Седьмая волна

The Anix — Sinking Alone

      Неделя растянулась, как туго натянутая струна — тонкая, звенящая и чуть болезненная. С утра до вечера Чонгук жил так, словно кто-то бесконечно включал свет, но лампочка трепетала, моргала, и в итоге всё равно оставляла его в полумраке собственного безмолвия. Просыпался он рано, почти машинально, чувствуя себя часами с разбитым циферблатом.       Всю эту неделю он готовился к школе: перечитывал учебники, сортировал тетради, перебирал старую канцелярию. Каждый день напоминал предыдущий, но где-то на фоне всей этой размеренности, как заевшая пластинка, снова и снова в голове крутилась та самая ночь.       Чонгук вспоминал, как Тэхён заливисто и тепло смеялся, как Чимин выкрикивал ругательства, как Сокджин хлопал друзей по плечам от избытка чувств. Вспоминал, как Юнги шептал что-то Намджуну, как Хосок увлекал своим теплом и сияющей улыбкой. Как ему самому впервые за долгое время, оказывается, не хотелось бежать, прятаться и исчезать. Он ловил себя на том, что в самых обыденных вещах искал напоминания о них.       Проходя мимо круглосуточного минимаркета, вглядывался в витрину — вдруг случайно встретит Тэхёна. Услышав чей-то громкий, искренний смех вдалеке, замирал — вдруг это Сокджин? Видел на улице группу парней, и сердце сразу сжималось — вдруг это они? Но каждый раз — мимо. Не они.       Чонгук не знал, почему это так цепляет. Это ведь была всего одна ночь. Одна странная, случайная прогулка. Они ничего ему не обещали, не оставили ни контактов, ни чётких «увидимся позже». Но ему казалось, что в ту ночь он чуть-чуть надышался воздухом другой жизни. Той, где он не прячется, не молчит и не боится.       По ночам, когда город замирал, а окно его комнаты отражало тусклый свет уличного фонаря, Чонгук снова ловил себя на мечтах — как было бы, если бы ребята снова пришли в его жизнь. Просто взяли и снова потащили его с собой, как тогда. Он представлял, что уже не боялся бы и не отнекивался. Может, даже улыбнулся сразу, без всех этих внутренних баррикад.       Но реальность была тихой. Равнодушной. Чонгук снова оставался один, в ожидании чуда, которое больше не повторится.       И всё же — сердце каждый раз вздрагивало от надежды. Будто оно было настройкой старого радиоприёмника, вечно ловящего одну и ту же волну, даже сквозь шум.

***

      День рождения Чонгука прошёл… никак.       Он проснулся до будильника — от пустоты, которая залезла под кожу, как ледяная вода в проруби. Комната дышала сыростью и тишиной, будто всё вокруг вымерло, а потолок нависал, как крышка гроба. Он лежал неподвижно, будто боялся потревожить это хрупкое, мертвенное равновесие. Дождь бил в окно с упрямством старого метронома — монотонно, безжалостно. Где-то внизу хлопнула дверь, как выстрел в пустом доме.       Когда Чонгук всё-таки спустился из своей комнаты, на кухне мать стояла у плиты, уже одетая на работу. Пахло сгоревшим кофе и спешкой. Телевизор бубнил в фоновом шуме — голоса там были чужими, далёкими, словно транслировались из другой реальности.       — Поздравляю, — бросила она так, будто случайно вспомнила про день календаря, а не про своего сына. Не обернулась. Не посмотрела. Не улыбнулась. Поздравление повисло в воздухе, как забытая вещь на спинке стула — вроде бы есть, но никому не нужно.       Не было ни торта, ни прикосновений, ни даже паузы между делами — лишь чашка кофе — одинокая, как именинник. Чонгук пробормотал «спасибо» — его голос звучал как музыкальный автомат с разбитым динамиком, а затем, обувшись, он схватил свой рюкзак и быстро вышел на улицу, будто убегал не из дома, а из клетки, где стены пропитаны чужой усталостью.       Вот и всё. Вот и весь праздник.       Ему исполнилось восемнадцать.       Путь до школы показался особенно длинным — улица всё вытягивалась и вытягивалась, не желая отпускать. Чонгук шёл под моросящим дождём без зонта, промокая. Он мог бы его взять, конечно, но зачем? Дождь хотя бы чувствовался — в отличие от всего остального. Кроссовки хлюпали, как будто под ногами были не лужи, а чужие вздохи. Тяжёлый рюкзак тянул его вниз, словно хотел втоптать в землю. Но это было ничто по сравнению с тем, какая тяжесть была у него в душе.       Как только он переступил порог школы, сердце стянулось липкой, как паутина, тревогой. Коридор был немного обновлён — стены свежеокрашенные, как маска, натянутая на труп. Но запах краски не перебивал главного — чувства, что Чонгук снова в ловушке, из которой, увы, ему не спастись ближайший год.       Подросток сделал всего пару шагов до своего шкафчика, как за спиной раздался хохот — звонкий и прокуренный.       — О-о-о, смотрите-ка, — протянул кто-то с издевкой.       Джихун. Улыбка у него была такая, будто он только что наступил на что-то живое и теперь с удовольствием смотрел, как оно дёргается. Рядом, как всегда, высокорослый Минчоль, Ёнсу с торчащими в разные стороны волосами и молчаливый Чанхи, который никогда не смеялся, но всегда стоял рядом, как свидетель, готовый подписать любые пытки, придуманные его дружками.       — Бродячая собака, — усмехнулся Ёнсу. — А я уж подумал, может, сдох где-нибудь за лето.       Чонгук попытался ускорить шаг — не смотреть, не реагировать, просто исчезнуть среди других учеников. Но шагу сделать не успел — Минчоль обогнал его и перегородил путь, смотря на него таким взглядом, словно вот-вот приставит лезвие к его горлу.       — Ты что, не поздоровался? Мама не научила, как себя вести? — сказал он резко, и прежде чем Чонгук успел что-то вымолвить, толкнул его в грудь. Тело врезалось в чужой шкафчик, металл глухо зазвенел, отдавая прямо в уши.       — Что притих? — оскалился Джихун. — Напомнить, как надо встречать своих любимых друзей?       И тут — удар. В живот. Как молотом в пустое ведро. Воздух вылетел, в глазах потемнело. Второй — ниже, в бок. Боль была тупой, давящей, словно что-то тяжёлое осело внутри. Он согнулся, но тут же почувствовал, как его дернули за капюшон — вверх, назад, будто вытаскивали на свет из какой-то ямы, только не чтобы спасти.       Чонгук не издавал ни звука. Просто стоял, стиснув зубы. Он даже не пытался защищаться. Бессмысленно. Если дашь отпор — станет хуже.       Парня сильнее прижали к шкафчику. Удары шли сдержанно, точно рассчитано: не до крови, но до того состояния, когда даже думать больно. Милость с их стороны, конечно. Никто из мимо проходящих не остановил их. Никто не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Потому что Чонгук — это тень. А тени не зовут на помощь.       В голове роилось только одно:       Первый день. Лишь первый. И снова боль — не только та, что сейчас тянет живот, словно внутри растёт тяжёлая металлическая скоба, сдавливающая всё живое. Не от этого больно.       Боль — от того, что поздравление с днём рождения было брошено у двери, словно обрывок бумаги, и больше ничего. Новые синяки вместо подарков, которые никто не поможет залечить.       Чонгук вырвался, только когда мимо прошёл учитель, а стая разбрелась, как крысы, напуганные светом фонаря. Быстро зашагав дальше к нужному кабинету, Чонгук наплевал на свой шкафчик, куда изначально хотел выложить из рюкзака ненужные, пока что, учебники.       Где-то глубоко под грудной клеткой, там, куда никто не заглядывает, медленно и верно расползалось это старое, гнусное ощущение: ты — ничто. Пустота, которую можно пинать, швырять, забывать.       И завтра — всё то же. Тот же холодный бетонный коридор, те же лица, те же удары и смех.       Завтра он снова будет тенью.       Опять — никем.

***

      На следующий день Чонгук опять проснулся раньше будильника. Точнее — и не засыпал толком. Всю ночь крутился в постели. Тело болело, особенно бок и шея — видимо, от того, как резко дёрнули за капюшон. Он осторожно поднялся с кровати, кривясь от неприятной тянущей боли, и посмотрел на себя в зеркало. Вид был такой, что захотелось его разбить. Под глазами тени — не от сна, а от того, что вечно давит изнутри. Лицо вытянутое, уставшее. В уголке губ маленькая трещина — памятка от вчерашнего толчка, когда зубы случайно прикусили кожу. Он протянул пальцы к ней, осторожно коснулся. Щиплет. Не смертельно. Жить можно.       Он молча оделся, накинул ту же тёмную худи с длинными рукавами, чтобы прикрыть синяк на локте, который только что заметил, и натянул капюшон. Мать даже не выглянула из своей комнаты, когда он прошёл мимо. Не ответила на его дежурное «доброе утро». Лишь после того, как Чонгук спустился на кухню послышался звук закрывающейся двери в ванную комнату. Холодильник, как и всегда, пустой. Желудок неприятно стянуло, но парень уже давно привык и научился игнорировать это чувство.       По дороге в школу он шёл медленно, решив, что до звонка лучше не появляться никому на глаза, иначе поверх вчерашних синяков расцветут новые, не менее болезненные. Возле школьного крыльца Чонгук остановился и посмотрел на время — две минуты до начала занятий, он успеет добежать до кабинета биологии, если поторопится.       Руки в карманах, голова опущена. Он вдохнул. Раз. Два.       Уроки проходили невыносимо медленно. Чонгук старался слушать учителей, делал заметки на автомате, понимая, что дома ему придется внимательнее перечитать пройденные сегодня темы, потому что мысли уносили его куда-то далеко, за пределы школьных стен. Туда, где неоновый свет вывесок, громкий смех ребят и мягкое, поддерживающее прикосновение к его запястью. К уютным объятьям Хосока, которые отогревали его изнутри, к мягкой улыбке Тэхёна, что могла бы осветить даже самые тёмные углы души. К внимательным, но не злым взглядам Намджуна и Юнги. И, конечно же, к забавной перепалке Чимина и Сокджина.       Кажется, теперь эту ночь Чонгук будет вспоминать каждый день до конца своей никчёмной жизни.       На переменах одноклассники снова шептались за его спиной. Смеялись. Пихали портфель, когда он проходил мимо. Учителя, как всегда, прикидывались великими слепыми, совершенно не замечая того, что буквально лучшего ученика школы пинают из угла в угол все, кому не лень. Но Чонгук привык, да? Он давно перестал ждать от них справедливости — никто из его одноклассников за лето не изменился, у учителей не улучшилось зрение, и он тоже не питал иллюзий. Зачем греть в себе бесполезные надежды?       Когда школьный день закончился, Чонгук не спешил собирать вещи — ждал, пока все выйдут, чтобы не попасть в коридорный водоворот. Он знал, что скорее всего во дворе его уже поджидают, поэтому пытался оттянуть этот противный момент как мог — тянул минуты, словно пытался вырвать себя из цепких лап.       Когда Чонгук, наконец, оказался на школьном дворе, он глубоко и рвано вдохнул, натягивая на голову капюшон. Не оглядываясь по сторонам и не ища своих обидчиков, быстрым шагом направился к школьной парковке, и уже практически вышел за её пределы, как позади послышались шаги. Знакомые, тяжёлые и уверенные.       — Эй, Чонгук, куда так быстро? — знакомый голос, хрипловатый, с оттенком насмешки.       Он не оглянулся. Не было смысла. Он знал кто именно за ним идёт. Один обязательно подставит подножку. Второй ударит по затылку. Третий пнёт ногой, а четвертый начнёт смеяться.       Чонгук зашагал ещё быстрее, но всё равно шаги приближались. В груди начинало жечь от напряжения, словно ему между ребер положили раскалённый уголь. Он уже мысленно видел, как его толкают лицом в асфальт, как хватают его за рюкзак и швыряют в сторону, беспомощного и разбитого.       Сейчас. Ещё секунда.       Но вместо удара в спину — визг тормозов.

Basement — Covet

      На парковке резко затормозил пыльный чёрный пикап — скорее всего, Форд, хотя Чонгук в машинах особо не разбирался. Музыка громко лилась из колонок, пробивая шум улицы, а все стекла были опущены, пропуская свежий воздух и городской шум. В открытом кузове выделялся один силуэт — Тэхён. Чонгук успел заметить, как лёгкий ветерок играл полами его белой льняной рубашки, придавая образу лёгкость и свободу, которых так не хватало самому Чонгуку. На носу — круглые очки с тёмными стёклами. Камера висела на груди, болталась на ремне и он слегка сжал ее пальцами, словно хотел сделать снимок, но передумал.       Этот момент — почти нереальный, вдруг показался Чонгуку оазисом в пустыне его серых дней.        Из переднего окна, буквально вываливаясь всем телом, вынырнул Чимин с рыжей, взъерошенной шевелюрой — яркой, как огонь на фоне этого мрачного места. Чонгук застыл, словно замёрзшая статуя, не веря в происходящее, а Пак улыбался во весь рот и махал ему рукой.       — Нашли! Эй, Чонгук! — его голос разнёсся по всей парковке, пробуждая мёртвую тишину. — Давай быстрее! Нас уже Хосок ждёт!       Чонгук продолжал стоять как вкопанный, а хулиганы, что ещё недавно шли за ним, сбавили шаг, колеблясь, словно испуганные тени. Один из них пробормотал в сторону автомобиля глухое:       — Чё за клоуны.?       Машина — громкая, дерзкая, живая, словно глоток свободы среди пыльной, душной тишины школьного двора, встала между Чонгуком и его страхами, будто являлась его непроницаемым щитом.       — ЧОНГУК, НЕ ЗАСТЫВАЙ, — прокричал Чимин с напором, — ИЛИ МНЕ ПРИДЁТСЯ САМОМУ ВЫЛЕЗТИ ЗА ТОБОЙ?!       Чонгук будто проснулся. Он двинулся вперед, не оглядываясь на своих обидчиков. Сердце у него бешено стучало, но в этот раз не от страха, а предвкушения. Неведомого и приятно волнующего.       Подойдя к машине, Чон заметил, что Тэхён в кузове был не один. Юнги развалился на пледе, будто в своей комнате — расслабленный и спокойный. Из ушей торчали наушники, но один он вытащил, чтобы приветливо помахать Чонгуку.       — Поднимайся! У нас тут места как на концертной площадке! — улыбаясь, проговорил Тэхён и протянул Чонгуку руку, чтобы помочь ему забраться.       — Наш потерянный мальчишка! Рад тебя видеть, Чонгук-и! — послышалось за рулём автомобиля. Сокджин.       Форд сорвался с места, оставляя позади растерянную толпу хулиганов, которые не успели даже понять, что произошло. Один лишь плюнул себе под ноги, другой тихо выругался — бессильные и разгневанные.       А Чонгуку в этот момент показалось, что, может, именно здесь — на грязных бортах грузового отсека, в компании странных, шумных, живых людей, ему впервые действительно есть место.

***

      Автомобиль покачивался на кочках, неспешно петляя по узким улицам. Город понемногу выдыхал после дневной суеты, и вечер ложился на плечи тёплым светом — мягким, золотистым, как будто сам мир пытался извиниться перед Чонгуком за всё утреннее.       Тэхён сидел сбоку, нога на ногу. Пальцы его перебирали край тонкой ткани рубашки, а взгляд всё чаще скользил по лицу Чонгука — осторожно, ненавязчиво, будто ждал, когда можно будет заговорить. Юнги в это время тоже молчал, уткнувшись в экран телефона.       — Прости, — вдруг сказал он. — За то, что мы тогда не обменялись номерами и так резко пропали.       Чонгук удивлённо повернулся к нему, и Тэхён продолжил, уже немного громче, чтобы заглушить шум от дороги:       — У нас была подготовка к университету, полная каша в голове. Все переезды, документы, сборы. Мы… мы правда всё это время хотели тебя найти, — он усмехнулся, неуверенно, оправдываясь.       Чонгук отвёл взгляд и уставился на проносящиеся здания. Горло сдавило. Всё это время он повторял себе, что встреча — просто случайность, что они забыли его, ведь у каждого своя жизнь. А теперь — эти слова… Слишком тёплые. Слишком добрые. Слишком чуждые тому, к чему он привык.       — Я думал, вы просто решили, что я скучный и забыли меня, — едва слышно выдохнул он.       — Не забыли. Просто… затерялись немного. Но теперь точно не отпустим, понял? — Ким осторожно положил свою ладонь на чужое плечо и легонько сжал.       — Мы — звучит угрожающе, — пробормотал Юнги, не отрываясь от экрана, — но в целом он прав. Намджуну пришлось взломать базу данных трёх школ, чтобы найти ту, в который ты учишься и узнать твоё расписание занятий.       Чонгук смущённо покраснел и снова отвёл взгляд под доброе хихикание Мина и извиняющуюся улыбку Тэхёна.       Пикап плавно сворачивал во двор дома Хосока — светлое, аккуратное здание в три этажа, словно сошедшее с экрана кинофильма. Дом был выкрашен в мягкий кремово-белый цвет, и его фасад украшали широкие окна с белыми ставнями, отражающие последние лучи солнца. Крыша из красной черепицы выглядела словно нарисованной на фоне неба. Чонгук никогда не был в этом районе, но знал, что в основном здесь живут люди с большим достатком.       Перед домом простирался просторный двор — тщательно ухоженный и без единой соринки. Газон был идеально выстриженным, зелёным, словно одеяло, натянутым без единой складки. Между травой вилась узкая тропинка из тёплого бежевого камня, каждая плитка на своём месте, ведущая к мраморному крыльцу — гладкому и, наверное, прохладному на ощупь, с парой широких ступенек.       Низкий забор, окрашенный в белоснежный цвет, окружал участок, создавая чувство уюта и защищённости, не выглядел при этом громоздко или вычурно. Вдоль забора росли аккуратно подстриженные кустарники, а в углу двора располагалась небольшая клумба с цветами.       На пороге крыльца показался сам хозяин — улыбка его сияла ярче солнца, освещая весь двор.             — Добро пожаловать в обитель хаоса и великолепных танцевальных батлов! — с пафосом театрального ведущего, Хосок поклонился им на пороге.       Чонгук невольно улыбнулся, хотя усталость и горечь всё ещё тяжело давили внутри. Но здесь было по-другому — громко, шумно и по-домашнему тепло. Как будто впервые ему позволили быть кем-то большим, чем просто «тот странный, тихий парень».       Как только все вышли из машины и оказались на пороге гостеприимного дома, Чонгук сразу же был стиснут в крепких хосоковых объятьях, что едва не задохнулся. Не смотря на то, что по всему телу парня красовались синяки, которые дали о себе знать неприятной ноющей болью, он подумал, что объятия Хосока — лучшее лекарство от всех ран.       Дом оказался светлым и просторным. Книги занимали целые полки, стопки журналов и фотографий разбросаны почти хаотично, а здесь и там лежали разные безделушки — явно место, где жизнь бурлит и никогда не бывает скучно. В воздухе витал аромат корицы и свежесваренного кофе — запахи, которые согревали лучше любого одеяла. Где-то из глубины комнаты раздалось мяуканье. Юнги, словно по команде, мгновенно исчез за ним, будто животное позвало конкретно его.       Тихая суета в доме Хосока была приятной — разбросанные кеды в прихожей, стук дверцы холодильника, смех. Кто-то включил музыку на фоне. Чувствовался уют, но Чонгук всё ещё переминался с ноги на ногу, стоя у порога, совершенно не зная, куда себя деть.       Тэхён первым затащил Чонгука в гостиную, где их поприветствовал Намджун, который как раз и включил музыку — парень сидел с важным видом возле проигрывателя и, видимо, всё ещё выбирал плейлист. На кофейном столике башенкой стояли коробки с пиццей и несколько бутылок с газировкой. У Чонгука непроизвольно заурчал живот от запаха еды и он, в смущении, обнял себя двумя руками, надеясь, что никто ничего не заметил.       Чимин влетел в гостиную, как всегда — с шумом и с какой-то находкой в руках. На этот раз это был большой, пухлый альбом в ярко-красной обложке, весь исцарапанный временем и заклеенный наклейками с выцветшими надписями. Он прижимал его к груди, словно нечто очень ценное, и с широкой, довольной улыбкой глянул на Чонгука:       — Эй, малыш, иди-ка сюда! — позвал он и, не дожидаясь согласия, сел на диван, уже хлопая по свободному месту рядом на диване. — Хочу тебе кое-что показать.       Чонгук с лёгкой настороженностью подошёл, сев на самый краешек. Тэхён приземлился рядом, тут же схватив одну из бутылок с газировкой.       Чон бросил взгляд на альбом — сначала подумал, что это обычный фотоальбом, как в детстве: семейные снимки, морские пейзажи, куча кадров. Но стоило Чимину раскрыть первую страницу, как он понял — это нечто совсем другое.       На внутреннем развороте — полароидные фотографии: детские, подростковые, с подписями маркером и глупыми рисунками сбоку. «Тэхён с сосулькой в носу», «Юнги спит на уроке», «Намджун сломал стул», «Хосок танцует, как будто никто не смотрит (но все смотрят)». Каждый кадр был как вспышка жизни — не для показухи, не для соцсетей. Всё искреннее, тёплое, живое.       — Это… — начал Чонгук, но осёкся.       — Это наша «анкетка», — пояснил Чимин, переворачивая страницы. — Мы её в начальной школе начали делать. Знаешь, как раньше было — «как тебя зовут», «твой любимый цвет», «кем хочешь стать», вот это всё. Но потом как-то переросло. Мы начали вклеивать сюда фото, добавлять всякие приколы, списки желаний, общие планы. Это типа как капсула времени. Только… она всегда с нами. — Рыжеволосый вручил альбом Чонгуку и тот бережно положил его к себе на колени, боясь даже дышать на него.       Парень осторожно провёл пальцами по заламинированной странице, где были вставлены билеты на старый концерт и жёлтый сухой лепесток, приклеенный скотчем к бумаге с надписью: «Это день, когда Тэхён упал лицом в ромашки. Он жив. Но больше ромашкам не верит». Чонгук слабо усмехнулся. Всё внутри болезненно сжалось — от зависти, от тепла, от чужого счастья, к которому он вдруг оказался так близко.       — Тут есть всё, — тихо продолжил Чимин. — И даже наши клятвы «никогда не забывать друг друга», — он весело фыркнул. — Слушай, может, ты тоже хочешь добавить что-нибудь? Мы бы вписали тебя… ну, как часть команды. Если хочешь. А Тэхён потом сделает твою фотографию или ты можешь вклеить любую свою, которая тебе больше нравится.       Чонгук посмотрел на него с изумлением. Губы его чуть приоткрылись, но слов не было. Он никогда не был частью чего-то такого. Никогда не вписывался. Не был «тем самым другом» в чьих-то анкетах. И мысль о том, что он может появиться в этом альбоме, где отражено столько дружбы и лет… вызывала что-то невыносимо горькое — и бесконечно нежное.       — Можно…? — только и смог вымолвить он, тихо, едва слышно.       Чимин улыбнулся:       — Можно. И даже нужно.       Чонгуку передали черный маркер, и он дрожащими руками взял его. Сначала он просто сидел, глядя на разворот, где уже были записи каждого из них — с корявыми почерками, бессмысленными фразами и искренними мыслями. Его сердце стучало глухо и гулко — так бывает, когда ты вот-вот сделаешь нечто важное.       Он принялся заполнять раздел: имя, прозвище (он не знал, что писать, но Чимин, не глядя, прошептал «Гуки» — и он так и вписал), любимая еда, страхи, мечта, любимое занятие… И наконец — дата рождения.       Он написал медленно: 01.09.       — Подожди… — неожиданно произнес рядом сидящий Тэхён, положив голову ему на плечо. — Первое сентября?       Голос был озадачен, но мягок. Чонгук чуть дернулся, от неожиданности на секунду сжал маркер в пальцах так, что скрипнула пластмасса.       Тэхён выпрямился, глядя то на дату, то на него. В этот момент в комнате повисла тишина, хотя секунду назад все болтали на фоне, а кто-то шумел на кухне.       — Это что… — он снова посмотрел на него, а в голосе уже звучало удивление и легкий упрёк, — было вчера?       — Ну… — Чонгук попытался было пожать плечами, но вместо этого просто втянул голову в плечи. — Я не праздную. Это не важно.       — Ты с ума сошёл?! — воскликнул Тэхён, резко вставая на ноги и оглядываясь на остальных. — Ребята! У него вчера был день рождения!       — ЧЁ?! — выкрикнул Чимин, выронив подушку из рук, которую обнимал всё то время, пока Чонгук заполнял пустые строчки.       — Почему сразу не сказал?! — Хосок высунулся из кухни с кухонным ножом в руке, выглядя при этом устрашающе.       Чонгук отпрянул немного назад, как будто это внимание было ударом. Он не знал, куда себя деть. Всё внутри скрутило в тугой узел: ему хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, закричать, что это неважно, не надо так. Но вместо этого он просто сидел с опущенной головой, пока вокруг него вдруг начали оживать и подниматься все.       — В смысле не важно?! — потрясённо пробормотал Юнги, выныривая из-за спинки дивана с белой кошкой в руках.       — Потому что… — начал было Чонгук, но Тэхён аккуратно, без давления, опустился перед ним на корточки, глядя снизу вверх, и мягко, но очень серьёзно сказал:       — Эй. Твой день рождения — это не просто дата. Это повод испечь самый кривой торт, нацепить бумажную корону и спеть фальшиво «Happy Birthday», пока нас не выгонят из дома. Торт, конечно, мы не успеем испечь, но существует доставка!       Чонгук чувствовал, как у него в горле встал ком. Он только кивнул. Не смог говорить — не доверял своему голосу. Всё ещё не до конца верил в происходящее.       Тэхён встал, повернулся к остальным и с командным тоном заявил:       — Экстренная операция «Праздник для Гуки». Хосок, доставай украшения, которые ты прятал «на потом». Юнги, включай световую гирлянду. Чимин, ты — заказываешь торт и свечи. Намджун — ничего не трогай! Джин — поищи пиво.       Все резко засуетились, и только Чонгук всё ещё сидел, глядя на написанную цифру «01.09.» — самую обычную, ничем не выделяющуюся дату.

До этого момента.