The neon lights belong to you

День на настенном календаре обведён красным маркером. Краснеющие разводы вниз стекают, собираются в непонятное месиво. В голове у Джисока звенящая пустота. Неделя пролетела слишком быстро. Слишком. Его трясёт; всё вокруг плывёт. Одежда жжёт раздражённую кожу, а Джисок плакать хочет, когда все свои сбережения на стол выкладывает, судорожно суммы считает. Не хватает. Не хватает. Джисок на своей шее чувствует сдавливающие пальцы, которые глотку вырвать пытаются, а всё не получается. Он, вообще, живучий, но не когда пистолет заряженный прямо ко лбу приставляют; на удачу свою надеяться нельзя. Весь мир вокруг тухнет внезапно, краски свои теряет, потому что у Джисока в груди пятно расползается. Душу вскрыли, неаккуратно и болезненно. Воздуха не хватает, он весь металлом пропитан, погибшими надеждами. Джисок дышит-дышит-дышит, а кислород сквозь раны кровоточащие на лёгких вытекает. На ватных ногах он идёт в университет, слушает лекции краем уха, а внутри всё сгорает, пеплом остаётся на коже светлой. Даже слёз больше нет: все неделю назад из-за Дьявола выплакал. Он вспоминается часто, хоть и через внутренние преграды. Тёмные глаза манят, и Джисок неоднократно жалеет, что так грубо послал его куда подальше. Но и танцевать ему что-то неприличное тоже вариант «так себе». Нужно ситуацию просто отпустить, а Джисок в голове прогоняет едкий взгляд на собственной спине. Это даже успокаивает немного. Будто бы образ Дьявола в голове его спасти от мук может. Джисок глупец настоящий, раз так считает. А чернота близится к душе, слишком опасно концентрироваться на этом. – Квак Джисок, вы меня вообще слушаете? – раздражённый голос доцента Дьявола в голове на части разрывает, и Джисок взгляд от тетради отрывает. Задумался слишком сильно, а руки трястись не перестали. Доцент ближе подходит и в самые глаза заглядывает, игнорируя розовость волос. – Ты слишком усердно учишься, я же вижу, как тебя паника накрывает. Иди, отдохни, я лично тебе материал пропущенный выдам, – голос совсем тихий, чтобы только Джисок и услышал. Джисок не хочет, но кивает. Не хочет, но выходит из аудитории. А под окнами уже компания виднеется с тёмных улиц, Джисок её сразу узнаёт. Выйти к ним – самоубийство. Тем более без того, что им надо от него. Сбежать – всё равно найдут, и расправа жёстче будет. Джисок знает, Джисок на себе это испытывал не один раз. Побег не выход, на усвоение урока года ушли. Три, если быть точнее, три года безуспешных попыток скрыться. Пальцы были переломаны, губы изрезаны карманным ножом. И ничего тут не поделаешь. Поэтому Джисок выходит к ним, держа образ Дьявола любимого в голове. – Я надеюсь, ты собрал нужную сумму, – пуская дым уродливый в небесную синеву, говорит некто в чёрном. Цепи развешаны по его телу, как броня; под веками подводка в лучах солнечных сверкает. Тёмные улицы – его дом, а Джисок там явно лишним будет. Но всё равно в машину садится и в кровавой тишине едет. Вены ногтями царапает. Деньги сумку прожигают, а сумма всё равно слишком мала, чтобы его не трогали. У Джисока дома несколько аптечек лежит, главное доползти до них. Ничего, справится. Всегда справлялся. Сегодня день солнечный, это даже сил предаёт. Сюрреалистичной эта машина кажется, пистолеты в кобурах. Джисок сам тоже нереальный какой-то, расплывчатый. – Вы меня убьёте? В чёрном скалится. – Это слишком мелкое наказание для тебя. Ты и сам это должен понимать. Джисок кивает. Ни на что другое он и не надеялся. Тихий тупик встречает группу, как свою, лишь Джисок тут ярко-розовое пятно с детскими пластырями на разбитых коленях. По бокам улицы мусорные баки стоят; грязная вода в канализации стекается. Посередине фигура массивная возвышается. Под водолазкой перекатываются мышцы, скука скользит в каждом плавном движении. Их главарь, имя которого Джисок за три года так и не узнал. Единственное – отец ему немалую сумму задолжал, а после смерти всё на сына оставил. Даже записку с объяснениями написать не удосужился. Пришлось самому карабкаться, сбегать, потом себя по частям собирать. И так по кругу. Джисоку замкнутость надоела, теперь сам идёт в руки своей смерти. – Условленная сумма, – говорит глубоким голосом, от которого всё в груди вибрирует, животным страхом заходится, – пять тысяч долларов. Ты ведь их принёс? – Скалится так же, как и все его пропитанные грязью шавки. Прекрасно знает ответ на свой вопрос, а всё равно жертву мучает, будто у неё выбор есть, жалкая возможность спастись. Джисок достаёт тонкую стопку денег. – Это всё, что у меня есть, – тихо, так, будто и не он вовсе. От яркого пения в клубе ночью ни следа не осталось, всё потухло, кануло в озеро. А на самом дне ведь черти водятся. Помощник в темнеющих очках забирает бумажки, пересчитывает их с очень умным видом. – Ста не хватает, – провозглашает он. Не просто слова – приговор. Джисок реагирует молниеносно: приседает и голову от летящих ударов закрывает. Снова маленьким комочком становится, пока его в землю втаптывают подошвами дороговизны. С расшибленного виска кровь капает. Кап-кап. Кап-кап. Джисок на этом звуке концентрируется – лишь бы сознание не потерять. Его с ног сбивают очередным ударом, он тихо себе под нос молится. Не Богу – Дьяволу. Только он здесь помочь и может, спасти от вечных мучений и втоптанных в грязь надежд. Дьявол придёт. Обязательно придёт. В клубе же пришёл. Он обязан! Мысли хаотичны слишком, Джисок это и сам понимает. Дьявол ему ничего не должен, они-то виделись всего один раз, да и Джисок его послал. Не очень-то культурно. Если он его забыть не может, то Дьявол может и не помнить совсем. У него дел намного больше, что ему до какого-то рокера из забытого бара? Выстрел оглушает. Джисок готовится к резкой боли в груди и вечной темноте, но следом лишь ещё несколько идут. А Джисок всё ещё здесь. Всё ещё лежит на земле и капли алеющие считает, будто это ему поможет. Бока ноют, мысли из раны на виске утекают. Пальцы отказываются двигаться, а под глазами влажные дорожки собираются. А Джисок всё ещё здесь. Он опустить руки от головы боится, – следующий выстрел может и ему предназначен быть. Его тянут за разодранную футболку с мультяшкой нарисованной, и Джисок поддаётся тёплым рукам и дыханию прямо в волосы. Хрупкое тело прижимают ближе, над головой выстрел звучит. Джисок поднимает взгляд на неизвестного спасителя. Дьявол так же прекрасен, как и в их первую встречу. Джисок вжимается в тело напротив, и плевать, что у того пистолет, который в любой момент может убить и его. Неизвестно, для чего Дьявол его спас, но, цепляясь изломанными пальцами о рубашку, Джисок старается об этом не думать. В голове одно звучит: Дьявол на мои молитвы откликнулся. Уверенно за собой теперь тянет, в машину усаживает. Под колёсами асфальт искрится, и они покидают тёмный тупик. Дышит Джисок тяжело. Всё тело горит огнём; сознание получается удержать через раз. – Не смей отключаться, – шипит Дьявол рядом, руку окровавленную в своей ладони стискивает. – Тебе же хуже будет. Сил на слова нет, а вопросы роятся в голове. Слишком плотные, чтобы с кровью вытекать, это травмирует, – боль головная растёт с каждым молчаливым вопросом. – Обещаю ответить на всё, что спросишь, только держи себя в сознании. Понял? Джисок кивает через силу и не может удержаться: – Имя своё назовёшь? Или мне продолжать тебя Дьяволом величать? – Чонсу. Ким Чонсу. Только когда силы полностью стекаются под сиденьем, но никак не в теле, Джисок осознаёт, что выдал Чонсу свой страх. А Дьявол продолжает держать его руку, будто бы ничего и не было. Джисок не помнит, как они едут и куда высаживаются. Под спиной холодные простыни, жжение перекиси на ранах и стягивающий кожу бинт. Всё это происходит во сне каком-то, где синяки набухают ярко-фиолетовым, а Чонсу слова утешения шепчет в самую его макушку. Не похоже на реальность. Джисок полностью выпускает бразды правление над разумом: перебинтованные пальцы мягких волос касаются; в чёрных глазах звёзды вспыхивают. А дальше – чернота непроглядная.

***

Пальцы с хрустом выворачивают, Джисок кричит громко, драгоценные связки себе рвёт. – Теперь понял, что ошибку совершил, тварь? – Лица говорящего он не видит, но в голосе сталь слышит, нешуточную угрозу. Вместо сердца – горящие леса и кислота съедающая. – Больше не сбежишь, мы тебе не позволим. Ноги тебе переломаю, гнида! А Джисок верит и уже не пытается вырваться из колющего захвата верёвок. Они стягивают запястья; пальцы не двигаются больше. Крик глотку разрывает, ушные перепонки вытекают сквозь порезы на щеках. Слёзы смешиваются с кровью и алеют на битом кафеле под трясущимися ногами. Помещение маленькое, тёмное, скрытое под землёй от чужого любопытства. Здесь дела нешуточные проворачивают, а все крики ввысь уходят, так и не коснувшись пылающего сожаления. Банда обитает под прогнившей землёй многие годы, всех задолжавших сюда водит. Пытки свершаются над честностью, и Джисок оказывается под окровавленным ножом. Спасительному неону здесь нет места, – кошмары все углы занимают, за собой утягивают. Джисоку не дают от боли отключиться, а он к черноте сам рвётся. Ещё нескольких часов переломанным существом он не выдержит. – Доставайте молоток. И никакой Дьявол тебе не поможет. Джисок резко садится на кровати. Мягкие простыни обволакивают потряхивающее тело, должны, по логике, успокаивать, а кожу только раздражают. Что-то здесь не так. Весь сон тело горело, а теперь, вдруг, холодно стало. На ватных ногах Джисок встаёт на леденеющий пол, босыми ногами ступает из комнаты. Коридор погружён в темноту, и Джисок замирает на грани света и тени. Кошмар стекается комком в конечностях, они тяжелеют постепенно, усложняя поиск. Без тепла ладоней страшно. Без Дьявола – ещё страшнее. Джисок понятия не имеет, где он, почему тот его спас и что вообще произошло всего несколько часов назад. Его мотивы слишком сложны, от раздумий голова вновь болеть начинает. Джисок бежит от касающихся воспоминаний, прячется в светлой стороне. Дьявол где-то там, в темноте, куда страшно идти. За окном жизнь кипит ночная, и Джисок от окна отшатывается. Где-то там зло прячется, его касаться пугающе. Будто бы Джисок всё это в первый раз проходил: угрозы, избиение и унизительные комментарии. Только вот теперь все воспоминания стрельба пресекает дыхание в розовость волос. А Чонсу всё нет и нет, Джисок дальше квартиру исследует. Довольно большая, с множеством современных ваз и часов. Вполне сходит на логово маньяка, – Джисок со своих же мыслей истерично смеётся. Страшно всё-таки, он о Чонсу ничегошеньки не знает, кроме очевидной причастности к жизни неоновых огней над головами обычных людей. – Мафиозник хренов, – шепчет Джисок себе под нос и входит на кухню. Она погружена в полумрак; аромат вишни витает в воздухе. Здесь… неплохо. Под потолком сверкает новогодняя гирлянда, которой здесь явно не место. Джисок обещает сообщить об этом Чонсу при первой же возможности. – Это ты меня мафиозником назвал? Джисок оборачивается: Чонсу облокотился о дверной косяк и заспанным взглядом наблюдает за недовольным Джисоком, а тот чувствует слишком сильную потребность ощутить кожу на коже. Чонсу усмехается и идёт ближе, – Джисок интуитивно шаг назад делает. – Ты зачем встал? – Чонсу Джисока за руку берёт, ведёт за собой обратно в спальню. – Раны ещё не до конца зажили, нужно перевязать свежим бинтом. Чонсу его на кровать усаживает и гематомы цветные на теле рассматривает, приподняв изодранную футболку. Тонкие пальцы скользят по коже, совсем немного давят на повреждённые участки. Дьявол заживляющую мазь аккуратно наносит, а Джисок даже дыхание задерживает. Двинется – и чудный сон исчезнет, как и сам Дьявол. Верится в происходящее с трудом, и только бьющая по вискам боль заставляет Джисока к реальности возвращаться, чёткими периодами видеть окружение своё. – Тебя ведь Джисок зовут, я прав? Слышал о тебе от бармена. Как только умудряешься совмещать ночные посиделки в баре и прилежную учёбы, не пойму. Супер герой какой-то. Ещё и с теми бандитами связался. Расскажешь, как так получилось, что они из тебя деньги выбивали? Чонсу смотрит вопросительно; Джисок впервые за вечер решает ответить: – Дело в отце и его долгах. Ну, знаешь, классика жанра: алкаш отец проигрывает огромные суммы в казино, а потом умирает, оставляет все долги на сына. Вот у меня так. Прям как в книжке какой-то. Звёзды противоположные в пересечении взглядов встречаются, и в груди у Джисока цветы распускаются, бабочки спящие оживают. Дьявол жизнь внутреннему миру дарует, и это пугает так же сильно, как и перспектива быть сейчас же выброшенным на улицу. – А ты что там делал? – Джисок набирается смелости. Чонсу обещал ответить на все вопросы, а Джисок ответы знать хочет. Что-то до утра может подождать, что-то – нет. – Если я правильно понимаю, то ты с этим преступным миром крепко связан, а их всех… – Убил. – Этот город принадлежит мне, – хмыкает Чонсу. Он убирает с маленького столика бинты и спирт, которым раны Джисоку обрабатывал. Роется в шкафу в поисках новой одежды ему. Внутри всё сжимается, будто перед ним не обычный человек сидит, а нечто невозможное, недостижимое. Чонсу спас его, но не значит, что получил так, как хотел. Необычно, но нежно только с Джисоком и получается, не как всегда. Не как хищник и жертва. Не грубо и жестоко. По-человечески, мягко. Эти ощущения манят Чонсу, он их уже не страшится. За неделю многое успел обдумать, и если любовь с первого взгляда существует, то это именно она. Так просто такое не появляется, они самой судьбой предназначены друг другу. А если даже нет, то Чонсу будет в это верить. Он сам свою судьбу напишет, имя Джисока там на первом месте красоваться будет. – Эти грубияны посмели незаконно деньги делать у меня под носом, на моей территории. Я такого не прощаю. Ещё и ты там, такой весь маленький и сжавшийся, вот и пришлось их всех в самые глубины Ада отправить. Они тебя больше не тронут. Джисок кивает, а сам в дымке неверия витает. Дьявол спас его. Почти случайность, но всё равно спас. Его. Потому что хотел. Потому что мог. Потому что не захотел оставлять в грязи полюбившейся умирать. Чонсу аккуратно помогает Джисоку разодранную футболку с мультяшкой снять, взамен свою чёрную натягивает. Она огромна, висит на Джисоке, как мешок. Вся вишней приторной пропахла и дорогими духами. Джинсы грязные летят в стиральную машину, и, пока Чонсу с одеждой разбирается, Джисок раскидывается на кровати. Снова думает, пытается перестать. Снова не получается. Все приготовленные вопросы вмиг куда-то улетучиваются, – вместе с сознанием Джисок все свои силы потерял. Слова могут подождать утра, страхи – нет. Они ютятся в тёмных углах вместе с режущей болью под рёбрами. Фантомно на коже вспыхивают удары, а дыхание учащается. Вдох-выдох. Вдох-выдох.Джисок тонет в самом себе, пытается от дна оттолкнуться, да не может. Всё тянет вниз, мешает выбраться на поверхность. Воздух кончается. Через секунду – снова прикосновение. На этот раз не фантомное, оно тёплое и мягкое; такое Чонсу умеет только Джисоку дарить. Научился за день, наполненный страхом потерять важного ему незнакомца. У них впереди сотни ночей, чтобы узнать друг друга, не может Смерть к себе во владения Джисока раньше времени забрать. Дьявол не позволит. Чонсу прижимает его к своей груди. Гладит по волосам, шепчет что-то невнятное, но простой звук его голоса может успокоить. Невероятно, как человек всего лишь во вторую встречу становится чем-то незаменимым; тем, кто из самых недр вытаскивает. Не бросает ведь, остаётся рядом. Дьявол. Он таковым уже не кажется: Чонсу на самом же деле самое нежное существо на свете. Это по глазам видно. Сквозь самую кромешную тьму можно лучики света найти. Джисок находит. Ладони покоятся на покрывшихся пятнами щеках, и он прямо в глаза Чонсу смотрит, насмотреться не может. На небе Сеула звёзд не было никогда – все они в глазах таятся, под защитой утягивающего болота. Только избранные могут их увидеть. Только Джисок. – Они мертвы. Помнишь об этом? – Джисок кивает. – Вот и славно. Чонсу его не отпускает, так и ложится спать, обхватив маленькое тело сильными руками. В объятиях тепло и совсем-совсем не страшно, Джисок себя защищённым чувствует, как никогда прежде не чувствовал. Кошмары отступают. Медленно, но не останавливаются в тёмных углах, а от Дьявола сбегают далеко-далеко, Джисок забывается. Вдыхает вишню, теребит футболку Чонсу на себе и разглядывает Дьявола вблизи. Губы у него на вид мягкие, волосы совсем растрёпаны, и глаза закрыты. Спокойствие. Родинка под правым ухом. – Ты обещал ответить на вопросы, – шепчет Джисок, боясь потревожить тишину комнаты. – Что ты хочешь знать? – Чонсу зарывается пальцами в волосы, всё так же глаза не открывает. Ему с Джисоком хорошо, это сейчас самое больше значение имеет. Никакие перестрелки и заключённые сделки столько радости не вызывают, как чувство заживших шрамов под ногтями. – Много всего, но конкретно сейчас хочу узнать о твоём любимом цвете. Чонсу открывает глаза и непонимающе смотрит на Джисока. Он-то ожидал, что его кровавые подробности будут заставлять раскрыть, а это чудо о цвете любимом спрашивает. Так наивно смотрит, будто совсем маленький ещё. Так и не скажешь, что весь ужас дня именно с ним произошёл, а не с кем-то другим. Странный этот Джисок. Приелась эта странность уже, и, вздохнув, Чонсу отвечает: – Красный. – Как кровь? – Как закат. Джисок продолжает задавать совсем глупые вопросы, а Чонсу покорно на них отвечать. Оказывается, у него нет любимой планеты, мультики он вообще не смотрел. Джисок фыркает, обещая показать ему старый Дисней и культовое «Холодное сердце». Чонсу во многих странах побывал; книги, вон, читать любит, а по барам редко ходит. Джисоку в тот вечер повезло, оказывается. Постепенно он тише становится, успокаивается под рассказ Чонсу о чём-то таком далёком, смысл чего он уже уловить не может. Джисок засыпает в объятиях Дьявола, и ему это нравится.