The neon lights belong to you

Квак Джисок числится в университете, как один из лучших учеников. Он прилежный, учит весь материал и ровным почерком все лекции конспектирует. Не ученик, а настоящее чудо с выкрашенной в розовый головой. В глазах жизнь плещется, а на пальцах всевозможные пластыри с динозаврами. Джисок как настоящий ребёнок выглядит, так себя и ведёт. Двуличное он существо, оказывается. По венам течёт адреналин в чистом виде. Дальше – алкоголь и бьющий по рукам рок. Крови и в помине нет, а жизненные силы толпа дарует: рукоплещет, подпевает и сыплет раскалёнными искрами в воздух. Секунда, и весь зал загорится неоновым пламенем. Его не потушить, не остановить. Ситуация безвыходная, но от этого ещё интереснее: опасные игры захватывают всё внимание, не позволяя отвлекаться от своего дела. В каждом из присутствующих азарт вспыхивает, это значительно упрощает всем жизнь. Они жаждой жизни объединены, пустующей квартирой и заледеневшей грудью, которой ток и нужен, искры эти живительные. Джисок светится неоном и яркостью красителей для алкогольных напитков. Пальцы скользят по струнам электрогитары; власть над толпой опьяняет сильнее нескольких пропущенных шотов. Джисок улыбается безумно. Ловит на себе такие же пылающие взгляды и играет на публику расслабленно – спектакль одного актёра продолжается которую ночь подряд, и Джисок ничего против такого расклада не имеет. Он – известная звезда ночных клубов и чудаковатых баров, где рок рубит по мыслям, не позволяя думать о чём-нибудь другом. Здесь просто невозможно напрягаться. Танцы, алкоголь, звёзды в глазах, и именно в такой последовательности. Здесь Джисок совсем не ребёнок, он – извращённые желания и вывески о пополнении наличия коктейлей. Он хаотичный и громкий, рубящий. Он – рок воплоти, ночная жизнь и наигранность. Конец напряжённых битов обрывает сладкую эйфорию, и Джисок пытается отдышаться несколько секунд. Машет толпе и уходит, снимая гитару с покрасневших плеч. Кожа горит, в лёгких дым расползается, но Джисок счастлив такими длинными ночами, полными бездумности и чего-то такого странного, что тянущую пустоту одиночества внутри заполняет. Джисок, вообще-то, совсем не один: девятнадцать лет своей жизни провёл счастливо, даже если друзей к концу и не осталось. Навыки игры на гитаре и вокальные данные позволили ему устроиться в бар для подработки в свободное от школы время, следом – ночами после пар. Сложно разрываться между учёбой и неоном, но Джисок успеть старается. Душу напополам рвёт, но делает. Джисок не один – у него музыка есть. И постоянное место жительства тоже, и гитара, обклеенная сверкающей яркостью и детской любовью к мультикам. Джисок-то совсем не такой бесстрашный, каким на сцене перед публикой предстаёт. Всё его бытие собой кончается игрой на гитаре. Маска самоуверенности даётся через многое, о чём Джисок вспоминать не хочет. Болезненность бьёт сильнее, чем игра на ударных позади. Отточенный бит отзывается под черепной коркой ноющей болью, и Джисок спускается в зал, полный людей. Между ними молнии скользят, энергия является во всей своей красе. А Джисок двигается дальше, к обветвлённой огнями барной стойке, где сахарные сиропы с алкоголем смешиваются; где подробности о личном разливаются из губ в губы. Джисоку здесь только алкоголь и нужен, ничего более. Звёзды в лёгких разгорячённую кожу под ладонями и стоны заглушают, а вот с небытием только алкоголь справится и может. Ничего не работает больше, – Джисок пробовал, пробовал много раз. Обычно расслабиться получается легче, но сегодня ночь особенная: магия темноты в воздухе витает, разрывается на части и предвещает что-то неожиданное; такое, чего Джисок ждёт и дождаться не может. Джисок хмыкает собственным мыслям. Всё это слишком странно, а в приторном напитке свою грусть утопить можно, не обращая внимания на внутренние странности. Этого всего и днём хватает, сейчас не хочется думать в принципе. Первый глоток несёт за собой и второй, дальше третий. Второй напиток улетучивается так же быстро, как и первый. Настоящее опьянение накрывает с головой. Под пальцами фантомно чувствуются холодные струны, в голове – собственный голос, аккуратно выводящий высокие ноты въевшейся песни. Он будто бы с ума сходит, теряется среди движущихся фонов и неизвестности. Это всё странное. Джисок к такому не привык, за пределами сцены совсем расклеивается. На запястьях разноцветных пластырей не хватает, запёкшейся крови на коленках и тонны конспектов в рюкзаке. В одно мгновение Джисок себя чужим в собственном святилище чувствует. – Совсем расчувствовался, – сетует кто-то рядом. – А ведь на сцене таким уверенным казался. – Вздох. – Теперь плакать будешь из-за четырёх выпитых коктейлей? О, и румянец у тебя на щеках, точно как у девственника, неужто даже пить не умеешь правильно? Насмешка. Издёвка. Джисок отрывает голову от прохладной поверхности барной стойки и смотрит на сидящего рядом парня. В мелькающем свете тёмные волосы виднеются, чёрная рубашка и самодовольствие на лице, которое стереть хочется слишком сильно. Джисок хмурится, пытается поймать ускользающий образ, и незнакомец, словно чувствуя это, двигается ближе. От него резко вишней пахнет и дорогими вещами. Кожа блестит, глаза – тоже. Весь он странный какой-то, непонятный. От таких держаться надо подальше, не приближаться ни в коем случае. Потому что про таких в тёмных переулках говорят; потому что у таких руки в крови точно перепачканы. А Джисоку проблемы не нужны: их и так много слишком. Какой бы счастливой жизнью он не жил, в тёмных переулках его тоже знают, а значит, этот незнакомец может быть одним из них. Из тех, которые знают и будут требовать от Джисока того, что он сам обещал. Джисок отодвигается. В голове немного проясняется, но дымка никуда не пропадает, – Джисок слишком чувствителен к алкоголю. Зная это, всё равно пить пошёл. Зачем? – ответа и сам не знает, просто за своими желаниями пошёл, как глупец настоящий. – А давайте вы меня трогать не будете, – огрызается он и вырывает запястье из ладони незнакомца. Добрался всё-таки до места, где динозаврики быть должны. Раздражает. – Вам вообще какое дело до меня? Отодвиньтесь и занимайтесь своими делами, меня попрошу не трогать! И смелости алкоголь тоже прибавляет. Безрассудной, причём, о которой Джисок утром же жалеть будет, но именно сейчас слишком плевать, а своё личное пространство защитить хочется. Парень склоняет голову набок, смотрит так пронизывающе, что сбежать хочется. Дьявол настоящий. – Я пришёл не просто так. Мне кое-что от тебя нужно. Сердце коркой льда покрывается. Вместо холодных струн гитары на пальцах кровь собственная. Она стекает, капает на мокрый асфальт, а Джисок всё просит и просит, молит о пощаде, которую ему не даруют. «Ничтожество, как ты вообще в этом мире выжил?» Но парень в рубашке слишком спокойным выглядит, у тех, из прошлого, вся плоть огнём ненависти горела. Что-то тут явно не так. – Станцуешь для меня? – нагло. Даже не просит – приказывает. – Я тебе не шлюха продажная, – плюётся. Через силу встаёт и в толпе теряется, хочет у барной стойки все воспоминания оставить, но уже не может. Это ранит, дым в лёгких накапливается оседающей гарью, и Джисок снова сковывающий страх пытается прятать в самой глубине, снова пытается выжить под уродливыми пинками. Гематомы расползаются на самом сердце, подо льдом. Странно это всё. Вот бы этот вечер просто забыть. И Дьявола этого, чей взгляд даже спиной чувствуется. Глаза у него… они такие тянущие, на самом дне огни ночного Сеула сверкают. А ещё кровь. Вкрапления алые пугают. Наверное, именно поэтому Джисок его и помнит на следующее утро, хотя всё это забыть подчистую должен. Дьявол селится в мыслях, цепкими руками с кольцами захватывает всё, до чего дотягивается. Джисок ненавидит себя, что думает об этом. Всю дорогу до дома смотрит перед собой, а образ в голове прокручивает. Не может такой пугающий человек обычным быть, точно с криминалом связан. Тогда Джисок в ещё большей опасности. У требующих денег мало терпения, а ещё если один прибавится, то чаша перевесит. Маленького Джисока в грязи растопчут, наплюют на звёзды сверкающие в лёгких. Не деньги, – значит плевать. В этом вечно пьющий отец виноват. Что у Джисока синяки плавающие; что долги невыплаченные из казино; что страх съедает, голос бесценный аж пропадает. Джисок живёт, пытаясь забыть о Смерти, нависшей над его тонкой фигурой: днём учится, ночью прощение зарабатывает. Деньги только спасти его и могут, ничто таким важным не кажется. Срок всё короче, а у Джисока не хватает ещё нескольких тысяч. Тревожность подскакивает. С каждой секундой всё хуже, приходится сесть на бордюр и, обхватив голову ладонями, сжаться в комок. Спрятаться в самых далёких уголках себя от всего мира. А Дьявол и под веками, о долге напоминает неясными фигурами и голосом завлекающим. В уголках глаз скапливаются слёзы непрошеные. Джисок моргает часто-часто, пытаясь согнать их, но все его попытки впустую. Мимо люди ходят, ночным Сеулом наслаждаются, а сверкающий неоном парень сидит на пропитанным дождём асфальте и позволяет слезам по щекам цветастым катится. Даже не думал, что всего одна встреча всё его существо раздавить сможет. Собрать себя по кусочкам получается только с рассветом. Лучи спасение от мыслей навязчивых даруют, и, понимая, что ему скоро вставать в университет, Джисок идёт домой в промокших насквозь любимых джинсах. Дьявол остаётся где-то там далеко. Оставленный, но не забытый.

***

Ким Чонсу привык добиваться всего, что хочет. Он на свою добычу голодным взглядом смотрит и убивает беспощадно. Крови много, она хлещет на пол, а Чонсу радуется своей извращённой радостью: получил. Но с этим рокером недоделанным по-другому хочется. У него волосы розовые-розовые, из-под рукавов белеющей рубашки смешные пластыри виднеются. На шее цепочка с сердцем болтается, под глазами выложены отражающие блеск стразы. Весь гитарист притягивающий, манящий. Ещё и взгляды вызывающие в толпу бросает. Чонсу его себе с первых секунд выступления хочет; понимает, что неправильно. Но когда это он к благоразумию прислушивался? А в итоге гитарист сбегает, так имя своё и не назвав. Чонсу не спрашивал, думал, что тот сам представится. Наивно с его стороны было так предполагать. Позже Чонсу у болтливого бармена узнаёт, что гитариста Джисоком зовут, что он вообще мечта каждого здесь, а ещё он отличник и в обычной жизни вообще пай-мальчик. Не вяжется это с образом на сцене, но Чонсу молчит, пьёт свой виски и уходит. Всё равно на встречу не надеется. Джисок смотрел на него со страхом. Он его не забудет, но и не вернётся по своей воле. Тут давить нужно, а этого делать не хочется. Силу вложишь, – и Джисок сломается, как детская игрушка. Так рисковать нельзя. Если Чонсу что-то надо, он узнает, найдёт и достанет – так и с Джисоком обязательно случиться должно, потому что в голове только заплетённые в мелкие нелепые косички розовеющие пряди и скользящие по струнам пальцы. Но именно здесь мягкость непривычная нужна. Ким Чонсу не привык, когда ему отказывают. Он из самой грязи выполз, поднялся по шатким ступенькам преступного мира. Сам себе дверь в наркобизнес открыл: его уважают и боятся, так почему Джисок так грубо посылает? Это тоже манит к себе, и Чонсу готов признать, что с ума сошёл. Незнакомец не может так сильно привязывать одним взглядом. Чонсу о нём ничего даже и не знает. Так почему кажется, будто что-то между ними особенное? Ночь полностью пронизана фонарями и необычностью, Чонсу даже почти свыкся с магией в воздухе. За тонированными стёклами улицы тёмные проносятся; высоко в небе звёзд не видно из-за яростных Сеульских огней. Этот неон уже приелся, он живёт под кожей и выжившее съедает. Эти огни Чонсу одному принадлежат, а он не знает, что с их светом делать: ни потушить, ни себе оставить. Загадка ответа не имеет, Чонсу даже не пытается. Всё равно в неравной схватке проиграет, а проигрывать больно. В самом начале не так было, темнота чётче была, а собственные демоны злее намного. Теперь Чонсу прикипел к грязи на асфальте и стёртым в кровь костяшкам. Он наркотикам торгует, сделки заключает. Настоящий Дьявол – такой бояться просто не имеет права. Страх – бессмыслица, на которую времени не остаётся совсем, да и не хочется находить его. Оно бесценно, нельзя тратить на пустышку. Квартира холодом с улиц и пустотой встречает – к этому он тоже привык. Дорогие вазы и умершее спокойствие поселились здесь с самого переезда, а теперь всё никак уходить не хотят: сколько бы Чонсу ваз не выкидывал, рок в самом сердце квартиры не включал. Дело ведь не в квартире, а в самом Чонсу, но он это активно отказывается признавать. Нет такого, что внутренне изменить может. Сегодня вечером оно не замечается, все мысли в розовом безумии тонут, и Чонсу впервые за несколько лет расслабляется. Выходит на балкон и за далёкими огнями наблюдает. Где-то там, далеко, злосчастный бар. Чонсу кажется, что он через мутную дымку розовую макушку видит. Но ему, разумеется, просто кажется. – Какой же ты странный, – шепчет он в высоту неба, хотя посылает слова к самому асфальту и оставленным следам Джисока. Странный здесь не он один. Чонсу вообще поехавший, раз готов в любви первому встречному признаться. Никогда такого не было и быть не должно, не для того он в работу с головой уходил, чтобы теперь всё к чертям собачьим послать. Из-за одного, пропитанного надоевшим неоном. Чонсу себе напоминает: работа важнее, здесь, если отвлечься, тебя тут же убьют. Кровь этой ночью чем-то далёким кажется, будто не Чонсу этим на жизнь свободную зарабатывает. А всё из-за мальчишки с розовыми волосами.