Синергизм

      Ты понятия не имеешь, какого хрена делаешь со своей жизнью. В теории всё просто: просыпайся, иди на работу, избегай всех, возвращайся домой, ложись спать. И так ad nauseum, ну или до тех пор, пока не наберёшься смелости со всем этим покончить. Правда, ты же не гриффиндорец — духу не хватит. Твоя жизнь — просто эхо: не затухает, не меняется, лишь непрерывным мраком рябит на мирной глади страданий.              Выпей уже зелье, а. Выражаешься как паршивый поэт.              Мама печётся о тебе, хотя ты уже слишком взрослый для такой заботы. Знаешь, если бы ты съехал, вопрос решился бы, но она теперь — единственный человек, кто с тобой контактирует. Куда плачевнее было бы, если бы тебе это не так нравилось.              На работе перед тобой расступаются толпы, и это самое неприятное напоминание о том, как тебя все презирают. Ладно, неправда. Самое неприятное — то, как каждый мимо проходящий умудряется отводить взгляд. Ты привык смотреть на всех как на угрозу, но это уже не работает. Кажется, куда легче было, когда люди просто кричали на тебя и обзывали.              Обзывали змеем, и предателем, и хорьком, и Пожирателем, и монстром, злодеем, подлецом, стервецом… Хватит. Ты себе не помогаешь.              Причём ни капли. Несколько лет беспробудного пьянства подпортили тебе желудок, а руки теперь всё время трясутся. (Вообще-то, это из-за Круцио, которое тётка швырнула в тебя в тот ужасный, утерянный год, но приятно притворяться, что ты сам виноват в своих бедах.) (Не должно быть приятно.) (Но приятно.)              Как только ты смирился с тем, что алкоголь не помогает, стал голодать, а потом и вовсе лишать себя сна. Одна отличная попытка разрушить свою жизнь следовала за другой, а в итоге ты остался только с бешено бьющимся сердцем и мириадами болезненных побочек. Будь ты более сильным человеком, хоть раз довёл бы дело до конца, но, какие бы прозвища тебе ни давали, «сильный» — это не про тебя.              Ты дрейфуешь по волнам бессмысленности. Пять лет назад ты был кем-то важным, тем, кого стоило знать. Сейчас люди не потрудятся и дверь тебе придержать, лишь бы какой незнакомец не подумал, что они добры к грязному Пожирателю смерти.              Ёбаный Волан-де-Морт. Преданность страдающему манией величия безумцу должна была стать крестом твоего папаши, но именно ты вынужден постоянно терпеть оскорбления на суде общественного мнения. Не то чтобы ты считал, что заслуживаешь меньше ненависти, но было бы неплохо, было бы милосердно, чтобы тебя ненавидели исключительно за твои грехи, а не за грехи отца-идиота. И ты бы его ненавидел, если бы у тебя остались силы ненавидеть хоть кого-то, кроме себя.              На работе Робардс приковывает тебя к столу, хотя вряд ли кто-то захотел бы выходить с тобой на настоящие задания. Три года жизни (как бы ничтожна она ни была) ты посвятил курсам по подготовке мракоборцев (потому что так рекомендовала сделать мама, потому что это хорошая новость для газет, потому что так твоя семья будет хорошо выглядеть в глазах общественности), но единственное, чем можешь похвастаться, — это раздражающей зависимостью от плохого кофе и унизительной обязанностью несколько раз в неделю отчитываться перед Гарри, мать его, Поттером.              Он ещё как-то умудряется любезничать. Высокомерный ублюдок оказался куда более ценным профессионалом, чем ты думал, и от этого только хуже. Трудно, хоть и иронично, принять горькую правду, что единственный (не считая матери, чёрт возьми) человек, который ещё признаёт твоё существование, — это заклятый враг детства. Как странно ты себя же загнал в ловушку.              Ещё есть Грейнджер.              Она всегда была рядом, маячила на горизонте твоей министерской карьеры, затыкая собой каждую бочку. Еженедельно она заходит к Поттеру, часто с этим придурком Уизелом на хвосте, и они делают что-то ужасно обыденное, обедают например, смеются или отдыхают вместе.              Ненавидеть их проще, чем признаваться себе в жгучей зависти к, казалось бы, неразрывной связи. Только помни, что сейчас ты способен ненавидеть лишь себя, поэтому это зависть. Гнилая зависть, которая желчью подступает к горлу, когда они рядом. О, каким подарком было бы избавиться от её смеха — песни сирены. Но глупым мальчишкам, которые делают глупый выбор и вырастают чёрствыми глупцами, ничего не дарят. Строчи ещё больше паршивых поэтических строчек. Тебе бы правда не помешало зелье.              Без дождей слишком жарко, а когда лето подходит к концу, наступления холодов ждёшь с чуть ли не животной тревогой. Рождество проходит так уныло, что даже уморительно, а весной остаётся только смотреть, как в саду матери распускаются цветы, корни которых навечно пропитаны кровью. Тёмной-тёмной ночью, среди этих роз, тётя рассекала тела пополам, как старое мясо. Ты перестал вздрагивать всего-то после третьего раза.              Это неправда, этого не может быть, но ты готов поклясться, что лепестки стали алее, чем были на шестом курсе.              (Ты больше не гуляешь по саду.)              В конце концов, перемены наступают, потому что ничто во Вселенной не задерживается надолго. Робардс уходит на пенсию, его место занимает Чудо-мальчик, Уизли увольняется (серьёзно увольняется — ты на мгновение даже задумываешься, что, возможно, всё-таки заслуживаешь парочку подарков), и петля твоего вечно загруженного графика разрывается.              Вдруг в твою безвольную руку вкладывают значок, который ты никогда не видел (хотя формально он уже давно твой), и Поттер отрывает твою задницу от стула, отправляя на первое настоящее дело. Оно бессмысленное — всего лишь вызов старухи, которая клянётся, что в её чае призраки, но такова работа. Реальная, существенная, важная. Тебе так плохо, что по возвращении блюёшь в общественном туалете — в том самом, где замаскированный вход в Министерство.              Сначала отрицание. Впервые за много лет люди снова злятся на тебя. То, что было холодным безразличием, превратилось в огненное негодование, и это приносит тебе столько радости, что просто немыслимо. Ты упиваешься их насмешками и оскаленными зубами. О, тебя снова признают живым существом. Тебя видят.              Поттер продолжает поручать тебе идиотские дела, а ты продолжаешь их выполнять, потому что отвращение и недоверие коллег только подталкивают к тому, чтобы начать выделываться, как пятнадцатилетний подросток. Неважно, что ты начинаешь выходить за пределы Министерства и делать что-то для других, а не составлять отчёты, как какой-то пенсионер. Ты здесь не ради похвалы, славы или добродушного взгляда Поттера, каким он смотрит на тебя, когда ты сдаёшь работу. Ты это делаешь, потому что это отличный способ себя уничтожить.              Бесцельное ползание, мрачные миазмы, в которых ты просуществовал последние пять лет, были бесплодны. Теперь ты это понимаешь. Как ты мог убить то, что сидит внутри, без катализатора, без искры? И ты глупо-глупо думаешь, что работа — и есть реагент.              Формально — да. Только помни, что Вселенная переменчива, а новая реальность, которую ты только принял, снова перевернётся с ног на голову. У тебя появляется напарник. Напарник — как у обычных парней в обычном мире. Другое существо с мозгами, кровью, чувствами и чёртовыми взглядами. Существо, которому ты — потомок неправильных выборов, отпрыск самого древнего и убогого рода Малфоев, живое доказательство того, что жестокое поведение не окупается, — должен прикрывать спину. Ты — эгоистичный, так и не научившийся делиться игрушками идиот, который ненавидел жить по правилам, теперь должен следить за тем, чтобы какой-то придурок, жаждущий смерти, не умер на поле боя.               Во-первых, потому что это твоя работа, а во-вторых, потому что все будут подозревать, что это ты его убил, и тогда у тебя отберут твой новый метод самосожжения, никакое нытьё уже не поможет.              А. Разумеется, твоя напарница — Грейнджер.              Заносчивая, властная, несговорчивая, раздражающая Грейнджер. Золотая девочка, умнейшая ведьма своего возраста. Ты понятия не имеешь, что она делает в Управлении мракоборцев, но это незнание не спасает от её присутствия. Или напарничества.              — Я представляю Отдел по регулированию магических популяций и контроля над ними, — говорит она, будто ты, блядь, спрашивал.              — Мне всё равно, — бросаешь ты, и она фыркает, прямо как на уроках заклинания, когда никто не хотел слушать её разглагольствования о магической пыльце, дыхании дракона или чёрт знает о чём ещё.              — Тебе не должно быть всё равно. Я твоя напарница, и, что ещё важнее, моя работа теперь — твоя.              — Не думаю.              — А ты подумай.              Она, конечно, права, и её мягкосердечное рвение ко всем существам с глазами — да и без них — внезапно становится твоей ответственностью. Она борется за то, чтобы принять надлежащие меры предосторожности в отношении любого зверя, с которым сталкиваются мракоборцы, и ты теперь в ответе за её безопасность. Ты.              Символ абсолютно всех гадостей, которые с ней когда-либо случались. Человек, который возглавлял все кампании по её унижению, травле и нападкам. Сопляк, который смеялся над каждым её проколом (чаще всего с твоей же руки). Трус, который дрожал, и вздрагивал, и трясся, когда твоя тётка положила её, расстелила, на роскошный мраморный пол гостиной твоих предков. Ты, Драко Малфой — Мерзкий, Отвратительный, Грязный Таракан. Ты.              А Грейнджер как будто плевать. Пока все жалкие ублюдки, которых Поттер заставлял работать с тобой, плевались, огрызались, ныли и ругались, она просто относится к тебе как к любому другому человеку. Как будто не ты хранишь интимные воспоминания о том, как она писалась, сгорая в агонии. Как будто не ты с жестокой точностью помнишь, как её голос срывался под Непростительным заклятием.              (У неё тоже трясутся руки? Ты следишь, но она вечно ими двигает, постоянно что-то пишет или жестикулирует, а когда нет, то прячет их в карманы или крепко держит стопки бумаг.) (Тебе кажется, они у неё тоже трясутся.)              Не сказать, что она хорошо к тебе относится, потому что это абсолютно не так. Она такая же вежливая, как Поттер, но, поскольку ты ненавидел её по-особенному, ты не можешь так легко принять её радушие. Единственное, что остаётся, — конечно, подкалывать её.              — Желтополосый игольчатый заяц классифицируется как угроза всего лишь уровня ХХ, а я уже целую вечность прошу, чтобы они это поменяли. Он маленький, знаю, но всего один укол — и ты выведен из строя на несколько дней! Обычно случаются приступы смеха, но иногда появляется бесконечное желание танцевать. Это и случилось с Лорой из отдела. Она всё…              — Замолчи, Грейнджер.              — …танцевала и кричала, чтобы мы…              — Грейнджер.              — Я не буду замолкать только потому, что тебе так хочется, Малфой.              — А если я вежливо попрошу?              — А ты попросишь?              — Ни за что.              Её это расстраивает не так, как хотелось бы. Хотелось бы, чтобы она язвила и огрызалась, как раньше, когда ты называл её грязнокровкой. Только сейчас ты лишь затравленная версия того зверя, которым когда-то был, а единственное обидное, на что ты способен, — это крохи пассивной агрессии в самом едком её проявлении.              Ты не оставляешь попыток, но к оскорблениям у тебя уже душа не лежит. (У тебя ни к чему уже душа не лежит. Осталась только показуха — твоя напыщенность или отточенная развязность в шаге. Теперь, когда так успешно начата кампания по уничтожению твоего небезызвестного прошлого, ты — ничто. Ты мёртв.) (Так лучше.) (Нет, не лучше.)              Сколь бы много усилий ты ни прилагал, Грейнджер не ломается под непрестанными попытками её разозлить. Быть может, она подобна старому квоффлу, кожа которого столь истрепалась, что сносит удары лучше блестящего и новенького. (Прекрати так поэтично выражаться о Грейнджер, тебя это отвлекает от саморазрушения.)              Недели работы превращаются в месяцы, а вскоре уже полгода жизни (твоей короткой скучной жизни) как ты прикован к этой невыносимой женщине. И если над кем-то и издеваются, так над тобой. Она такая охренительно вежливая. И дружелюбная. Это и бесит: ты понимаешь, что она постепенно превращает тебя из злодея в друга с работы. Ты не хочешь дружить с Гермионой Грейнджер, но плевать ей, чего ты хочешь. Она всё равно поступит по-своему.              Она приносит тебе кофе, потому что после первой пары попыток понимает, что чай ты ненавидишь (чай — это дом, и Хогвартс, и детство, и фарфоровая чашка, разбивающаяся о мраморный пол, когда Волан-де-Морт понимает, что ты не смог убить Дамблдора). (Кофе — это Министерство, и Управление мракоборцев, и первое за три года место, где ты смеялся.) (Да, из-за неё, и нет, ты не будешь зацикливаться на этом.)              Потом она начинает с тобой обедать. С тобой — не надо опять перечислять все свои потешные титулы — Драко Малфоем, а не с буквально спасителем магического мира. Однажды она просто садится за твой стол с ужасно крохотной порцией и начинает есть. Она болтает о банальностях вроде работы и текущего дела, спрашивает, ждёшь ли ты открытия квиддичного сезона (а ты впервые за много лет ждёшь, и нет, неважно почему) и пойдёшь ли на какие-нибудь матчи. Она рассказывает о своих (безуспешных) попытках добиться для оборотней бесплатного обеспечения аконитом и о том, как её бесит, что Визенгамоту до этого нет дела. Тебе тоже нет никакого дела. Абсолютно. Тебе, блядь, нет дела.              (Есть, но только совсем чуть-чуть. Только потому, что она такая чертовски живая, когда разражается тирадой о том, что ей нравится.) (А что ещё нравится Гермионе Грейнджер?) (Ты не хочешь знать.) (Хочешь, но только совсем чуть-чуть.)              Её нескончаемые старания пробиться в твою искусно построенную тюрьму начинают приносить плоды. Когда ты говоришь с ней (что, кажется, случается теперь чертовски часто), то искренне не пытаешься вывести её из себя. По крайней мере, не ведёшь себя так, как хотел. Так, как должен был. Ты втягиваешь её во всевозможные споры о том, на что тебе было совершенно плевать ровно до того момента, как ты понял, что не плевать ей. (Ужас.)              Если ты не споришь с ней об этичности владения карликовыми пушистиками или об экономических последствиях того, что Гринготтс является единственной банковской организацией в магическом мире, то изо всех сил стараешься её рассмешить. (Её смех — песня сирены, честно!) И она смеётся так легко, всем телом: плечи поднимаются и опускаются, голова запрокидывается, дикая грива волос хаотично рассыпается, а руки (которые тоже трясутся) взлетают ко рту, как будто вообще способны сдержать всю мощь её необузданного веселья.              (Блядь.)              Ты вляпываешься (влюбляешься) — а это испытание огнём просто непроходимо. Пока. Пока что. Пока, возможно, всё не так уж и ужасно (всё ужасно) (нет, по правде, не ужасно), потому что однажды ты просыпаешься, читаешь за завтраком «Ежедневный пророк» и видишь её на первой полосе.              До этого момента вы избегали обсуждений личной жизни. В твоей было слишком много крови и яда, в её — боли и тягот (насколько это твоя вина, м-м? Может, это и есть саморазрушение). Проще было бросаться в разговоры ни о чём и обо всём.              И ты так и делаешь. Тонешь в разговорах ни о чём. Не только за обедом, в любую свободную минуту. Вообще-то, Грейнджер не постоянная твоя напарница, нет, так что ты не можешь всё время следить за её безопасностью. Управление мракоборцев лишь изредка сотрудничает с ОРМП, поэтому, когда вы вместе отправляетесь на дело, это происходит только потому, что устав Министерства гласит: каждый сотрудник, который не является мракоборцем, нуждается в сопровождении. (Почему святой Поттер поручил заклятому врагу работать со своей лучшей подругой, ты не знаешь, но всегда подозревал, что он глупее, чем кажется.) (Посмотри на себя, в очередной раз наживаешься на его идиотизме.) (Её присутствие нельзя называть наживой.) (О, можно.)              Ваши кабинеты находятся на одном этаже, так что глупые ноги несут тебя к её двери с пугающей частотой. Сначала ты делаешь вид, что заходишь по рабочим вопросам, потом рабочие вопросы заканчиваются и ты хватаешься за любой другой жалкий предлог, чтобы увидеться с ней. Поговорить.              И тот факт, что она не прогоняет тебя, так настораживает, что передёргивает. Обеды перетекают в полдники, полдники — в целые дни. Дни. Ты проводишь дни с Гермионой Грейнджер. Не все, конечно, потому что ты не настолько отчаянно нуждаешься в её компании (возможно, настолько), но достаточно, чтобы мама начала интересоваться твоей многообещающей социальной жизнью (уморительно), и приходится отнекиваться, иначе, если расскажешь ей, чем занимаешься, она всё испортит. Принесёт реальный мир в неприкосновенное святилище, которое ты построил вокруг вас двоих. Всё это рухнет, и, какие бы чары ты ни наложил на Гермиону Грейнджер, чтобы заставить её думать, что достоин хотя бы промелькнуть у неё перед глазами, они рассеятся, а ты останешься очень, очень одинок.              Итак. Вы не обсуждаете личную жизнь. У тебя её нет, а о её жизни ты знать не хочешь. Потому что узнать — значит признать, что Грейнджер существует за пределами священного места, которое она занимает в твоём сердце (выпей зелье, Драко, и закрой свой милый глупый ротик), и тогда хрупкое, драгоценное, зыбкое заклинание разрушится.              И всё-таки ты сидишь за столом, ешь тост, пьёшь чай (ей чай нравится больше, чем кофе, а тебе нравится покупать ей чай больше, чем… заткнись), смотришь на первую полосу «Ежедневного пророка» и понимаешь, что ты в полной заднице.              В заднице, потому что она сидит рядом с Рональдом, мать его, Уизли, и они смеются, и она запрокидывает голову, и её плечи трясутся, и ты… ты… ты идиот (это правда).              Ты избегаешь её несколько дней, но, как пример всего хорошего, чистого и достойного гораздо большего, чем ты когда-либо, когда-либо, когда-либо мог ей дать, она побеждает, выслеживает тебя, загоняет в угол и требует ответов на вопросы, которые ты не осмеливаешься себе задать (ты же не гриффиндорец, а змея, змея, змея, зме…)              — Почему ты меня избегаешь?              — Я не избегаю.              (Она тебе не верит.)              — Врёшь. — (Видишь?) — Ты всю неделю не обедал со мной, не отвечал на сов, я же спрашивала про планы на субботу…              (— Малфой… э-э-э… на выходных будет матч по квиддичу, и… ну… у меня есть билеты. Не хочешь сходить?.. Со мной?..              — Что?              — Нет, ты не обязан, конечно, но ты всё время говорил, что ждёшь финал, а все остальные будут… будут заняты, и я знаю, как тебе нравятся составы в этом сезоне, особенно «Гарпии», и у Джинни были лишние билеты, так что я решила… подумала, может…              — Ты запинаешься, Грейнджер.              — Ты пойдёшь?              — Конечно.)              — …и ведёшь себя странно!              — Я не веду себя странно.              Фыркнув, она топает ногой — о, ты влип по полной (везунчик).              — Ещё как ведёшь! — Ты не смотришь на неё, но всё равно видишь, как она смягчается, как сникает. — Что не так?              — Ничего. — (Всё.)              — Я что-то сделала не так?              (Глупый мальчишка. Зачем вообще вляпался в это дерьмо? По-другому не мог.)              — Не всё крутится вокруг тебя, знаешь ли.              — Я не… я этого не говорила! Я просто хочу знать, что случилось! Мы же друзья, и…              — О, так вот кто мы? — Ты впечатываешь её в стену, ясно осознавая, что дверь кабинета заперта. — Друзья? — ты усмехаешься так, словно тебе снова шестнадцать.              — Да! — она такая дерзкая, такая чертовски упрямая, не желает замечать очевидное. Думаешь, что можешь…              — Я не хочу с тобой дружить, Грейнджер. — Это не ложь (правда, это правда).              К твоему досадному удивлению, она не увядает от этих ядовитых слов.              — Ну, это беда, Малфой. Потому что знаешь что? — Настаёт её очередь надвигаться, и она так резко вторгается в твоё пространство, что ты ударяешься о край стола. — Мы уже друзья! Ты мой друг, и я переживаю за тебя…              — Оставь свою жалость при себе. Она мне не нужна.              — Это не жалость! Неужели у тебя никогда не было друзей, что ты не знаешь, что такое забота?              — Я ничего не знаю! У меня нет друзей. Нет людей, которые беспокоятся обо мне…              — У тебя есть я! — кричит она, и ты ненавидишь себя, ты ненавидишь себя, ты ненавидишь себя за то, что хочешь, чтобы это было правдой.              (В другом мире это могло бы быть правдой.)              — Нет. Ты с Уизли.              — С Роном? У нас с Роном ничего…              — У него с тобой всё…              — Мы не вместе!              Тот факт, что она посчитала нужным сказать это, уже говорит о многом, об очень многом. Ты не в себе. Она так близко, намного ближе, чем прежде. Ты чувствуешь слабый цитрусовый аромат мыла и страшный жар, исходящий от прижимающегося к тебе тела (осторожно, Икар).              Поцелуй её. (Поцелуй её.) (Сделай это, просто сделай, просто сделай, просто…) Ты отходишь от неё, чёртов трус.              — Я не хочу с тобой дружить, Грейнджер.              — Тогда чего ты хочешь?              Ты знаешь, что она не сдастся. Знаешь, потому что знаешь её, потому что минули целые месяцы замедленного, неизбежного падения в центр того места, которое ты построил для неё в своей жизни и в своём сердце, и, о Драко, ты идиот, ты, блядь…              — Тебя.              (Тебя.) (Тебя.) (Тебя.)              И она бросается через весь кабинет с грацией, сравнимой только с картошкой, и врезается в тебя. Телом прибивает к стене, обвивает руками шею, и ты не понимаешь, что такого сделал, чтобы заслужить это. Как ты здесь оказался? Когда ты проснёшься?              — Грейнджер…              Она целует тебя.              Ты стараешься не плакать. Знаешь, это жалко, но обнимаешь её так, словно она — единственное хорошее, что есть в твоей жизни. (Так и есть.) Трясущимися руками она перебирает твои волосы, а твои трясущиеся руки сжимают её спину, и, ощущая её вкус на языке, ты свою жизнь воспламеняешь.              Вы идёте на матч по квиддичу. На ещё кучу матчей. Ты водишь её обедать в до смешного дорогие рестораны, чтобы она поднимала шумиху из-за цен, а ты говорил, что уже всё оплачено. Ты споришь с ней по любому поводу, потому что тебе нравится, как сияет её лицо и как она машет руками, и обнимаешь её, стараясь не съесть (за исключением тех случаев, когда она сама не против). (Ты всегда был привередлив в еде, а каждая клеточка её тела — о, это деликатес.)              Она прокрадывается в те немногие уголки твоей жизни, частью которых ещё не была. Требует встречи с мамой, а ты не можешь ей отказать, потому что не можешь ей отказать с тех самых пор, как у вас обоих трясутся руки. Мама ведёт себя холодно и грубо, и ты абсолютно уверен, что Грейнджер бросит тебя, как только закончится этот ужасный ужин. Но знать её — значит бесконечно поражаться тому, как она умеет удивлять: она приводит тебя к себе домой и трахает в первый раз. (Это буквально твой первый раз, она даже здесь выигрывает.)              Ты любишь её. Ужасно, как любовь к ней поглотила всю твою жизнь. Жизнь, которую ты вновь внезапно обрёл именно благодаря ей. Ты обращаешься за помощью к людям, которые, как тебе кажется, того стоят, и, когда кто-то откликается, она тебя поддерживает. (Ты справляешься.) (Ты ноешь, как это трудно, но она поддерживает лишь усерднее.)              В какой-то момент понимаешь, что тебе удалось уничтожить того, кем ты был, когда всё только началось. Грейнджер научила тебя тому, что разрушение — не всегда есть сила зла, ведь лишь с помощью огня мы можем превратить тесто в хлеб, ингредиенты — в зелье, а ненависть — в любовь. (Я тебе серьёзно говорю, выпей уже усыпляющее зелье, твои поэтические речи — хрень полная.) (А она их всё равно любит.) Она тебя любит.              Ты понятия не имеешь, какого хрена делаешь со своей жизнью. Но работает же. Так что ты продолжаешь жить.