин театрально вскинул подбородок:       — Я, между прочим, будущая звезда ТВ, так что относитесь ко мне с уважением.       Все рассмеялись, а Чонгук улыбнулся уголками губ. У него защемило в груди — от зависти, от восхищения, от чего-то неосознанно тоскливого. Эти ребята были такими… связанными между собой. Они легко перебрасывались фразами, подшучивали, не опасаясь задеть друг друга. Чонгук впервые видел такую лёгкую, нерушимую дружбу. Не показную — а тёплую и живую.       — А ты куда поступать собрался? — поинтересовался Юнги, не отрывая взгляда от дороги. — Мы вот с Намджуном прошли на факультет информационных наук. Пишем коды и копаемся в компьютерах. Хосок и Чимин — будущие радиоведущие, а Тэхён — перспективный фотограф и видеограф. У него классное портфолио.              — Тоже в Сеульский хочу, — ответил Чон с некоторой неуверенностью. — Только пока не определился с факультетом. Думаю над гуманитарными.       — Ничего, у тебя ещё есть время, — подбодрил его Намджун. — Главное — иди туда, куда по-настоящему тянет.       А Чонгука почему-то заинтересовали фотографии Тэхёна. Это вызвало у него почти детское любопытство. Возможно, потому что в его мире никто не снимал красиво. Никто вообще не снимал.       — Покажу, покажу, не переживай, — будто прочитав его мысли, улыбнулся Тэхён. — У меня есть серия про незнакомцев в городе. Если согласишься, я и тебя как-нибудь поснимаю. У тебя интересное лицо.       Чонгук было чуть опять не споткнулся на ходу. Он не знал, как реагировать. Никто и никогда не говорил ему, что у него… интересное лицо. Обычно говорили: «Ты выглядишь странно», «Ты слишком хмурый», «С таким лицом тебе людей отпугивать».       — Не думаю, что из меня выйдет хороший снимок, — буркнул он, уставившись на асфальт.       — Самые сильные кадры — не про идеальность. А про искренность, — мягко ответил Тэхён, и Чонгук позволил себе мельком на него взглянуть, а тот улыбается. Честно. Без подковырки.       Все шестеро вызвались его провожать до дома, так как на улице уже начало постепенно светать. Чонгук отнекивался, пытаясь убедить что не стоит этого делать, но Чимин упёрся, сказав, что никакие отказы не принимаются — нечего подростку ходить одному в такое время. Было смешно это услышать, потому что они все, за исключением Сокджина, старше его на год-полтора. Спорить, правда, было бесполезно, пришлось назвать улицу, на которой он живет.       И в этот момент Тэхён вдруг хлопнул себя по лбу.       — А я ведь обещал тебе колу! — воскликнул он и, не дожидаясь реакции, развернулся и рванул через дорогу к круглосуточному минимаркету.       Чонгук даже не успел ничего сказать. Он остался стоять рядом с остальными, растерянно глядя, как фигура Тэхёна исчезает за автоматической дверью. Через несколько минут тот вернулся, с довольным видом протягивая не только обещанную бутылку колы, но и небольшой пакет с едой — сэндвич, упаковка рисовых шариков и банановое молоко.       — Это тебе, — сказал он как бы между прочим, — Показалось, что ты с утра ничего не ел.       Чонгук замер. Он не привык к заботе. Не привык к тому, чтобы кто-то замечал такие вещи. Он чуть смутился и, опустив глаза, тихо поблагодарил. Пакет в его руках оказался неожиданно тяжёлым — не из-за веса, а от непривычного тепла, вложенного в него.       Он шёл среди этих почти незнакомых ребят и чувствовал, как внутри него что-то медленно оттаивает. До сих пор он был уверен, что в этом мире нельзя полагаться ни на кого. Что любой, кто протягивает руку, рано или поздно оттолкнёт или предаст. Но сейчас — сейчас всё было иначе. Возможно, ненадолго. Возможно, это исключение. Но он позволил себе поверить, хоть немного, хоть на один вечер, что бывают и другие люди.       Когда они подошли к его дому, улица уже начинала окрашиваться в бледно-розовые и сиреневые оттенки. Рассвет медленно крался по небу, и от этой мягкой тишины, нарушаемой только шутками и переговорами ребят, Чонгуку стало… уютно. Он не знал, что делать с этим чувством. Оно было странным и таким незнакомым.       — Ну всё, мы тебя довели, — сказал Намджун, остановившись. — Спи, ешь, не грусти.              — Не забудь: свобода — это когда ты сам выбираешь, с какими идиотами тусоваться, — добавил Тэхён, заглядывая ему в лицо, прежде чем подмигнуть.       — Спасибо, — выдохнул Чонгук, и впервые за эту ночь в его голосе не дрожало от страха. Только лёгкое, осторожное тепло.       Когда он зашёл домой и тихо прикрыл за собой дверь, он всё ещё слышал голоса парней, которые, как оказалось, не были монстрами из его параноидальных фантазий. Чонгук быстро поднялся в свою комнату и посмотрел в окно. Их силуэты медленно исчезали за поворотом.       И вдруг ему стало грустно.

      Грустно от того, что эта прогулка закончилась. И от того факта, что они, возможно, больше никогда не встретятся.