Нечисть

Софья сидела на узкой железной кровати в своей келье, обхватив колени руками и молилась, чтобы настоятельница, совершающая вечерний обход, сегодня прошла мимо её двери. Каждый шаг игуменьи Евникии, гулко отскакивающий от стен обители, заставлял Соньку всё сильнее втягивать голову в плечи и зажмуривать глаза. Стены кельи, казалось, наваливались на неё своей вековой тяжестью, а тьма, скопившаяся по углам, пульсировала словно живая. Где-то внутри неё маленькая девочка заходилась в беззвучном крике, а в животе скручивался узлом комок липкого животного страха. Софья была на грани, в шаге от чего-то тёмного и страшного, ближе, чем когда-либо. Даже когда умерла бабушка, было не так паршиво. Сонька вспомнила, как стояла над свежезасыпанной бабушкиной могилой, в то октябрьское промозглое утро, за день до своего 12-летия, не чувствуя вообще ничего. У неё уже не осталось слёз, но порывистый ветер услужливо швырял ей в лицо горсти холодного моросящего дождя. — Как же так, как же так, — причитала рядом баба Валя, бабушкина соседка, у которой последние несколько дней жила Сонька. — Совсем одна сиротинушка осталась на всём белом свете. Софья тогда не понимала, что значит «одна на всем белом свете». У неё ведь есть друзья, одноклассники, учителя, соседи, баба Валя вот. Но когда через пару дней к бабе Вале в дом приехала Клавдия Степановна, сотрудница органов опеки, Софья поняла, что бабе Вале она не нужна. И никому, видимо, не нужна. Оказывается, так бывает, что ты никому не нужен. Клавдия Степановна была женщиной средних лет, суетливой, жизнерадостной и, как показалось Софье, доброй, хотя и уставшей. — Ты, Сонечка, не переживай, — щебетала она, перебирая на столе документы, — мы уже подыскали тебе местечко, тебе должно понравиться. Софья и не переживала, если честно. Она уже поняла, что Клавдии Степановне она тоже не нужна, поэтому просто сидела напротив неё на лавке и смотрела в окошко. А что, если ей не местечко нужно, а человек? Чего ей то местечко… — …Свято-Еввинский монастырь, — знакомое название выдернуло Соньку из раздумий, — мне сказали, вы с бабушкой часто в местном храме на службах были, так что место даже знакомое, как будто, да? — Чего, монастырь? — переспросила она. — Да ты меня совсем не слушала! — всплеснула руками Клавдия Степановна, но не со злостью, а просто от избытка чувств и живости темперамента. В следующую секунду она взяла Сонькины руки, лежащие на столе, в свои, чуть сжала их и ободряюще улыбнулась, — ничего, я понимаю, Сонечка, тяжело пока, но мне нужно, чтобы ты меня послушала. Я говорю, что есть возможность тебя определить в Свято-Еввинский монастырь. При них приют есть, я уже с настоятельницей пообщалась, они готовы тебя принять. Будешь среди других деток жить, к вере приобщаться, образование получать. Поверь мне, это лучше, чем государственный приют или интернат. А с 15 лет сможешь в послушницы пойти, ну, если захочешь, конечно. Понимаешь? — Понимаю, — ответила Сонька. — И? — Чего? — Софья растерялась. — Мне нужно твоё согласие. — Моё? — недоверчиво протянула девочка. — Ну а чьё же? — Не знаю… бабы Вали. Клавдия Степановна грустно улыбнулась и вздохнула: — Баба Валя, к сожалению, не является твоим законным представителем или опекуном. С момента смерти твоей бабушки, за неимением других родственников, интересы твои представляю я. Но я против твоей воли ничего решать не могу и не хочу. Поэтому ты сейчас подумай хорошенько и скажи мне, согласна ли ты пойти в приют Свято-Еввинского монастыря, к матушке Евникии? Сонька вдруг очень разволновалась, подскочила с лавки и стала ходить по комнате из угла в угол. Клавдия Степановна молча, с сочувствием наблюдала за девочкой. А Сонька думала: это же настоящее, важное Решение, и ей надо принять его самой, нет рядом ни бабушки, ни учителей. Они и правда с бабулей часто ходили в храм Свято-Еввинского монастыря, и было ей там хоть и скучно, зато уютно и покойно. Сонька любила запах ладана, дрожащий свет свечей, торжественную атмосферу службы, и даже батюшка Тихон, обычно ведущий там службы, казался ей добрым и приятным дядькой. Будет ли в приюте так же? Она не знала. Но она запомнила слова Клавдии Степановны о том, что это лучше, чем в государственном приюте или интернате. А Клавдии Степановне должно быть виднее. Сонька остановилась, повернулась к сотруднице опеки, сжала кулачки и уверенно произнесла: — Да, согласна.

***

Монастырь встретил Софию молчаливым величием, и одновременно земной суетой. По подворью деловито сновали послушницы, монастырь деятельно гудел словно пчелиный улей. За воротами её ждала невысокая сухопарая женщина в черном одеянии и апостольнике — келейница матери игуменьи, монахиня Ефросинья. — Софья? — вместо приветствия спросила она, окидывая Софию неприязненным взглядом. — Поди сюда, не отставай. Провожу тебя к матушке, она ждет. Ефросинья резко развернулась и быстрым шагом направилась вглубь монастыря. София едва поспевала за ней, путаясь в полах длинной юбки и оскальзываясь на мокрых от дождя каменных плитах. Они миновали несколько дворов и галерей, мимо проплывали угрюмые стены с узкими окнами-бойницами, темные лики святых на фресках, кресты и купола. София вертела головой, пытаясь разглядеть все сразу, но спешащая вперед келейница то и дело оглядывалась и подгоняла её. — Шевелись давай, нечего рот разевать! Насмотришься ещё. У матушки времени нет тебя весь день ждать, — ворчала она себе под нос. — Ещё одну принесло на нашу голову. София съежилась и опустила глаза, не смея возражать. Холодный прием пугал её и обескураживал. Неужели теперь так будет всегда? Среди чужих, равнодушных людей, в этих неуютных стенах? И чем это лучше интерната?.. «Бабушка, как же я без тебя тут…» — с тоской подумала она. Внезапно Ефросинья остановилась перед массивной дубовой дверью. София, задумавшись, чуть не налетела на неё, но в последний момент келейница цепко схватила девочку за руку. — Смотри мне тут! Веди себя смирно перед матушкой. Отвечай, когда спросят, и не дерзи. Не то живо вылетишь за ворота, — зашипела она, сверля Софию колючим взглядом. — Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас. Ефросинья трижды быстро перекрестилась, откашлялась и решительно постучала. За дверью раздалось певучее «Аминь!», и келейница, бесцеремонно подтолкнув Софию вперед, вошла. Кабинет настоятельницы встретил их полумраком и сладковатым запахом ладана. Лишь в дальнем углу теплилась лампада перед большой иконой, выхватывая из темноты суровый лик пока ещё неизвестного Софье святого. — А, вот и наша новенькая, — негромко произнесла матушка Евникия, поднимаясь из-за стола. — Подойди-ка поближе, дитя. Как тебя звать? — София… — ответила девочка, делая несколько робких шагов навстречу. — Здравствуйте, матушка. Настоятельница окинула ее цепким, изучающим взглядом. На ее губах промелькнула и тут же исчезла неясная усмешка. — София, значит. Мудрость Божия. Тяжелое бремя, носить имя одной из высших христианских добродетелей. Но, Бог даст, и оправдаешь его… Она обошла стол и остановилась прямо перед девочкой. Та невольно подняла глаза и утонула в пронзительном, гипнотизирующем взгляде игуменьи. Морщины на лице матушки разгладились, черты смягчились, и на миг она показалась Соне доброй и участливой, почти как бабушка. — Сколько тебе лет, дитя? — ласково поинтересовалась настоятельница, легонько касаясь подбородка Софии сухими холодными пальцами. — Одиннадцать… то есть двенадцать исполнилось, — торопливо поправилась девочка. За тяжким горем она даже забыл о своём дне рождения. — Бабушка умерла на днях, некуда мне больше идти… — Скорбно это, — вздохнула игуменья, качая головой. — Но ничего, на все воля Божья. Видно, привел он тебя сюда. Приютим, обогреем, душу твою заблудшую к свету направим. Она на миг прикрыла глаза, словно мысленно молясь, а потом вдруг резко обняла Софию, прижав к себе. — Отныне я буду тебе матерью, строгой, но любящей. Отныне дом твой святая обитель. Сестры во Христе твоя новая семья. Запомни это, дитя. Голос матушки завибрировал, в нем появились незнакомые, тревожащие нотки. София застыла в ее неожиданных объятиях, чувствуя исходящий от настоятельницы горьковатый запах лекарственных трав и воска. — А теперь ступай, обустраивайся. Мать Ефросинья тебе все покажет, расскажет, — так же внезапно оборвала игуменья, отстраняясь. Лицо ее снова стало непроницаемым, а взгляд — жестким. Она отошла к окну и, не оглядываясь, махнула рукой. Келейница, стоявшая у двери с угодливой полуулыбкой, поспешно схватила Софию за локоть и вывела из кельи. — Ну что, насмотрелась, наслушалась? — ехидно прошипела она, как только дверь за ними затворилась. — Матушка до-обрая, всех сирот бездомных привечает. — Ефросинья осеклась и быстро огляделась по сторонам. — Ладно. Пойдем, покажу, где спать будешь. И на молитву не опаздывай потом, а то накажут. Она быстро зашагала по длинной монастырской галерее, увлекая за собой притихшую Софию. Девочка брела, спотыкаясь, и пыталась разобраться в собственных чувствах. Пока что больше всего ей хотелось домой, к бабушке, но она понимала, что это невозможно. В дополнение ко всему она вдруг осознала, что очень хочет в туалет. — Матушка Ефросинья, а где тут у вас туалет? — робко поинтересовалась она. — Не суетись, — не оборачиваясь бросила келейница. — Сначала келью твою тебе покажу. София осторожно вошла внутрь кельи и огляделась. Маленькое окошко под самым потолком, четыре узкие кровати по углам, грубо сколоченные тумбочки, на стене — темный лик Богородицы. Пахло ладаном, старыми книгами и сыростью. Ефросинья, сложив руки на животе, внимательно наблюдала за ней. — Кроме тебя тут еще живут сестры Марфа и Мария, твоего возраста. Они сейчас на службе, скоро вернутся. Располагайся, покажу тебе умывальню. Умывальня была общая, в конце коридора, с несколькими туалетными кабинками и душевым отделением. Ефросинья зашла вместе с Софьей и остановилась посреди комнаты. Сонька недоумённо переминалась с ноги на ногу, ожидая, что келейница оставит её в уединении. — Чего стоишь, делай свои дела, я прослежу, чтоб не баловала тут. Как можно было баловать в холодном монастырском туалете, Соня не представляла. Что она по мнению Ефросиньи могла тут делать, мылом жонглировать? Софья прыснула, представив себе эту картину. — Я что-то смешное сказала?! — повысила голос Ефросинья, и Соня торопливо забормотала извинения. «Сделать свои дела» рядом с келейницей, бдящей за хлипкой перегородкой, у Софьи так и не получилось. Она решила, что сходит ещё раз, как только её оставят в одиночестве. Ефросинья ничего не сказала и отвела её в келью. — Дождись сестёр, они тебе расскажут распорядок. Да не опаздывай на вечернюю. Дверь кельи закрылась, по коридору заметался удаляющийся звук шагов kelейницы, и Софья наконец осталась одна. Она осторожно присела на краешек свободной кровати и глубоко порывисто вздохнула. Внезапно ей вспомнилась её комната в бабушкином доме, к горлу подкатил ком, и Сонька затряслась в беззвучных рыданиях. * * * Марфа и Мария оказались полными противоположностями, хотя и были погодками. Младшая Марфа, Сонькина ровесница — тихая, богобоязненная, всегда с молитвословом, а Мария — живая, непоседливая, в вечных контрах с Ефросиньей и виртуозно и смешно матерящаяся в моменты когда они оставались в келье одни. Марфа при этом истово крестилась и произносила Иисусову молитву, оттого такие разговоры выглядели ещё комичнее. София быстро оттаяла и сблизилась с сёстрами. Мария, успевшая повидать жизнь до монастыря говорила что они как Гарри, Рон и Гермиона, из популярной в миру книжки, которую она обещала как-нибудь достать и подарить Соньке. По вечерам, когда гасили свет, они часто шептались, делясь историями из прошлой жизни. У Марии их было больше всех — она попала в приют позже других, успела пожить в обычном детдоме. Марфа всегда слушала истории с интересом, но потом непременно добавляла что-нибудь душеспасительное из жития святых. А София просто слушала, изредка рассказывая про бабушку. Дни текли размеренно: подъём, молитвы, занятия, послушания. София привыкла к этому ритму, находя в нём какое-то успокоение. Марфа помогала ей с церковнославянским, а Мария учила, как половчее увильнуть от особо нудных послушаний или выпросить у поварихи лишнюю булочку. Что касается взрослых обитателей монастыря, никто из них не вызывал у Софии доверия, кроме разве что приходящего отца Тихона, проводившего службы и литургии. Она помнила его по временам, когда ходила в храм с бабушкой, и он, как оказалось, тоже запомнил Софию. Впервые увидев её в обители, он подошел к ней, мягко взял за плечи и сказал: — Здравствуй, Сонечка. Отрадно видеть тебя тут. Прими соболезнования мои по поводу бабушки твоей, царствие ей небесное, светлый был человек. Запомни, если тебе вдруг помощь какая понадобится, вопросы появятся, всегда подходи ко мне после службы, не оставлю без ответа. Я теперь вроде как тоже за тебя ответственность несу. София не поняла, почему отец Тихон тоже несёт за неё ответственность, но поблагодарила его и побежала по своим делам. После она действительно время от времени подходила к Тихону после службы, спрашивала советов по поводу взаимоотношений с Ефросиньей, просила рассказать про послушничество и определиться с выбором дальнейшего пути. Святой отец всегда внимательно выслушивал её, не перебивал и старался понятно и подробно ответить, не отмахиваясь общими фразами. Софии он нравился, пожалуй, больше всех, впрочем не ей одной, сёстры тоже в нем души не чаяли. Даже разбитная Мария всегда отзывалась о нем с теплотой и трепетом, хотя в остальном презирала церковных обитателей, монастырский быт и нравы. «Вот увидите, — говорила иногда Мария, глядя в маленькое окошко кельи под потолком, — как только шестнадцать стукнет, сразу уйду. Работать буду, замуж выйду, кота заведу». Марфа в такие моменты только грустно качала головой, глядя на непутёвую сестру. А София молчала, и где-то внутри завидовала Марьиной решимости, а особенно коту. Заводить питомцев в монастыре строго запрещалось, что впрочем не мешало приютским подкармливать местного дворового кота Кефирчика, которого взрослые шпыняли и терпели только из-за того, что тот время от времени охотился за мышами. Так прошло три года. Когда Марии исполнилось шестнадцать, она действительно исчезла — собрала вещи и ушла среди ночи. Марфа весь день плакала и молилась за спасение её души, а София, лёжа без сна, впервые задумалась о том, чтобы принять послушничество. Конечно, она не обладала такой непоколебимой верой как Марфа, но мир за пределами монастыря хоть и одновременно привлекал, но гораздо больше пугал её. На следующий день София подошла к настоятельнице перед вечерней и объявила, что хочет стать послушницей.