Седьмая волна

      Тэхён ссутулившись сидел на краю кровати, а между его пальцев скользил чёрный галстук — холодный, шелковистый, словно живая змея, извивающаяся в его руках. Он крутил его медленно, задумчиво, будто в этом движении можно было найти хоть какой-то смысл и понять, зачем всё это. Но чем дольше он смотрел на ткань, тем отчётливее осознавал, что в пальцах у него не галстук, а петля. Петля фамилии, власти и отцовских денег. Он родился в ней, и с тех самых пор жил как выдрессированный зверёк, обученный улыбаться по команде. Каждый званый ужин, каждое рукопожатие, каждая дежурная улыбка — всё это становилось новой петлёй, новым витком верёвки, которая казалась бесконечной.       Он ненавидел всё это. Ненавидел свою принадлежность к этому цирку уродов, но ему приходилось играть роль примерного сына, который не доставляет проблем и не портит репутацию семьи, чтобы его план сработал. Приходилось находиться среди людей, которые называют себя опорой общества и уверенны в своей собственной значимости, но не делают ровным счётом ничего, кроме как собираются в своих хрустальных залах, сверкая своим вычурным богатством. Это и не люди вовсе — сплошные экспонаты тщеславия и позолоченные манекены, у которых под идеально выглаженными костюмами бьются только страх и жадность. Они пируют во время чумы, поднимают бокалы, когда где-то за их стенами рушится чья-то жизнь. Их разговоры звучат благородно ровно до тех пор, пока не прислушаешься к смыслу. Тогда понимаешь: за каждым их «как интересно» или «восхищаюсь вами» стоит расчёт. За каждым «друг мой» — желание получить выгоду. Они все — пустышки, которые боятся потерять своё место под солнцем. Каждый из них был готов вцепиться зубами в горло соседу, стоит лишь зашататься его креслу у власти.       Он научился быть среди них. Научился надевать нужные маски, смеяться в нужный момент и делать вид, что слушает, когда на самом деле считал секунды до того, как всё это закончится. Он был идеальным сыном мэра — образцовым, воспитанным, молчаливым, с правильными жестами и аккуратной речью. Его отец делал вид, что гордится им, и это, пожалуй, было самым тошнотворным.       Но Тэхён стойко терпел эту грязь вокруг себя, не подавая вида, что ему совершенно не нравится находиться среди неё. Никто и не заподозрил, что внутри у него всё кипело, что каждый такой вечер ощущался, как пытка, где от него требовали участия в спектакле. Он играл, и играл убедительно — театральный талант, отточенный годами, чтобы выжить. Даже тогда, когда Тэхён выбрал совершенно другую сферу деятельности — фотографию, Ким Хёнджун не заподозрил неладное. Естественно они тогда крупно поругались, потому что как так, сын мэра, уважаемого человека, выбрал настолько не перспективную профессию, вместо того, чтобы пойти по его следам? Но в тот день за него заступилась мачеха — она не хотела, чтобы такой светлый ребенок как Тэхён испачкался в этом дерьме, поэтому привела тысячи аргументов, чтобы хоть как-то отстоять выбор своего пасынка. Самым действенным аргументом оказался тот, что Ким Хёнджун дает свободу своему сыну и поддерживает его во всех начинаниях, что сделает его в глазах общества идеальным, добрым и понимающим отцом, а это ещё один плюсик в репутацию. Тэхён тогда был очень благодарен Чхве Минсо — он впервые ощутил хоть какую-то защиту в родительском доме и понял, что они на одной волне.       О да, парень прекрасно помнил, как буквально на следующий день отец, на одной из встреч, с таким пафосом говорил про то, что его сын решил выбрать творческую профессию.       — Я считаю, что каждый ребёнок имеет право идти своим путём, — говорил отец, размахивая рукой с бокалом шампанского. — Мой сын решил стать фотографом. И я горжусь тем, что он не боится быть собой, ведь в современном мире это — редкость!       Вся речь была тщательно выстроена, и она была не о свободе Тэхёна, а о выгоде для старшего Кима. «Посмотрите, какой я — человек с человеческим лицом, не просто мэр, но и отец». Тэхён тогда улыбался, как умел, но внутри его выворачивало. Ему хотелось рассмеяться — громко, в лицо, чтобы у всех в зале соскользнули маски. Хотелось сказать: «Ты не гордишься мной. Ты просто используешь меня, чтобы блестеть ярче на фоне моего выбора».       Не потерять себя в таком обществе очень тяжело, но Тэхён знал, кто он есть. Несмотря на все эти костюмы, галстуки, натянутые улыбки и вечера, где ложь лилась в бокалы вместе с вином — Тэхён оставался собой. Он держался за тонкую, но настоящую нить, что связывала его с реальностью. Этой нитью были его друзья, что всю жизнь держали его на плаву. Они были для него личным островком-убежищем посреди грязного чёрного океана из политиков, бизнесменов, чиновников, готовых продать совесть за возможность сидеть ближе к центру.       Без них, он, возможно, стал бы таким же или окончательно сошёл с ума, глядя на это бесконечное представление богатых и убогих. Стал бы лицом на экране, идеальным сыном идеального мэра, очередной копией отцовской фальши. Как же хорошо, что он съехал из отцовского дома, имея практически полную свободу. Исключения всего два: мероприятия, на которых он обязан присутствовать, чтобы поддерживать имидж своего отца, и его мачеха, с которой у него были довольно-таки теплые отношения. В основном он старался приезжать, когда отца нет дома, потому что в его компании дышать им обоим было слишком тяжело.       Дверь в комнату резко распахнулась и на пороге показался отец, но Тэхён даже не вздрогнул, лишь поднял ничего не выражающий секундный взгляд на родителя и мысленно хмыкнул. Как всегда одетый с иголочки, естественно для того, чтобы выглядеть идеально в глазах таких же «идеальных». Костюм сидел безупречно, будто его хозяин был частью гардероба, созданного для демонстрации власти. На чёрных волосах, с едва заметной сединой — укладка, открывающая лоб. Ботинки начищены так, что их можно было использовать как зеркало — многие и использовали, ползая перед Ким Хёнджун на коленях. На рукавах — золотые запонки, сделанные в единственном экземпляре специально для мэра города, как же без них, но эта единственная вещь, которая имеет хоть какую-то уникальность в общем портрете его отца.       — Сколько можно возиться? Мы выезжаем через пятнадцать минут. Надень пиджак и спустись вниз, мы не должны опоздать.       Тэхён поднял голову от галстука, в котором копался больше для того, чтобы убить время. На лице — безупречная вежливая улыбка. Та самая, к которой отец не мог придраться, но которую Тэхён всегда носил, как маску, натянутую до боли в скулах.       — Конечно, отец, — мягко ответил он. Голос его был ровный, почти учтивый. — Я буду готов, не стоит беспокоиться.       Отец нахмурился, постоял ещё пару секунд, будто проверяя, не скрывается ли за этим спокойствием какая-нибудь дерзость, и, убедившись, что сын выглядит «как надо», резко развернулся и вышел, хлопнув дверью.       Тишина наступила так быстро, что Тэхён почти услышал собственное сердцебиение. Он подошёл к зеркалу, чтобы всё-таки завязать галстук и надеть пиджак. Его улыбка дрогнула и в тот же миг превратилась в оскал. Губы растянулись еще шире, глаза потемнели, и в них плескалась жёсткая решимость. Парень тихо засмеялся — коротко, глухо, как будто внутри него лопнула какая-то старая пружина. Звук прозвучал в комнате чужеродно среди этой вылизанной до блеска бездушной роскоши.       — Я выведу тебя на чистую воду, — полушёпотом произнёс Ким, и ухмылка на его лице стала ещё безумнее. — Вас всех.

***

      Званный ужин проходил как всегда в одном из самых дорогих ресторанов города, по-другому и быть не могло. Огромный зал сиял огнями, хрусталь отражал свет люстр, как тысячи крошечных солнц, а зеркала на стенах множили всё это богатство до безумия. В воздухе витал запах дорогого вина, духов и липкого притворства, которое здесь подавали вместе с десертом. Тэхён стоял рядом со своим отцом, будто статуэтка, выставленная для демонстрации. Белая рубашка, чёрный костюм, безупречный галстук. На лице — вежливая улыбка, в глазах — ничего. Он уже давно научился отключаться, превращая себя в оболочку, которая знает, когда кивнуть, когда улыбнуться и когда изобразить интерес. Ким Хёнджун уже вовсю разыгрывал роль «человека народа». Его густой голос заполнял пространство, смех звучал неестественно громко, а улыбка натянута, как резиновая маска. Он размахивал руками, пожимал руки бизнесменам и политикам, чьи кольца и часы блестели так же ярко, как и их фальшивая доброжелательность.       — Ах, мистер Хван! Рад видеть Вас! Ваша последняя статья просто великолепна. Настоящий вклад в развитие общества! — произнёс мэр, обнажая свои идеально ровные белые зубы.       Журналист, продажный до костей, склонил голову, а его улыбка растеклась по пухлому лицу, такая же противная и лицемерная, будто их всех штампуют на одном заводе. У них завязался разговор, но Тэхён не вникал, пропуская всю эту бессмыслицу мимо ушей, пока его отец, конечно же, не упустил момента показать сына:       — Вот, мой мальчик, будущий талант, фотограф, вы, должно быть, слышали о его выставке в прошлом месяце? Да, да, всё благодаря поддержке семьи. Мы всегда стараемся быть рядом с нашими детьми, ведь они — будущее этой страны!       Слова звучали громко и, казалось бы искренне, но Тэхён знал, что каждое из них лживо. Ещё недавно этот же человек говорил ему, что «фотография для тех, кто не способен на большее, твои игры с камерой — позор для семьи». И всё же сейчас он гордо выставлял сына, словно красивый аксессуар, совсем умалчивая тот факт, что организовывать выставку помогал далеко не он, а мачеха и друзья Тэхёна. Приходилось молча кивать и позволять отцу играть роль хорошего родителя.       Где-то спустя час ему удалось уйти подальше от отца, пока тот вёл светскую беседу с министром «непонятно чего и зачем». Тэхён отошёл в самый дальний угол, где было хотя бы не так шумно и скользил взглядом по лицам — люди пили, хохотали, шептались, вели свои маленькие сделки, и всё это напоминало ему гниющий мир, прикрытый бархатом.       — Ну вот, ещё один мученик, — послышалось прямо за спиной и Ким обернулся. Перед ним, в шикарном белом костюме, словно свет среди этого мрака, стоял Сокджин с бокалом шампанского и сочувствующей улыбкой на лице.       — Ох, господин Ким Сокджин, рад Вас видеть! — наигранно вежливо сказал Тэхён, протягивая руку в знак приветствия.       — Прекрасный вечер, неправда ли? — Джин, решив подыграть своему другу, пожал его ладонь и даже поклонился. — Надеюсь, Вы получаете огромное удовольствие находясь здесь.       — Не то слово! Я с нетерпением ждал этого ужина, что даже не мог нормально спать! — широко улыбаясь, ответил Тэхён.       Секунда, и оба прыснули от смеха, заключая друг друга в крепкие объятия так резко, что Сокджин чуть не выронил свой бокал.       — Я даю этому всему ещё час и сбегу, причём через главный вход. Серьёзно, мне проще подраться с охраной, чем слушать, как этот депутат рассуждает о морали, — перед ними возник хмурый Намджун, который выхватил у Сокджина шампанское и одним залпом его выпил, — Фу, и это называют роскошью? — он поморщился и поставил бокал на поднос мимо пробегающего официанта, кивнув тому в знак благодарности.       Тэхён искренне рассмеялся, чувствуя как дышать в этом месте становится гораздо легче. Мир лицемерия смещался, теряя чёткость, ведь рядом стояли его люди. Его единственная правда в этом вылизанном аду.       Ким посмотрел на друзей и, не говоря ни слова, кивнул в сторону выхода. Намджун ринулся первым, будто этого и ждал. Сокджин направился следом, кивнув кому-то из гостей и улыбнувшись своей фирменной улыбкой. Они прошли по длинному мраморному коридору, где шаги гулко отдавались эхом, и, наконец, вышли наружу.       Воздух ударил в лицо свежестью — прохладный, живой, почти пьянящий после затхлой духоты зала. На улице горели фонари, вдалеке проезжали машины, и Тэхён, сев на мраморную ступеньку, не жалея свой дорогой костюм, глубоко вдохнул и закрыл глаза.       — Чёрт, как же хорошо. — Голос его прозвучал глухо, будто вырвался откуда-то из груди. Он достал из кармана пиджака сигареты и спички, тут же прикуривая и глубоко затягиваясь. — Я думал, вы не придёте, — хмыкнул он, протягивая Намджуну пачку.       — Признаться честно, мы и не собирались, просто… не оставим же мы тебя одного здесь. — Сокджин сел рядом, подперев подбородок рукой, — Мы ведь знаем, что твой отец всегда таскает тебя на эти сомнительные мероприятия.       — Я готов вас расцеловать за это, иди сюда! — Тэхён сделал затяжку, а затем, под громкие визги и смех Сокджина, крепко обнял того за шею одной рукой и, притягивая к себе, смачно поцеловал в щёку.       Старший брезгливо поморщился и тут же принялся вытирать место поцелуя рукавом пиджака, отстраняясь, но на самом деле не испытывая никакого отвращения. Он был рад видеть широкую улыбку друга и то, как Тэхён позволяет себе ребячество — это было на вес золота, потому что обычно он всегда уходит в себя и слишком редко позволяет себе расслабиться.       — Ох, избавьте меня от этого, — вымученно простонал Намджун, выпуская сизый дым.       — А ну иди сюда! — Тэхён резко вскочил на ноги и, зажимая сигарету зубами рванул в сторону друга, который успел среагировать и помчаться прочь.       Сокджин, с тихим хихиканьем наблюдал за тем, как младшие гонялись друг за другом по тротуару и громко смеялись, и только ради этого стоило сегодня явиться на этот убогий званный ужин. Когда Тэхён все же догнал Намджуна и принялся хаотично расцеловывать его лицо под громкие недовольные возгласы, хён вовсе расхохотался, разложившись на мраморных ступенях и держась за живот. Со стороны это выглядело уморительно — двое парней, в безбожно дорогих костюмах, стоят посреди улицы и дурачатся как малые дети, а третий так вообще лежал на грязных ступенях в белоснежном смокинге и смеялся, откровенно говоря, как дурачок.       Когда смех постепенно сошёл на нет, Сокджин провёл рукой по своему лицу, убирая выбившуюся прядь со лба, и посмотрел на друзей. Тэхён, с перекошенным галстуком, растрёпанными волосами и сигаретой во рту, был больше похож на школьного хулигана, нежели на сына уважаемого в Сеуле человека. Намджун, ворча, пытался привести в порядок пиджак и отмахивался, но на лице у него красовалась тёплая улыбка с ямочками на щеках, которые превращали его суровый вид во что-то чересчур милое. Когда ребята подошли и сели рядом по обе стороны, наступила тишина. Город гудел, воздух пах осенью, мокрым асфальтом и дымом, а фонари потрескивали над головами, отбрасывая на тротуар рваные тени. Троица смотрела перед собой и каждый думал о чём-то своём. Тэхён глядел на дорогу, словно видел что-то дальше — за границей этого города, за фасадами и витринами, за всем этим фальшивым блеском, которым питались те, кто находился по ту сторону двери ресторана.       — Ты ведь правда собираешься начать это? — вдруг раздался голос Намджуна. Негромкий, но в нём было то особое напряжение, как будто он уже знал ответ, но всё равно надеялся услышать другой.       Тэхён не сразу повернулся — сделал затяжку, выдохнул густой дым, что тут же поднялся в воздух и растворился в свете фонаря.       — Да, — спокойно сказал он, пожимая плечами.       — Ты так говоришь, будто собираешься просто открыть галерею со своими фотографиями, а не бросить вызов целой системе. — Усмехнулся парень, но получилось немного нервно, не так, как он ожидал.       — Система? Звучит громко, да? На деле — это кучка мерзких стариков, прикрывающих друг друга и жрущих из одного корыта.       — И ты собираешься у них это корыто выбить? — вмешался Сокджин, всё ещё глядя куда-то вверх. — Тэхён, ты ведь понимаешь, во что лезешь?       — Понимаю, — отозвался тот. — Именно поэтому делаю это.       Намджун кинул тлеющий бычок на землю и раздавил его носком лакированного ботинка, неоднозначно хмыкнув и продолжив:       — Если мы начнём — дороги назад не будет. Это будут не просто радиоэфиры и репортажи, мы будем затрагивать людей, у которых в руках власть. Настоящая, ломающая судьбы.       Тэхён медленно поднялся со ступеньки, развернулся лицом к друзьям.       — А если я не начну, то чем я тогда отличаюсь от них? — голос его был глухим, но твёрдым. — Сколько можно молчать и делать вид, что всё в порядке?       — Никто не говорит, что всё в порядке, — буркнул Намджун, глядя в сторону. — Просто… это опасно, ты потеряешь многое.       — Потеряю что? — в голосе Тэхёна мелькнуло раздражение, но не к друзьям, а к самому факту этой реальности. — Репутацию? Имя отца? Да я с радостью выкину его на помойку после того, как он поступил с мамой. Деньги? Они не мои. Безопасность? Её у нас никогда и не было. — Он затушил сигарету и достал новую, быстро прикурив от огонька спички. — Я уверен как никогда, но я не собираюсь тянуть никого за собой. Если кто-то из вас не хочет — я пойму.       Намджун поднял голову и посмотрел прямо в глаза Тэхёну.       — Ты, блять, правда думаешь, что мы оставим тебя одного? — в его голосе впервые прозвучала злость, но не та, которая заставляет злиться в ответ и прожигает все внутренности, а та, что рождается из привязанности и мягким, бережным теплом обволакивает. — Мы с тобой с самого начала, и если ты идёшь против этой гнили — мы идём рядом, по-другому и быть не может. Плевать, что будет и кого это заденет. — Он чуть прищурился и криво усмехнулся.       А Тэхён молча смотрел на него какое-то время, а затем широко улыбнулся, мысленно благодаря судьбу, богов, и кого там ещё принято благодарить, за то, что у него есть такие друзья.       Сокджин встал и, поправив пиджак, вздохнул.       — Прекрасно, значит завтра мы официально становимся врагами государства.       — Звучит неплохо, — ответил Тэхён, посмеиваясь. — Врагами, но зато какими.       — Ладно, революционер, если нас посадят — ты первый рассказываешь полиции, что идея была твоя. — Старший приобнял обоих друзей за плечи, буквально повиснув на них.       — Договорились, — засмеялся Тэхён, хлопая его по спине и обнимая в ответ.

***

      Выходные впервые в жизни Чонгука были долгожданные. И не потому что можно было наконец-то отдохнуть от школы и хоть немного выспаться, а потому что его ждали. Он бежал от автобусной остановки в сторону дома, в котором чувствовал себя гораздо уютнее, чем в собственном. Бежал к людям, которые за очень короткий период времени заставили всё внутри него расцвести. Для него это ощущалась как что-то очень болезненное, но боль эта была особенной. Освобождающей и очищающей, будто вечно кровоточащие раны обработали спиртом и медленно, но осторожно, зашивали тонкими нитями, аккуратными стежками, чтобы шрамы были не так заметны.       Возможно, он действительно очень наивен и подвох ожидает его прямо сейчас за углом, но Чонгук совершенно не в силах противостоять бесконтрольной тяге к этой компании совершенно разных, непохожих между собой, но так чертовски гармонирующих друг с другом людей. А когда он видит их всех перед собой, видит то, что они для него делают, слышит их смех и разговоры, все сомнения волшебным образом уходят на задний план. И он так боится ошибиться, так боится действительно оказаться предметом насмешек, что хочется разреветься как маленький ребёнок, стоит только подумать об этом.       Рюкзак подпрыгивал за спиной, в кедах скрипел песок, ветер трепал волосы, но он не обращал внимания. Чонгук не видел их один день, всего двадцать четыре часа, но успел соскучиться до боли в сердце и ощущения, что прошла как минимум вечность. И хоть всю пятницу они были на связи, переписываясь и созваниваясь, ему всё равно будто жизненно необходимо было увидеть их перед собой — живых, шумных, настоящих. Словно ему нужно было в очередной раз убедиться в их реальности и искренности. Хосок и Сокджин наперебой уговаривали забрать его вечером на машине, но Чонгук упрямо отказался, аргументируя тем, что не хочет их отвлекать от подготовки. Это был их день, их первый эфир. Их радиоволна, и он не хотел быть помехой — он хотел быть просто свидетелем процесса и первым слушателем.       Чонгук вихрем влетел в подъезд, миновал лестницу в несколько прыжков, перескакивая через пару ступеней. Он едва не споткнулся, засмеялся, но только прибавил ходу, а в груди шумело от предвкушения, и чем ближе он подходил к знакомой двери, тем сильнее билось его сердце. В голове роились тысячи мыслей, но в этот момент все они сливались в одно ощущение: почти детское, чистое, неукротимое счастье. Юноша остановился у нужной квартиры, отдышался, проведя ладонью по волосам, и улыбнулся. Пальцы дрогнули на звонке, и уже через секунду послышались торопливые шаги.       Дверь распахнулась резко, будто сама не выдержала нетерпения, и в проёме возник Чимин, с широкими глазами, растрёпанными волосами и наполовину засученными рукавами свитера. Он на секунду остолбенел, а потом радостно воскликнул:       — Гуки! — В его голосе было столько радости, что у Чонгука внутри всё расплылось, — Разувайся и проходи скорее, у нас почти уже всё готово! — И, не дав тому и слова сказать, потянул его внутрь. Чонгук еле успел стянуть с себя кеды и скинуть рюкзак с плеч, прежде чем Пак снова потянул его за собой по узкому коридору, хватая за рукав толстовки.       — Я немного волнуюсь, не обращай внимания, — виновато улыбнулся рыжеволосый.       Чонгук лишь понимающе кивнул и легонько похлопал Чимина по плечу. Они дошли до их с Тэхёном комнаты, откуда доносились голоса, перебивавшие друг друга и сплетаясь в один живой поток, будто старый радиоприёмник в очередной раз заглючил и случайно поймал несколько станций одновременно.       На кровати, подобно ленивому коту, лежал Сокджин. В одной руке он держал пачку мармеладных червячков, в другой — телефон. Он кивнул Чонгуку в знак приветствия, жуя и не теряя царственного выражения лица, при этом протягивая пачку ему, чтобы тот угостился, но юноша лишь отрицательно покачал головой и улыбнулся.       — Наш маленький слушатель прибыл, — протянул он с полуулыбкой.       Рядом с кроватью Хосок, словно маятник, ходил из угла в угол, едва заметно шевеля губами — он тихо проговаривал вступление, словно молился. Его движения были точными, плавными, но в них чувствовалась нервная энергия — он волновался. Увидев Чонгука он тут же подошёл и заключил его в короткие объятия, не открываясь от листа с текстом. За столом сидели Намджун и Юнги — оба уставшие, но сосредоточенные. Намджун щёлкал ручкой, что-то проверяя в компьютере, а Юнги ворчал:       — Если ты ещё раз поменяешь порядок треков, я вырублю электричество.       — Я тебя сам вырублю, — отозвался Намджун, даже не поднимая взгляда.       — Ну вот, — вздохнул Сокджин с кровати, — Они опять как кошка с собакой… который раз за сегодня? Напомните мне, почему вы всё ещё дружите?       Ответа не последовало, но Намджун встал, наклонился к Юнги и взъерошил ему волосы, превратив его причёску в комок мятной небрежности. Тот хмыкнул, но не отстранился, продолжая смотреть в монитор.       — Чимин, ты ведь вчера расклеил листовки по универу с нашим радиоэфиром? — задал уточняющий вопрос Намджун, подходя к Паку, который кинул на него слегка недовольный взгляд из-за того, что друг сомневается.       — Конечно расклеил! В кабинетах, коридорах, в столовой и даже на автобусной остановке. — Проворчал тот, но тут же успокоился, когда Намджун подбадривающе схватил его за плечи и немного потрепал.       А Чонгук всё это время почти не дышал. Он стоял в дверях, не в силах ни шагнуть вперёд, ни отвести взгляд. Весь мир сузился до одного человека у окна. Тэхён сидел на подоконнике, боком к ним. Одна нога свисала вниз, другая была подтянута к груди, а в пальцах тот сжимал сигарету, из которой медленно тянулась тонкая струя дыма. Закат окрасил стекло в багрово-золотые оттенки, и его силуэт будто стал частью этого света: спокойный, но одновременно необъяснимо грустный. Но не только это привлекло внимание юноши. На Киме была чёрная худи — его, Чонгука, худи. Она смотрелась не так свободно, как на нём самом, но так правильно, что в груди что-то защемило. Он не знал, сколько стоял так, просто разглядывая его силуэт в лучах закатного солнца. Минуту? Вечность? До тех пор, пока Тэхён вдруг не повернул голову, будто почувствовав взгляд.       — Ты пришёл, — сказал он тихо и, не дожидаясь приветствия, встал и подошёл, чтобы заключить юношу в свои объятия. Его ладонь легла на затылок Чонгука, другую он положил на его спину, слегка поглаживая, а у того внутри всё задрожало, как будто Тэхён нащупал давно забытую рану и бережно к ней прикоснулся. Чонгук замер, и мир вокруг словно растворился: все голоса, шаги, ворчание Юнги, хихиканье Сокджина — всё стало белым шумом. Только сердце билось слишком громко, будто пыталось вырваться наружу. И в этот момент Чонгуку вдруг показалось, что именно этого касания он ждал весь день, а может, и всю свою жизнь.       Тэхён пах так, что от этого запаха хотелось остаться в этом мгновении навсегда. Сигаретный дым, который обычно вызывал у него отвращение, казался тёплым и уютным. Он вплетался в аромат свежего, как утренний морской бриз, парфюма, и каждый вдох Чонгука был наполнен этим запахом. Ему казалось, что он не просто дышит, а вдыхает сущность самого Тэхёна — тихую, немного опасную, но до ужаса притягательную и спокойную одновременно.       — Если он отпустит, я, наверное, распадусь. — эта мысль, которая внезапно появилась в его голове, напугала и заставила смутиться. Но Чонгук не отпрянул, просто стоял и слушал, как сердце Тэхёна бьётся так близко, будто внутри него самого.       — Минута до эфира, — послышался голос Юнги, заставив Тэхёна отстраниться первым.       — Пошли, — хрипло сказал Ким и потянул парня за руку в сторону подоконника. — Сейчас начинаем.       Перед тем как сесть на излюбленное в комнате место, Тэхён плотно закрыл окно, чтобы шум улиц не проникал в комнату, и кинул на подоконник пару подушек. После чего забрался на него, жестом приглашая Чонгука присесть рядом. Юноша не заставил себя долго ждать, тут же приземляясь рядом. Руки у него немного дрожали от волнения, будто сейчас сам будет вести эфир, поэтому он тут же обнял одну из подушек, с нетерпением наблюдая, как Чимин и Хосок занимают свои места у микрофонов и надевают наушники.       — Дышим, ребята, — тихо сказал Намджун, присаживаясь на кровать рядом с Сокджином и украв у того из пачки мармеладку.       — Двадцать секунд до эфира, — механическим голосом начал отсчёт Юнги, усаживаясь поудобнее за микшерным пультом, что занимал практически всё пространство на небольшом столе, — Десять… пять… три. Начали!       Щёлкнула клавиша, заиграла тихая музыка, а Чонгук затаил дыхание, ощущая, что весь его мир вдруг сжался до этой небольшой комнатки. Тэхён еле заметно улыбнулся, поглядывая то на него, то на ребят, отпечатывая этот момент в своей памяти.       — Добрый вечер, дикие сердца, усталые умы и просто те, кто бродит по частотам в поисках чего-то настоящего, — голос Хосока был чуть хриплым и уверенным. — Это наш первый эфир, и мы вещаем вам не из студии, а из обычной комнаты, где пахнет кофе, хаосом и немного страхом. Страхом — потому, что говорить всегда страшно, особенно когда все вокруг привыкли молчать. Это наша волна, и, возможно, вы впервые услышите то, что давно не решались сказать вслух.       — Иногда кажется, — вступил Чимин, и голос его был мягок, но твёрд, — что за нас уже всё решили — кем быть, что чувствовать и когда молчать.       — Нам дают сценарий и говорят: «Живи вот так», — продолжил Хосок, — но мы не актёры в чужом фильме, да?       — Да, — отозвался Чимин с лёгкой улыбкой. — Мы живые. У нас горячая кровь в венах, мысли в голове, чувства в груди и право говорить вслух. И если нас не слышат — значит будем кричать громче. — Он чуть подался к микрофону, и голос его стал почти интимным, как шёпот у самого уха, — Это место для тех, кто устал притворяться. Для тех, кто больше не хочет прятать себя под принятыми обществом масками. Здесь можно быть собой — настоящим, без навязанной всеми цензуры.       — А если кто-то скажет, что слова ничего не значат… — Хосок усмехнулся, — пусть вспомнит, с чего начинаются все революции. С одного крика. С одной радиоволны.       — Сегодня мы решили говорить о… — Чимин посмотрел на Хосока, и тот усмехнулся, — Да к чёрту темы, мы просто поговорим. О свободе, страхе, любви и обо всём, что делает нас живыми, — Пак отложил в сторону листы с речью, которые сам писал заранее, потому что теперь они ему абсолютно не нужны, у него весь текст на горящем сердце прописан.       Хосок щёлкнул пальцами, будто отбивая ритм:       — Раз уж мы всё-таки здесь, и нас, может, даже кто-то слушает, давай, друг мой, скажи мне — что делает тебя живым?       Чимин приподнял брови, чуть растерянно улыбнулся, а потом на секунду задумался, чтобы сформулировать мысль.       — Что делает меня живым…? — он посмотрел сначала на ребят, потом куда-то перед собой и улыбка его стала ярче, чем его рыжие волосы. — Наверное, моменты. Простые, когда ты чувствуешь, что всё, что у тебя есть — это сейчас.       — Хм, красиво сказано, — вдруг вмешался Юнги, не поднимая головы от пульта. — Меня вот делает живым звук. Любой. Когда слышу, то понимаю, что я ещё есть.       — Меня делает живым смех, — выкрикнул Сокджин, кидая недоеденную пачку мармеладок в сторону, случайно попадая ей по Намджуну, — Когда кто-то хохочет над моими шутками, даже если они глупые и абсурдные! И это лечит лучше всех таблеток.       — А тебя, что делает живым, Ви? — спросил Чимин, поворачивая голову в сторону друга и хитро улыбаясь.       — Меня делает живым возможность творить. — Он чуть усмехнулся. — Не важно что — фотографию, строчку на бумаге, даже просто воспоминание. Когда я создаю, я чувствую, что не зря живу.       Тэхен обвел взглядом комнату, посмотрел на каждого присутствующего, понимая, что все совершенно пошло не по плану, который он долго и вдумчиво составлял на днях. Но так даже лучше, ему определено нравилось то, что происходит. Он с восторгом и блеском в глазах наблюдал за импровизацией друзей, ведь вот оно — живое, страстное чувство свободы, и так восхитительно здорово, что нужная волна сама подхватила их и понесла в ту сторону, куда целилось его сердце.       — Срочно напишите то, что делает вас живыми! Прямо сейчас, не задумываясь, первое что пришло в голову. Будьте искренними, даже если это покажется какой-то глупостью на первый взгляд! — практически прокричал Хосок, посмеиваясь в микрофон. — А что же делает живым нашего Рэп Монстра?       Намджун закатил глаза от произнесённого вслух прозвища и, под непонимающий взгляд Чонгука, встал с кровати, вздохнул слегка раздражённо, но подошёл ближе, чтобы его было лучше слышно:       — Я жив, когда думаю. Когда могу мыслить не по инструкции… когда читаю книгу и понимаю, что между строк спрятано нечто, чего никто не заметил. — ответил он, скрестив руки на груди.       Хосок повернулся к нему, широко улыбаясь:       — Другого ответа я и не ожидал, наш RM - он такой, серьезно, это самый умный мозг, который я когда-либо встречал.       — Твоя очередь! — Чимин пихнул Хосока локтем, вынуждая того захихикать от щекочущего и резкого прикосновения.       — Когда музыка орёт в голове, когда ты не знаешь, куда идёшь, но ноги всё равно двигаются. Когда сердце бьётся как безумное. Я жив, когда чувствую ритм, даже если вокруг тишина. Когда из хаоса вдруг рождается что-то вроде счастья… — Он взглянул на Чимина и добавил, чуть тише, — Я жив, когда не боюсь быть глупым, потому что страх — это то, чем нас кормят с детства, а я хочу быть голодным.       После этих слов в комнате повисла короткая пауза — не неловкая, а та, в которой будто звенел ток. Даже Юнги поднял взгляд от пульта и усмехнулся уголком губ. А Чонгук смотрел на них и не мог дышать. Он ощущал каждое слово, будто оно проходило сквозь кожу. Слушал, и в груди поднималось что-то горячее, невыносимое. Восторг, гордость, страх — всё сразу. Он думал: вот он — момент, который станет легендой. Его личной легендой.       Из-за своих мыслей он сперва не заметил, как тишина немного затянулась, а все взгляды уже были направлены на него. Они ждали ответа. Что же делает живым Чон Чонгука? А его делает живым вот это. Их голоса, их смех, этот вечер, эта комната, полная музыки и хаоса, и то, что он здесь. Он почувствовал, как сердце предательски ударило в груди, будто подталкивая его говорить, слова сами начали рождаться — не продуманные, не выверенные, но вслух он смог произнести только тихое и короткое…       — Вы.       Снова повисла короткая пауза, что даже воздух, казалось, на доли секунды стал плотнее. Кто-то из ребят тихо выдохнул, а потом Сокджин, с его привычной лёгкостью, вдруг пробормотал:       — Ну всё, я сейчас расплачусь из-за этого малыша, — и помахал ладонями перед своим лицом, будто отгоняя слёзы.       Комната наполнилась тихим смехом, тёплым и искренним. Тэхён молча придвинулся к до ужаса смущённому Чонгуку, щёки которого покрылись очаровательным розовым румянцем, а его рука легла юноше на плечо. Ким, не задумываясь, притянул его ближе к себе так, что их тела соприкоснулись, а затем уткнулся носом ему в макушку, не сдерживая улыбки. Чонгук раскраснелся ещё сильнее, совершенно не понимая своей реакции на, казалось бы, обычно объятие. Почему именно с Тэхёном так?       — Вот ведь, — хрипло пробормотал Тэхён куда-то ему в волосы, — Я так рад это слышать, Гуки. — Его голос звучал тихо так, чтобы только Чонгук смог его услышать.       По телу младшего пробежалась целая толпа мурашек, и он вздрогнул под чужой рукой, которая только крепче его притянула, будто хотела защитить и успокоить. Будто его внезапное откровение не какая-то там глупость, а самое важное, что прозвучало здесь.        Хосок стукнул ладонью по столу, будто возвращая всех в реальность, и, взглянув на экран, воскликнул:       — Ребята, у нас первые комментарии! — в его голосе прозвучал восторг ребёнка, у которого впервые что-то получилось. — Настоящие люди нас слушают!       — Давайте так, — Чимин улыбнулся и чуть подался к микрофону, голос его стал мягче. — Сейчас поставим трек, а после — зачитаем ваши слова. Так что, если кто-то только что присоединился к нам — пишите, что делает живыми именно вас. Хотим знать. Хотим чувствовать.

***

David Bowie — Let's Dance

      Трек начался внезапно, его первые ноты прорезали комнату, словно вспышка молнии. Воздух загудел, стены задрожали, а пол отозвался лёгкой вибрацией. Тэхён первым вскочил, словно электричество пробежало по его жилам. Безудержно хихикнув, он, совершенно не задумываясь, схватил за руку растерянного Чонгука и поволок его за собой в центр комнаты.       — Что ты делаешь? — засмеялся Чонгук, пытаясь оказать хоть какое-то сопротивление.       — Давай, малыш! Это же Боуи, его нельзя слушать сидя! — крикнул он, перекрывая музыку.       Тэхён отпустил его ладонь лишь затем, чтобы самому запрокинуть голову и, прикрыв глаза, отдаться ритму, который проходил через всё его тело мелкими разрядами. Он двигался так легко, будто родился в этой песне — его движения были широкими, смелыми, почти беспечными. Волосы падали на глаза, тёмные пряди качались в такт, пальцы рисовали в воздухе головокружительные траектории, а улыбка… Улыбка сияла настолько, что на неё невозможно было смотреть без того, чтобы в груди что-то не дрогнуло.       Чонгук и не помнит, когда в последний раз танцевал. А танцевал ли он вообще хоть раз? Он стоял рядом, скованный собственной неловкостью, и чувствовал себя деревянным и странным, будто оказался на чужой сцене. Сокджин, не удержавшись, поднялся с кровати и подскочил к ним, словно вихрь. Движения старшего были нелепыми, будто он нарочно пытался всех рассмешить, и это, к слову, у него отлично получалось.       — Ну же, Гуки! Хватит стесняться, — прокричал Джин, хватая его за руки и вовлекая в это безумие.       Сначала Чонгук двигался неловко, словно марионетка, которая не знает, куда ставить ноги, но смех друзей разом унёс его смущение куда-то далеко. Он перестал думать, перестал бояться. Двигался, как мог, как чувствовал, и это вдруг оказалось так… правильно.       — Намджун! Поднимай свой заумный зад! — Сокджин переключился на следующую жертву, и, прежде чем тот успел открыть рот для протеста, его схватили за локоть и рывком выдернули с кровати. Но сопротивляться там было нечему — Намджун, едва очутившись среди своих, тоже засмеялся и начал двигаться, совершенно нелепо, размашисто, но так искренне, без какого-либо стеснения.       Музыка становилась громче. Тэхён вдруг снова подошёл и, не давая опомниться, схватил Чонгука обеими руками за талию. Ладони — горячие, сильные, так правильно ощущались на хрупком теле юноше, что тот не смог сдержать короткого, но громкого вздоха, словно этим прикосновением внутри него разломали огромную глыбу льда, которая нарастала там годами.       Его закружили почти силой. Комната исчезла — стала полосами света, мазками движения, тенями по краям зрения. Остались только руки Тэхёна, крепко держащие его, и смех, разрывающий грудь.       — Отпусти, — пролепетал он сквозь смех, — я сейчас упаду! — Чонгук чувствовал, что теряет равновесие, но в этом, впервые в жизни, не было ничего страшного. Как будто падать — это нормально, если падаешь не один.             — Не упадёшь, я ведь держу тебя, — проговорил Тэхён в самое ухо, посмеиваясь. И этот смех рассыпался мурашками по коже Чонгука, а сердце выстрелило куда-то в горло.       И тут Тэхён внезапно остановил вращение, прижимая Чонгука к себе, чтобы тот не пошатнулся и не свалился на пол.       Их взгляды встретились. Казалось бы, ничего особенного, но для Чонгука будто мир перевернулся. Под рёбрами что-то странно и сладко кольнуло, дыхание сбилось, а внутри поднялось чувство — живое, дрожащее, как пламя на ветру. Снова. Он не мог его назвать. Оно было слишком большим для слова «симпатия» и слишком чистым для чего-то плотского. Тэхён смотрел так, будто видел его впервые. Видел полностью. До самой последней спрятанной мысли.       Что это со мной? — пронеслось в голове. Чонгук, словно зачарованный этими чёрными омутами, не мог отвести взгляд, его словно приковали к нему с такой невыносимой нежностью, что дышать становилось трудно. Он видел, как уголки губ Тэхёна дрогнули в полуулыбке, едва заметной, но теплой, как прикосновение солнца.

      И если бы кто-то попросил его объяснить, что значит жить, он бы просто показал вот это. Вот этот взгляд. Этот вечер. Эту секунду, в которой сердце перестаёт принадлежать тебе самому.