Синергизм

      У меня всё хорошо. Всё просто отлично. В поле зрения не мелькают тени, и каждую ночь я сплю беспрерывно по восемь часов. Утром встаю, завтракаю и иду на работу. Меня не мучают жуткие кошмары, и я не стискиваю палочку, как ребёнок стискивает плюшевого мишку, настолько крепко прижимая к груди, что на коже остаётся след. Следа уже ни от чего не остаётся.              Я настолько же бесследна, насколько бесследно должна была течь грязь по моим венам.              У меня всё хорошо.              Гарри мне не верит. Он совершенно не умеет утешать словами, а поступками ничего не исправишь — просто не существует таких действий, которые решат столь деликатную и трудную задачу. Мой самый близкий друг — человек, порождённый смертью, — борется за лучший мир, сражаясь с демонами, которых мне и не постичь, даже если сам дьявол сгинул уже пять лет как. Я люблю его так отчаянно, что с болью осознаю: ни одному из нас не хватит сил склеить осколки, въевшиеся после войны под кожу. И всё равно мы не оставляем попыток, потому что, что бы мы ни потеряли, ни утратили в детстве, упорства у нас не отнять.              Рон мне верит. Он совершенно не умеет утешать словами, но его сильные руки обнимают моё дрожащее тело, а мягкие губы касаются макушки, успокаивая, когда я тону в волнах пугающего хаоса. Он не знает, что я вся соткана из ложных заверений и пустых успокоений. Люби он меня не так глубоко, вероятно, заметил бы, но сейчас он осплеплён своими чувствами, поэтому не видит во мне руины, которые я удерживаю одними трясущимися исцарапанными пальцами. Мой дорогой чемпион — он превращает свои раны и душевную боль в неиссякаемый источник энергии, из которого черпает силу для всех сфер жизни. Что бы ни забрала у Рона война, способность выдерживать испытания у него не отнять. Я люблю его так сильно, что обжигаюсь, но это пламя рождено далеко не из искры желания. Когда я говорю ему об этом, он дожидается, пока я уйду, прежде чем разгромить мебель в гостиной.              Всё у меня хорошо.              У меня выбора нет. Все на меня смотрят, на меня полагаются, меня возводят на выдуманный пьедестал, и моё мягкое сердце больше не может себе позволить разочаровывать тех, кого любит. На всю жизнь запомню отрешённость в глазах мамы, когда действие чар памяти спало. Она не сказала ни слова. Папа же грустно улыбается всякий раз, когда я силюсь переварить встречу с ними. Всю ночь меня рвёт от бесполезных попыток избавиться от чувства вины, посеянного родительским разочарованием.              Нет, я не дам слабины. Гарри почти каждую ночь просыпается с криком, а Джинни не может пробыть в магазине Джорджа и пяти минут: паника захватывает её так крепко, что она впадает в истерику. Рон держится куда убедительнее остальных, но иногда, когда он думает, будто никто не видит, я замечаю, как он смотрит куда-то вдаль с такой несчастной отрешённостью на лице, что я начинаю бояться того, что скрывается в его большом добром сердце. Даже Луна утратила свой свет — и прежде не похожая ни на что причудливость стала кроткой безропотностью. Рольф водит её на пляж, к соли и солнцу, где она плачет. А с Лавандой я не разговаривала, потому что она мертва и её уже не вернуть.              Только у меня остались силы держать нас всех на плаву, так что я ныряю в это дело с головой, как поступаю всегда. Работа — в личных отношениях или профессиональных — это практически единственный способ поднять себя с кровати.              Правда, всё это неважно, потому что у меня всё хорошо. Не нужны мне твёрдые руки, чтобы писать отчёты, требующие справедливого отношения к оборотням. Не нужен мне спокойный желудок, чтобы контролировать оборот яиц гарпий в экономических условиях Косого переулка. Не нужно мне, чтобы всё было хорошо, чтобы всё было хорошо.              Впрочем, из всех нас, увядающих, самый увядающий — Драко Малфой. Я наблюдала за ним целую вечность: за его механизированными движениями, за сгорбленной за крошечным столом спиной — невозможно не заметить пустоту в глазах, в которых когда-то пылал злобный огонь. Будь всё иначе, я бы с ним заговорила. Вполне возможно, он всё ещё ненавидит меня, но какая теперь разница? Никто из нас больше не обладает такими привилегиями, как бездумная ненависть или любовь. Я спрашиваю Гарри о нём, а он просто пожимает плечами, говоря, что в последнее время не то чтобы много кто переживает о Малфое. Интересно, его это огорчает? Того сказочно самоуверенного мальчишку из времён моей юности, который требовал к себе всё внимание мира и не трудился ни дня. Интересно, что это говорит обо мне?              Интересно, что из того, о чём я думаю и что делаю, вообще может рассказать обо мне.              Месяцами и годами люди мучили меня вопросами, замечаниями и своими домыслами о том, что я пережила на войне. Отсутствие у Скиттер такта уже должно было перестать удивлять, после того как я засунула её в банку на полсеместра, но нет. Я была бы не прочь повторить, но тогда ей выпал бы шанс с первых рядов наблюдать за моими ночными срывами. Какая получилась бы история.              Какая получилась история.              Когда Робардс уходит на пенсию, повышение Гарри не становится шоком ни для кого, кто хоть раз видел его в деле. Он обратил всё своё предельное внимание, которое когда-то было сосредоточено на Волан-де-Морте, на работу. Статус спасителя магического мира меркнет по сравнению с той страстью, с которой он занимает должность мракоборца. Гарри всегда лучше всех справлялся с заданиями — нет ничего более правильного, чем днями искоренять остатки влияния Волан-де-Морта в нашем тесном обществе. Я так горжусь им, порой до безумия. Он далеко продвинулся, все мы. Когда вижу, как глубоко мои близкие пробиваются в почву жизни, как будущее расцветает, несмотря на все сломы на корнях, тогда даже я могу притвориться, что расту и прорастаю.              Потому что так и есть. Потому что у меня всё хорошо.              Гарри переворачивает весь отдел вверх дном, потому что он Мальчик-который-выжил и всё, чего он хочет, он воплощает в жизнь. Остальные либо подчиняются, либо просто сдаются. Нет, он не жесток и не требователен, просто ради нас он принёс в жертву слишком многое, так что это наша плата — долг, который никто не сможет исполнить. Он лучший из нас, даже когда ломается под тяжестью всего, что мы видели.              Так что Гарри расформировывает, перекраивает и заново организовывает Управление мракоборцев, делая отдел таким, каким, по его мнению, он может и должен быть. Несогласные увольняются, а те, кто держится в стороне, как Малфой, причисляются к его сторонникам. К моему удивлению, поскольку Гарри предсказуем лишь до тех пор, пока не выкинет что-то непредсказуемое, Малфоя высвобождают из похожего на тюрьму кабинетика и выталкивают — без энтузиазма, но не без должных к этому способностей — в полной мере исполнять свои обязанности. Рон, хоть и сменил отдел на работу с менее жёсткими требованиями, всё равно жалуется на странное решение Гарри. Я же ничего не говорю, потому что хочу посмотреть, как Малфой поведёт себя, как справится с тем, что его с корнем вырвали из однообразного сценария, годами повторяющегося изо дня в день. Я хочу посмотреть, содрогнётся ли он, сломается ли, будет ли таким же ущербным, как и все мы, прячась под маской с пустыми глазами.              Да.              В Управление мракоборцев меня пригласили как посредника, и в напарники мне достался Симус. Я отказалась и потребовала Малфоя. У Гарри был такой взгляд, словно у меня выросла вторая голова, а когда он надавил с вопросом, зачем мне это, я не смогла найти причину. Я просто так хочу. Гарри заботится о том, чтобы моё желание было исполнено, потому что мы умрём, но сделаем всё возможное друг для друга. Я чуть не умерла. А он уже умирал.              Так что Малфой вмиг становится моей проблемой, а я принимаю вызов с энтузиазмом, которого мне так не хватало в последнее время. Как это освежающе — хотеть чего-то.              — Как только доберёмся, я хочу сразу посмотреть на гнёзда. Знаю, по протоколу мракоборец на месте происшествия должен провести опрос, но я уже дважды читала материалы дела. Вся эта волокита бесполезна, если не оценить ущерб своими глазами. Согласен?              — Что? — У него по-прежнему остекленевший и скучающий взгляд, но всё же не такой опустошённый, каким был ещё не так давно.              — Хочу сразу к гнёздам. Ты не против?              — Грейнджер, мне вообще плевать, чего ты там хочешь. Я тут только потому, что меня назначили твоей нянькой!              — Ну, мне не нужна нянька, мне нужен напарник.              — Да мне, блядь, без разницы, что тебе нужно.              — Пытаешься всё усложнить, Малфой? Что сделано, то сделано. Мы работаем вместе, нравится тебе это или нет. С таким же успехом мог бы…              — Не говори мне, что делать. Не смей указывать мне, что делать.              — Мне бы и не пришлось, если бы ты просто работал со мной! — В моём голосе столько раздражения, будто мне снова четырнадцать и я кричу на Рона за то, что он проспал зельеварение.              — Да я лучше пройдусь по Большому залу без штанов, чем по своей воле сделаю с тобой хоть что-то, Грейнджер.              — Тогда убедись, что трусишки чистые, Малфой, потому что первокурсники не простят тебе грязное бельё.              Он спотыкается. Как это подло, но приятно выводить его из равновесия.              Дела идут медленно: он отвергает все мои попытки подружиться. Я пытаюсь приносить ему чай, но он его выливает, даже не попробовав. После пары дней наблюдений за ним я пытаю удачу снова, на этот раз с кофе, и кофе ему нравится. Он скуп и груб, а я очарована его умением так искусно лгать. Все жалуются на его высокомерие, эгоцентричное поведение, а меня поражает, как же они все слепы. Неужели не видят, с какой силой Драко Малфой ненавидит себя? Неужели не видят, как трясутся его руки, когда приходится доставать их из спасительных карманов? Неужели они так равнодушны, так безразличны, что не замечают, как мрачнеет его лицо, когда он остаётся один? Как же он пуст, мой бывший враг. Это совершенно не моё дело, но у меня никогда не получалось не совать нос куда не просят. И, честно, от него очень приятно пахнет.              Я неумолима, как собака, вцепившаяся в кость. Почему мне так жизненно важно узнать его ближе — разобрать по частям в попытке понять, откуда взялась малфоевская жестокость и куда она пропала, увидеть, как крутятся механизмы холодного сердца, несмотря на его очевидные попытки остановить их, — не могу сказать. Может, просто приятно осознавать, что никто не вернулся с войны невредимым и что нас связывает нечто большее, чем просто пристрастие к зельям и подростковые обзывательства. Он интригует, а прошло слишком много времени с тех пор, как меня искренне увлекало что-то. Тот факт, что меня заинтригует Драко Малфой, неожиданный, конечно, но он такой же человек, как и я, и так отчаянно хочется увидеть, что скрывается за этими его серыми-серыми глазами.              Будь мы другими людьми, я могла бы признаться, что на него весьма приятно смотреть, особенно когда он не хмурится и не усмехается. Но мы — это мы, даже если из-за душевных травм теперь вроде как играем за одну команду. Готова поспорить, Рон провёл бы отличную аналогию с квиддичем, но я не Рон — я едва могу быть собой.              — Перестань.              — Почему?              — Потому что я так сказал.              — Ну и кто тут теперь командует?              — У тебя нет монополии на сучье поведение, Грейнджер.              — Значит, ты признаёшь, что твоё поведение сучье. — Его смех скрашивает мне остаток недели.              Все те несколько месяцев, что мы с Малфоем напарники, Гарри отводит меня в сторонку и колет до тех пор, пока я не сломаюсь. Он слишком хорошо меня знает, даже лучше, чем я могла подумать, потому что он видит то, в чём я себе не хочу признаваться. Он предупреждает, что нужно быть осторожной, что я общаюсь со зверем, угодившим в капкан лапой, с существом, отчаянно пытающимся вырваться. Но он ошибается, потому что я знаю, что единственное, чего жаждет Малфой, — это объятий. Я видела, как он неосознанно тянется к толпе, как его дрожащие пальцы самовольно ищут руки любого проходящего мимо. Конечно, на самом деле он бы никогда этого не сделал, но его тело выдаёт его боль, и меня это до невозможности трогает. Неужели никто не замечает? Неужели никому нет дела? Я бы протянула руку в ответ, сплела наши ладони, но боюсь быть отвергнутой, даже несмотря на то что наше с ним прошлое уже разрушено.              Друзья постоянно ругают меня за странное пристрастие и ещё более странную дружбу со злобным дьяволёнком из прошлого. Они не способны увидеть нечто большее, чем жуткого монстра, которым он был в Хогвартсе; не способны представить его в ином свете, кроме как противно-зелёном, слишком хорошо нам знакомом. Гарри пытается, он ведь изо всех сил боролся за новый мир без предрассудков. Рон в ярости и поверить не может, но его любовь к нам, ко мне, каждый раз побеждает. Джинни просто хочет, чтобы я улыбалась, как на пятом курсе, и исполняет желания моего сердца, потому что они не такие переменчивые, как её собственные. Конечно, она любит Гарри, но Джинни Уизли — женщина, которую невозможно пленить, а он никогда не стал бы связывать ту, что так и рвётся на свободу. Для них обоих не существует никого другого, но месяцами она исчезает в темноте, а Гарри продолжает жить, потому что находит в себе силы даже в самые беспросветные времена. Их свадьба станет своего рода волшебной сказкой, которую люди ждали не один век.              Я не рассказываю им, что больше не вижу кошмаров. Я не рассказываю им, что теперь держу волшебную палочку у кровати, а когда просыпаюсь, на раскрасневшихся щеках чувствую невысохшие слёзы. Я не рассказываю им, потому что они этого не знают, а у меня всё хорошо, у меня всегда всё было хорошо.              И опять Гарри мне не верит, но ему опять не хватает сил починить за меня то, что он сам не смог залатать внутри своего «я».              Общие травмы могли бы быть даже увлекательны, не будь они так глубоки.              Даже когда мне не нужно этого делать, даже когда действительно не стоит этого делать, я ищу встречи с Малфоем. Я заставляю его обедать со мной, заставляю его разговаривать со мной, заставляю слушать, и спорить, и смеяться, и просто, чёрт бы его побрал, реагировать как-то, не считая скрытый сарказм и сдержанное отвращение. Я поверить не могу, что никто не может проявить к нему хоть каплю человеческой доброты. Где его друзья, родители? Где его… и тут я вспоминаю безумные крики Винсента Крэбба, горящего заживо только из-за того, что выбрал не ту сторону на войне, которая началась, когда никто из нас ещё даже не родился. Я помню, что его прах навечно заперт в Выручай-комнате и что на кладбище детской школы нет его надгробия. Он не похоронен рядом с Римусом Люпином и Колином Криви, но существуют те, кто переносит его отсутствие так же тяжело.              Боится ли Малфой пламени так же сильно, как я страшусь наступления рассвета?              Все мы теряем близких, как бы там ни было, и всё же находятся те, кто нас поддерживает. Каждую неделю я отправляю Невиллу письма, и мы болтаем о травах и Хогвартсе. Лишь изредка на бумаге виднеются высохшие капли от слёз. Я правда переживаю, что никому нет дела до Драко Малфоя, и поэтому, как все потерянные и одинокие, беру на себя ответственность за него.              Конечно, он не зверёк и не домовой эльф, так что я его не принижаю и не жалею. В любом случае я не могу притворяться, что он мне безразличен — по крайней мере, в том смысле, в котором мне небезразличны мои друзья, — и я делаю всё, что в моих силах, чтобы он это понял. После работы я уговариваю его пойти со мной к точке трансгрессии. Оттуда тащу на ланч вне стен Министерства. Он пробует магловскую еду и так стонет, что я не могу сдержать безумную улыбку. Он любит пиццу и ненавидит чизбургеры, и, о, как же я вляпалась.              Я загоняю его в угол кабинета, под страхом смерти вынуждаю поклясться, что он будет сопровождать меня в магловские художественные музеи и ботанические сады и на всевозможные дурацкие прогулки, которым я придаю чересчур большое значение. Моё сердце слишком глупое, слишком чуткое к жестокостям этого мира, и оно вечно привязывается к тем, кто вовсе не желает, чтобы их любили.              О, как же ему нужно, чтобы его любили.              В шестую годовщину Битвы за Хогвартс он угрюм и замкнут куда сильнее, чем за последние месяцы. Мы, как всегда, обедаем вместе, но я уважаю его потребность пострадать молча, равно как он уважает мою. Мы это не обсуждаем — мы это никогда не обсуждали, — но чувствуем тень потери, которая тянется за нами до конца дня.              Однажды он пытается извиниться, но я его прерываю.              — Грейнджер, — говорит он одним воскресеньем, когда мы пьём чай. Раньше он терпеть не мог чай, а теперь покупает его всякий раз, когда мы вместе, и я удивляюсь, удивляюсь, удивляюсь. — Прости меня. Прости за…              — Нет.              — Что?              — Нет. — Я знаю, он потребует уточнений, поэтому тяну время, пытаясь придумать разумное оправдание, которое не выдало бы моё отношение к нему.              — Ты серьёзно?              — Малфой, извинения нужны только тем, кто их приносит. Слова ничего не значат. В них ровно столько силы, сколько мы сами вкладываем. Своими поступками ты уже извинился больше раз, чем я могу сосчитать. Мне не нужно, чтобы ты терзал себя сожалениями, и я больше не хочу ничего слышать о твоей вине. Вину пусть испытывают дети, вину пусть испытывают перед мёртвыми. Давай просто забудем?              Я впервые вижу его лицо таким. Я выдерживаю его взгляд, потому что я Гермиона Грейнджер и ничто не может заставить меня сдаться, независимо от того, какая опасность ждёт моё очень нежное, очень хрупкое сердце. Его глаза, такого прекрасного серого оттенка, с которым я сроднилась, — это маска, и я на секунду задумываюсь, не обидела ли его.              — Ладно.              — Ладно?              — Ладно.              Меня переполняют чувства, которые я была уверена, что больше никогда не испытаю. Говорят, чтобы сотворить Непростительное, ты должен питать ненависть всей своей чёрной душой. Полагаю, это работает и в обратную сторону. Бросаться в неизведанные воды, привязывать лодку, переправляющую мои надежды и желания, к человеку, совершенно не желающему любви, — это опасно, очень опасно. Чтобы развеять тени, что так тщательно сотканы вокруг него, нужна душа, преисполненная искренним стремлением. Я не считаю себя лучше, или достойнее, или важнее его. Я просто такая, какая есть, и делаю всё, что в моих силах, лишь бы показать ему, что он ценен просто потому, что живёт. Доказать, что ему не нужно заслуживать любовь.              Он мне не верит, разумеется, я вижу это по тому, как опускаются его плечи, как сжимаются челюсти всякий раз, когда он вспоминает горькое прошлое. Он глумится над всеми и провоцирует тех, кому хватает глупости вступать с ним в споры, и на него кричат, а он ходит самодовольный, как искупавшийся в сметане кот. Со мной он от подобных детских забав давно отказался, и это его сознательный выбор, от которого я прихожу в восторг.              О, моё глупое сердце, что же ты наделало.              Приближается финал квиддичного сезона, и я убеждаю Джинни дать мне билеты. Все наши, конечно, идут, но я забронировала два места в ложе, которое намного выше толпы, до смешного дорогое и роскошное, как правило, только для самых чистых кровей, потому что я хочу, чтобы он не чувствовал на себе чужих взглядов, а просто радовался своему увлечению. Джинни помогает, и хотя она не спрашивает, она знает, зачем мне это. Они все знают, потому что я из тех дураков, кто забывает построить стены там, где уже поставили окна, и все они давно смирились, что если я что-то начинаю, то намерена довести дело до конца.              Это он мог бы довести меня одним словом, и я бы сдалась, но этого ещё не произошло. Из всего, что он говорит, а говорит он сейчас много, мне нужно услышать лишь одно. Но он трус, хоть и не в плохом смысле этого слова. Просто у него настолько развит инстинкт самосохранения, что ему бы никогда не пришла в голову мысль о прыжке вместо падения. Я должна быть той, кто прыгнет, и остаётся только надеяться, что он будет стоять по ту сторону, широко раскинув руки.              А потом… Боги, потом…              Что-то вдруг пошло не так, и меня бросили, прямо как какую-то незнакомку. Он запирает свой кабинет и ходит к камину разными путями — я не вижу его целых пять дней, это самый долгий перерыв за последние четыре месяца. Я слишком очевидно показала свои желания? Отпугнула его, даже не подозревая? Я не прошу ничего сверх того, что он сам готов мне дать, но, видимо, я всё же украла то, что никогда мне не принадлежало.              Всё хорошо. Всё должно быть хорошо.              Не хорошо.              Я подкарауливаю его, потому что иначе никак, и он ведёт себя так, будто мы снова подростки в старинном шотландском замке.              — Почему ты меня избегаешь? — Я стараюсь не походить на чопорную девчонку с торчащими зубами и непослушными волосами. Честно говоря, волосы меня до сих пор не слушаются, но это так же неизбежно, как и моё противостояние с Малфоем.              — Я не избегаю. — Он врёт. Почему он врёт?              — Врёшь. Ты всю неделю не обедал со мной, не отвечал на сов, я же спрашивала про планы на субботу, и ведёшь себя странно! — Я вспоминаю, как сильно нервничала в тот день, когда приглашала его на квиддич. Вот уже несколько месяцев мы проводим вместе как минимум один выходной, и почему-то мне казалось, что это начало чего-то нового. Судя по его поведению сейчас, возможно, это конец.              — Я не веду себя странно. — Он даже не пытается говорить убедительнее и теперь не смотрит мне в глаза, а я чувствую себя школьницей, влюблённой в мальчика, который не перестаёт дёргать её за косички.              Я будто снова становлюсь ребёнком.              — Ещё как ведёшь! — Он не замечает моего недоумения, и огонь внутри меня угасает. Я сделала что-то не так, совершила какой-то непростительный грех в рамках той картины, которую мы написали. Я думала, возможно, то, как он на меня смотрит… Нет. Я ошиблась. — Что не так? — Я стараюсь, чтобы голос не звучал настолько же подавлено, насколько я себя чувствую.              Глупое сердце, что ты натворило?              — Ничего.              — Я что-то сделала не так? — Какой жалкий вопрос, станет только хуже.              — Не всё крутится вокруг тебя, знаешь ли, — он ухмыляется, прямо как в детстве, и теперь я уверена, что разбила то хрупкое, драгоценное, что мы создали.              Но моё упорство неубиваемо:              — Я не… я этого не говорила! Я просто хочу знать, что случилось! Мы же друзья, и…              Не надо было этого говорить. Из застывшей фигуры он превращается в неумолимую силу и впечатывает меня в стену, пленив руками. Он всегда был намного крупнее меня, и мои похороненные фантазии о том, как он меня обнимает, жалят, точно порез бумагой.              — О, так вот кто мы? Друзья? — Он так знакомо ухмыляется, что приходится сдерживать желание закричать. Я проигрываю и даю волю своим безумным страхам.              — Да!              — Я не хочу с тобой дружить, Грейнджер. — Ох. Вот моё терпение и лопается. Как он смеет? Как он смеет так со мной обращаться? Я вела себя с ним просто замечательно. Я так много времени и энергии потратила, лишь бы увидеть, как он улыбается, увидеть, как с его плеч спадает груз неумышленных грехов. Да как он смеет?!              Мой черёд теснить его — я крадусь через весь крошечный кабинет, следя, как его стройное тело врезается в край стола.              — Ну, это беда, Малфой. Потому что знаешь что? Мы уже друзья! Ты мой друг, и я переживаю за тебя…              — Оставь свою жалость при себе. Она мне не нужна.              Мне словно пощёчину дают.              — Это не жалость! Неужели у тебя никогда не было друзей, что ты не знаешь, что такое забота? — Часть моего гнева выливается в душевную боль. Неужели никто не заметил этого — эту сломанную марионетку, только маскирующуюся под человека?              — Я ничего не знаю! У меня нет друзей. Нет людей, которые беспокоятся обо мне…              Что? Что?              — У тебя есть я! — Разве я не ясно дала это понять? Разве не очевидно? Даже если отбросить мои чувства, я ведь была с ним рядом точно так же, как Гарри, Рон и Джинни — рядом со мной. Он до сих пор уверен, что одинок? После всего? После всех тех дней, что мы провели на солнце, и после вечеров в уютных уголках скромных ресторанов, где мы заново знакомились друг с другом?              — Нет. Ты с Уизли. — И всё замирает, как в паршивом боевике. Надежда, на которую я привыкла полагаться, ощущается как жестокость, когда она пробирает до костей. Моя любовь к нему — змея или я змея сама по себе?              — С Роном? У нас с Роном ничего…              — У него с тобой всё…              — Мы не вместе! — Это единственное, что можно сказать. Это единственное, что вообще можно ответить в таком случае. Зачем ещё ему спрашивать?              Он смотрит на меня так, словно я последний маяк в бушующем море, словно я привела его усталый корабль домой. Я дрожу, мы дрожим. Наши руки трясутся, и как я надеюсь, что наши ночные кошмары больше не соприкоснутся. Лучше пусть столкнутся.              Он отходит, а я стараюсь не сдаваться.              Глупое сердце, глупое сердце, глупое сердце.              — Я не хочу с тобой дружить, Грейнджер. — Он так настойчиво повторяет это, что порочные, полные надежды нити моего сердца натягиваются.              — Тогда чего ты хочешь? — Достаточно. Я отдала всё, что могла. Я сделала прыжок. Ему просто нужно подхватить меня, когда я буду падать.              — Тебя.              То, что я так жаждала услышать в каждом рассказанном секрете, в каждом затаённом вздохе, он наконец-то, наконец-то произносит.              Я целую его до того, как он успевает меня остановить, что несправедливо, но я не знаю, позволит ли он мне ещё хоть раз так сделать. Он такой тёплый и крепкий, этот мой некогда монстр. Теперь он мой якорь, знает он об этом или нет. О, как я привязала своё сердце к его сердцу. О, как я молюсь, чтобы он крепко хранил то нежное чувство, которым я заползла ему под кожу.              Он не против сходить со мной на матч по квиддичу. Он не против сходить на ещё кучу матчей. Он не против ходить всюду, куда только пожелает моё глупое сердце, а я с радостью, вслепую, следую за ним во тьме, куда бы ни пошёл он. Я пробираюсь в его жизнь, и он относится ко мне как к драгоценности, хотя именно он тот, кто этого достоин, он — само божество.              Сломленное, безобразное создание, которое я лечила скупой ложью и ещё более скупым смехом, стало цельным, хоть и с трещинами, но способным жить. Он вернул мне то единственное, что я действительно однажды потеряла: он вернул меня самой себе. То, что когда-то было существованием, положенным на благо других, внезапно превратилось в жизнь, которую я ощущаю как свою.              Я люблю его пылко. Я люблю его эгоистично. Я люблю его совершенно безгранично. Когда мы занимаемся любовью, он с дрожью проводит руками по моему телу, а я веду его за собой так, словно это самый священный момент в моей жизни. Это правда так, я знаю, это так. Он дарит мне то, что хранил у себя столь долго, а я просто надеюсь, что по мягким соприкосновениям кожи к коже он поймёт, что это значит для меня. Что он значит для меня.              То, что принадлежит ему, я делаю своим. Его мать — грубая, мерзкая женщина. Я отвечаю грубостью на грубость. Вежливость никак её не переубедит, так что я могу смело плеваться в неё ядом. Она бы никогда этого не признала, но, думаю, она меня за это уважает. Я ведусь на её танец, но мои шаги принадлежат только мне — и её мелодия не сменит наши движения.              Когда он впервые говорит мне, что любит, я не знаю, кто из нас плачет сильнее.              Он выражается как гениальный поэт, его речи подобно цветам — то расцветают, то увядают, как у влюблённого пуффендуйца. Меня переполняет нежность, я дорожу каждой его строчкой, пронизанной путанными метафорами. Он перестаёт принимать усыпляющее зелье, и исчезают тени, которые прокрадывались в наши жизни.              У меня всё хорошо. У нас всё хорошо.              У этого мужчины и моего глупого сердца.