Тёмная ночь

"Только пули свистят по степи."

Морозная зимняя ночь. Темно-синие небо усыпано маленькими, тускло мерцающим, далёкими звёздами. Холодный, промозглым окоп, уже так знакомый мне за те почти три года проведенные здесь, на рваной линии фронта. Сегодня все мы сытые и довольные, на ужин каждому досталось по полному котелку; сверх того мы получили двойную порцию хлеба и колбасы, – словом, живем неплохо. Я сижу прислонившись к грубой земле спиной, наблюдая за медленно падающим снегом, укрывающим землю новым, пока ещё совершенно нетронутым покрывалом. Сижу вслушиваясь в тихие разговоры и дыхание спящих товарищей, в почти идеальную тишину, нарушаемую лишь тихим гулом артиллерийского огня и редким разрывом снарядов, где-то за горизонтом иногда вспыхивает пламя орудий. Никто из нас не обращает на это внимание — все мы давно привыкли. Единственное, к чему я так и не смог привыкнуть, крики, душераздирающие, предсмертные крики, боли, страха, агонии, крики, заставляющие сердце сжиматься каждый и каждый раз. Мои мысли далеко отсюда, мысли родном Берлине, о доме, сёстрах и матери. Я не знаю что с ними, полевая почта уже как пару недель не приходит. Так я сидел погруженный в мысли, пока меня не вырвал из них шорох с права от себя. Повернувшись я увидел своего школьного друга, а сейчас и фронтового товарища, Людвига Брайера, лейтенанта нашего взвода. Присев возле меня он достает из портсигара две сигареты, протягивая мне одну, чиркаю спичкой, закуриваем. Курево было выдано ещё позавчера вечером. Его норму в отличие от еды с начала войны урезали в половину. На каждого по пять сигар, десять сигарет и по плитке жевательного табаку. Свой табак Людвиг выменял у Фердинанда на сигареты, итого, у него теперь пятнадцать штук. Никто из нас ни решается нарушать тишину, в безмолвии мы сидим под звездным небом, наблюдая за тем как выдыхаемые нами бледные облака табачного дыма растворяются в воздухе. Так проходит ещё около пяти минут, пока он не решается наконец заговорить в пол голоса: — Эрнст. — Да? — обернувшись к нему я жду последующих действий. Он тоже разворачивается ко мне, теперь мы сидим лицом к лицу, я смотрю в его темно-карие глаза, в ночи кажущиеся мне и вовсе чёрными. После недолгой паузы он продолжает, всё так же, в пол голоса: — Как думаешь, вернемся домой? Я лишь пожимаю плечами, такой вопрос стал для меня неожиданностью: — Говорят, вернёмся... На это он громко выдыхает, мечтательно прикрывая глаза: — Дом, теплая комната, магазины, по вечерам ужин где-нибудь, — тут же он снова выпрямляется, уставившись на меня, — Женщины!.. Ты только представь себе, Эрнст! — Да уж Людвиг, — теперь я улыбаюсь, погруженный в мечтания. Дом, комната, ужин по вечерам, как же странно всё это звучит тут, всё кажется такими далёким, искусственным, словно мираж. Воодушевленный он продолжает: — Штатское, Эрнст, брюки, рубашки, всё лёгкое, свободное, чистое!.. Молча я лишь продолжаю улыбаться, повторя его слова про себя: лёгкое, свободное, чистое!..", да... последний раз я был в увольнении аж в Мае, вся моя одежда тогда оказалась мне мала, придется покупать новое, хотя тем даже лучше. Снова он откидывается, опираясь спиной на землю, вскидывая голову, теперь улыбаясь смотрит на звёзды, которые отражаются в его глазах. В такие моменты он напоминает мне ребенка, мечтательного, наивного ребенка. Поднимаю голову, теперь тоже гляжу на небосвод. Мы снова молчим, снова смотрим на звёзды, на зарево орудий, иногда вспыхивающие где-то там, далеко - далеко за горизонтом. Он снова достает портсигар, снова протягивая мне сигарету. Беря сигарету из его рук я спрашиваю: — И не жалко тебе? — Кого? — теперь он в непонимании смотрит на меня. — Сигареты, — чиркнув спичкой я снова закуриваю, протягивая ему ещё не потухшую спичку, он тоже закуривает от нее. — Неа, чего их жалеть? Спички, вот их надо жалеть, а курево потом ещё выдадут. Киваю, снова выдыхая облако табачного дыма. — Помнишь, как ты с томиком Эйхендорфа ночью бродили в лесу? — теперь я поглощён воспоминаниями, о нашем детстве и довоенной юности. — Это был конец лета, а один раз мы поймали ёжика. Тогда, мы всерьез думали что это приключение почтовый дилижанс, охотничьи рожки, звезды... Он, тоже погруженный в воспоминания продолжает смотреть на звёздное небо: — Помню, конечно же помню. Эрнст, помнишь, как мы собирались в Италию, в солнечную, загадочную и так манящую нас страну? В ответ я медленно кивая, ни произнося ни слова, а Людвиг продолжает, его голос теперь звучит громче: — Где теперь всё это? Эрнст, нам по двадцать два года, понимаешь? А мы вынуждены торчать тут?!.. Краем глаза я замечаю что его голова снова повернута ко мне. — Понимаю, я прекрасно понимаю тебя, но такова наша реальность, таково наше настоящее. — я говорю тихо, почти шепотом. — К сожалению мы ничего не сделал с этим, нам остаётся лишь ждать, ждать и надеяться на лучшее... Рывком он полностью разворачивается ко мне: — Да к черту всё это! К черту ожидания, к черту надежду! Эрнст, нам каждый раз обещают что скоро это закончится, скоро мы все вернемся домой, а что в итоге? А в итоге мы торчим здесь практически три года, три грёбаных года, Эрнст! Теперь я полностью разворачиваюсь к нему: — Послушай, — меня удивляет какая резкая смена настроения, но я стараюсь говорить максимально спокойной, — Успокойся пожалуйста, ты всех разбудишь. На это он выдыхает, медленно кивая: — Просто, я не понимаю, — в его голосе отчётливо слышится тревога, однако теперь он звучит тише и спокойнее, — Эрнст, почему мы тут? Почему мы вынуждены убивать? Почему мы вынуждены смотреть на то, как гибнут наши товарищи? Разве об этом мы все детство мечтали? Разве об этом мы думали отправляетесь сюда? Эрнст, разве ты не помнишь? Не помнишь как нам обещали скорую победу? Я повторяю его слова про себя: "Разве об этом мы все детство мечтали?", нет, совсем не об этом. Отправляясь сюда мы не думали о грязных окопах, не о смерти, нет, мы думали о скорой победе, которую нам так обещали: — Людвиг, я помню, прекрасно помню это, — аккуратно я кладу руку ему на плечо, — но мы уже здесь, теперь мы должны пройти через это. Он кивает, снова поворачиваясь на восток, где уже начинает вставать солнце. Я поворачиваюсь за ним. Мы снова молчим, наблюдая за медленно встающим солнцем озаряющим своими лучами орудия, колючую проволоку и нейтральную территорию. The end