Возвращенный из Дуата

Кебех тяжело дышал, крепко сжимая в руках копье. Смотрел на отца. Тот спокоен, решителен. Ни капли не уставший от их долгих тренировок.  Кебех рывком кинулся на него, крепко прижимая к его груди деревянное копье. Победил.  – Ты молодец, сын.– Гор сел на ступенях храма, подзывая его сесть рядом.  Закат приятно грел после изнуряюще жаркого Египетского дня. Этот храм был разрушен два раза. Гор приложил не мало усилий что бы его восстановить, но результат ему нравился. Теперь тут снова цвел прекрасный сад, как когда то. В саду росли лилии. Много лилий. Прекрасные. И каждая посвящена ему.  Его человеку.  – Что это?– Кебех ткнул острием деревянного копья в подвеску с орлом, что висела на шее Гора.  Она всегда была с ним. Уже сколько лет, он снимал её лишь когда шел в душ, просто что бы не испортить. Мог бы– не снимал вообще.  – Доказательство того, что сокровища не всегда из золота и драгоценных камней.– Гор посмотрел на сына. Не хотел что бы он переживал тоже самое. Не хотел что бы он причинил сам себе боль, как это делал он сам. Он должен был уберечь его от всего этого.  – Что же в нем такого особенного?— Кебех рассматривал вещицу с интересом. Что же такого в обычной деревяшке в виде сокола?  Гор задумался, глядя на подвеску. Сколько лет прошло с того дня, как она оказалась у него? Сколько раз он держал её в руках, вспоминая прошлое, которое, возможно, следовало бы забыть? — Эта вещь изменила мою жизнь, — сказал он наконец, протягивая подвеску Кебеху, позволяя тому взять её в руки. — И напомнила мне, что самое ценное — не богатство, а люди, которых мы теряем… и находим. Кебех ощутил гладкую поверхность подвески. Она была тёплой, будто хранила остатки солнечного света. — Кто тебе её дал? Гор чуть улыбнулся, но в глазах вспыхнула тень боли. – Это неважно. Кебех нахмурился, но не стал настаивать. Он чувствовал, что за этими словами скрывается что-то большее, но отец явно не хотел говорить об этом. — Ты часто говоришь, что самое ценное — это люди, — задумчиво произнёс Кебех, вертя подвеску в пальцах. — Но ведь ты не позволяешь никому быть рядом с тобой. Гор молчал, глядя на заходящее солнце. — Уважение и близость — разные вещи, Кебех, — наконец сказал он. — Ты должен научиться понимать эту разницу. — То есть мне нельзя никого подпускать? Гор покачал головой. — Ты должен уважать людей, быть справедливым, но не позволять им подходить слишком близко. Когда ты открываешь своё сердце, ты становишься уязвимым. Но нет ни одного смертного, что сможет быть с тобой столько, сколько тебе это будет нужно. Не позволяй им стать своей слабостью.  Кебех задумался, сжимая подвеску в кулаке. — Значит, ты когда-то совершил ошибку? Гор посмотрел на сына и улыбнулся — едва заметно, грустно. — Я совершил много ошибок и хочу, чтобы ты не повторял их. Кебех кивнул, возвращая отцу подвеску. Он ещё не до конца понял смысл этих слов, но чувствовал: однажды это знание ему пригодится. Но задачка не складывалась в голове. Отец сказал не подпускать смертных к себе слишком близко. Быть мудрым, но не дружелюбным. И Кебех рос с этой установкой всю жизнь.  Люди– это народ. Не отдельные личности. Не те, кого можно полюбить. Но сейчас его отец, который так старательно вырезал эти фразы у Кебеха в голове, заботился о человеке. Носил ему воду, заставлял слуг следовать его малейшим прихотям, проводил с ним все свое свободное время, разрешал спать у себя в кровати.  Кебех узнал об этом случайно. Конечно он не расспрашивал всех слуг отца, чтобы узнать почему он постоянно пропадает и даже отменил их последнюю тренировку. Не следил за ним, не ходил по пятам Бека.  Кебех уже ненавидел этого человека.  Он появился из ниоткуда, разрушил все предрассудки его отца и медленно забирал и его самого.  Кебех сжал кулаки. Отец учил его, что нельзя привязываться. Что никто не может быть рядом вечно. Но этот человек, этот незнакомец — он будто бы разрушал все убеждения, которые Гор пытался привить сыну. Кто он? Почему отец заботится о нём больше, чем о ком-либо другом? Кебех не мог понять. Не хотел понимать. Он знал отца — сурового, строгого, справедливого, но никогда не поддающегося слабости. А сейчас он видел его другим. Почти… мягким. Таким каким он всегда был лишь для него. И то— в редких случаях. У Кебеха сводило челюсть. Смертный не заслужил это место. Не заслужил быть тайной царя.  Особенно этот смертный. Чумазый, весь какой то потрепаный, с длинными кудрями. Кебех запомнил его с их встречи. Весь израненный и измученный. И этот человек был отчего то близок Гору? Почему?  Почему отец разрушал все стены которые сам и возвел? Отец всегда был для него примером. Он учил его силе, мудрости, стойкости. Он говорил, что чувства — это слабость, что привязанность делает тебя уязвимым. Но теперь он сам противоречил своим словам. Кебех знал что делал когда пролизнул на балкон отца ночью. Прекрасно все понимал. Хотел лишь своими глазами убедится, что отец ему врал. Что он был обычным лжецом.  Кебех замер у стены балкона. Из комнаты доносился тихий голос — не его отца. Чужой голос, хрипловатый, но удивительно мягкий. Голос который он уже слышал, тогда в коридоре.  Кебех сжал челюсть.  Он говорил что-то, и Гор отвечал ему не так, как кому-либо другому. Не сдержанно, не с налётом холодного высокомерия, а тепло, с заботой. — Тебе лучше? — голос его отца был таким, каким Кебех никогда не слышал его прежде. — Если ты продолжишь так обо мне заботиться, я скоро забуду, каково это — страдать, — раздался слабый смешок. —  На это я и надеюсь. Отдыхай. Кебех сжал кулаки. Гнев пульсировал в груди. Отец лгал. Лгал ему все эти годы. Говорил одно, а делал другое. Кто этот человек, ради которого он был готов нарушить собственные принципы? Он уже собирался уйти, когда его взгляд скользнул внутрь комнаты. В слабом свете масляных ламп он увидел юношу — худого, с смуглой кожей, покрытой следами недавних ран. Он сидел на постели, укрытый тонкой простыней, а на руке красовался золотой браслет. Браслет из пера его отца и странных камней. До безумия красивых, как будто издающих свечение.  Кебех почувствовал, как внутри всё сжалось. Этот человек был кем-то важным. Важнее, чем сам Кебех. Он развернулся и исчез в темноте.  Последние дни мысли о человеке съедали извнутри. И после очередной, уже долгожданной, тренировки Кебех не спешил привычно садиться на ступени перед храмом.  Стоял перед отцом нахмуренный. Кебех стиснул зубы, чувствуя, как внутри закипает злость. Отец всегда был для него непреклонной скалой, бесстрастным, справедливым, великим. И вот теперь эта скала начала рушиться из-за какого-то смертного. Он знал, что не должен ревновать. Знал, что должен слушать отца, принимать его наставления, следовать за ним. Но как ему повиноваться, если Гор сам нарушает собственные же законы? Кебех не мог это понять. — Ты говорил, что нельзя подпускать смертных, — его голос прозвучал ровно, но в нём чувствовалась скрытая горечь. Гор перевёл на него взгляд. — Я говорил, что нельзя позволять им становиться слабостью, — спокойно ответил он. — А чем он тогда для тебя стал? Тишина повисла между ними. Гор знал, что Кебех уже давно все пронюхал и скрывать перед ним было нечего. Закатное солнце окрашивало храм в багряные и золотые тона, лилии в саду чуть покачивались на лёгком ветру. — Это не твоё дело, — наконец сказал Гор. И Кебех понял. Отец знал, что он прав. Знал, что сам поступает вопреки своим же словам. Но ничего менять не собирался. Кебех сжал кулаки. – Это мое дело, как и дело всего Египта. Народ должен знать с кем делит ложе их царь.  – Это не твое дело, Кебех!  — Тогда зачем ты учил меня тому, во что сам не веришь? Гор долго молчал. — Потому что ты — не я, — наконец произнёс он. — И ты не должен повторять моих ошибок. Кебех резко встал. — Ты хочешь, чтобы я стал сильнее, чем ты? — Я хочу, чтобы ты не оказался таким же глупым, — тихо сказал Гор. Но Кебех уже не слушал. Где-то в глубине дворца, где вырос и Кебех и сам Гор, где место было только Богам, в одной из комнат, сейчас спал тот, кого отец выбрал. Смертный, который отнял у него Гора. Кебех не знал, что сделает, но уже знал одно — он не позволит этому человеку и дальше разрушать то, чему его учили всю жизнь.