Нечисть

Как же чешется лоб под клобуком, просто невыносимо! Евникия, невозмутимо улыбаясь (что-что, а это она всегда умела) и кивая, выпроводила не прекращающую кудахтать Господь, помилуй нас грешных по поводу дыр в монастырском бюджете сестру-казначею Агафью из своего кабинета и закрыла за ней дверь. Затем с исступлённым стоном нетерпеливо сдёрнула с себя этот грёбаный Пресвятая Богородице, спаси нас головной убор, следом апостольник и стала остервенело чесать голову и лоб. Удовлетворившись, она подняла клобук с пола, отряхнула и прошла за свой стол. Проблемами в казне она займётся завтра. Сейчас есть более насущные дела. Для начала, выкинуть не читая пачку кляуз от келейницы. Её излишнее рвение утомляло настоятельницу, но она не подавала виду. Ефросинья обладала досадным сочетанием инициативности и бестолковости, но при этом отличалась собачьей преданностью. В последнее время келейница раздражала её всё больше. Жалкая, цепляющаяся за своё «особое» положение при Евникии. Настоятельница помнила её другой — тоненькой, звонкой, с этими невозможными зелеными глазами грехи мои тяжкие. А теперь раздалась, поблекла, только шрамы остались молитвами святых отец наших… помилуй нас. И эта её ревность к Софье — как у старой брошенной любовницы. «Матушка, а вы знаете, что София опять…» «Матушка, я тут заметила…» «Матушка, меня беспокоит…» Но Софья… В ней было что-то совсем другое. Не та судорожная готовность угодить, как у молодой Ефросиньи. Какая-то особая чистота, нездешняя. И это сводило с ума куда сильнее, чем зеленые глаза прежней послушницы. Евникия прошла к старому небольшому трюмо и присела на табурет возле. Из зеркала на неё смотрела немолодая, но всё ещё красивая черноволосая женщина. Нужно назначить Софье дополнительные послушания. Подальше от Ефросиньи — та в последнее время совсем забылась. Как бы не наделала глупостей. Евникия вернулась к столу, взяла трубку старенького телефона и набрала номер келейницы. — Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас. Слушаю, матушка, — привычно залебезила та. Евникия поморщилась: — После литургии вызови послушницу Софью ко мне. — Слушаюсь, матушка! — обрадованно затараторила келейница, — я вам говорила что за ней присмотр нужен, она ещё вчера на службе… Евникия положила трубку. Нужно подготовиться к беседе с Софьей. При мысли об этом по телу настоятельницы пробежала дрожь. Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его! Это для её же блага. Для духовного роста. С девушкой явно что-то не так. А как она молится? Есть что-то неправильное в том, как она читает священные тексты, не показное благочестие, нет — она искренне погружена в молитву, пожалуй даже слишком, не от Бога это, а от Лукавого Господи спаси и помилуй. Она всего лишь назначит ей послушание, и если та ошибётся (а Евникия будет гонять её до тех пор, пока та не ошибётся), то придётся, да, придётся вынуть розги, Пресвятая Богородице, спаси нас! Внизу живота предательски заныло, и Евникия изо всех сил сжала распятие на чётках в руке, пока не показалась кровь. Успокоившись, она слизнула алые капельки с ладони. Дела. У неё ещё есть дела.

***

Сонька страшно перепугалась, когда настоятельница впервые вызвала её на ковёр. Она стояла перед дверью кабинета игуменьи, нервно одергивая рукава подрясника и перебирала в уме все свои возможные провинности. Но ничего серьезного не приходило на ум. Разве что вчера на вечерней службе, когда голова закружилась от ладана, она пошатнулась и едва не уронила подсвечник. Но сестра Ефросинья тогда сделала вид, что не заметила. — Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас, — пробормотала Софья и постучала. — Аминь! — раздалось из-за двери. В кабинете ничего не изменилось с тех пор, как она приходила сюда три года назад. Все тот же полумрак, нарушаемый лампадкой в углу, всё тот же дубовый стол посреди кельи, всё та же суровая настоятельница. — Подойди ближе, дитя, — София сделала три шага вперед. Настоятельница встала из-за стола и подошла вплотную, и София уловила душистый запах трав из ладанки. — Ты знаешь, почему я тебя позвала? — Нет, матушка, — София опустила глаза. Настоятельница молчала, а Сонька ощутила нарастающую тревогу. — Знаешь ли ты, что такое гордыня? — Грех великий, матушка, — Софья не понимала к чему клонит настоятельница. — Верно, дитя. Сестра Ефросинья рассказала мне, что ты молишься усерднее других. Слишком усердно, даже истово. — Как это, слишком усердно? — не поняла Соня. — Не считаешь ли ты себя лучше других? Праведнее, достойнее? Сердце Софьи билось как испуганная птица в клетке. — Как можно, матушка. Все мы перед Богом равны… Пальцы настоятельницы впились в её подбородок, заставляя поднять голову. София вздрогнула от прикосновения — пальцы были ледяными. — Смирение, вот чего тебе не хватает. Ничего, я тут чтобы научить тебя послушанию, — голос настоятельницы дрогнул, — Тридцать земных поклонов. Здесь. Сейчас. Софья опустилась на колени. Затем перекрестилась и старательно исполнила поклон. — Ниже! Старательнее! Софья не понимала что происходит. Чем она провинилась? Сердце в панике пропускало удары, дыхание сбивалось, в глазах темнело. Когда она закончила, то осталась на полу, опёршись на руки и не в силах встать. — Надеюсь, ты усвоила урок, — произнесла настоятельница. Софья даже не заметила, как та отошла от неё в процессе и села за свой стол. Вдруг выражение её лица изменилось, и голос резко потеплел — Иди с Богом, дитя. Вернувшись в келью, Сонька села на свою койку, обняла колени и затряслась. Внутри клубилась обида и унижение. Что такого она сделала? Неужели она и вправду заслужила такое наказание?! — Ты куда пропала, я тебя в трапезной ждала, — вырвала её из раздумий Марфа, тихо вошедшая в келью. — Ты чего? — испуганно спросила она, увидав красные от сдерживаемых слёз глаза Софьи. Она присела рядом с ней на край кровати и приобняла подругу. Софья уткнулась ей в плечо и разрыдалась.

***

Евникия не могла точно определить, когда именно её внимание к новой послушнице переросло в нечто большее. Поначалу всё было правильно, благочестиво — забота о юной душе, желание уберечь от соблазнов. После побега Марии Господи, помилуй она особенно пристально следила за оставшимися девочками. Но что-то в Софье притягивало взгляд. Евникия ловила себя на том, что слишком часто смотрит на девочку во время служб. Пресвятая Богородице, спаси нас. Ничего дурного, просто... любуется. Как иконой. Её стало раздражать, когда другие сестры заговаривали с Софьей. Особенно молодые послушницы — их болтовня казалась такой неуместной, недостойной. София должна была стать чем-то большим. Её гордостью, её любимицей, её лучшей послушницей. Евникия проводила долгие часы в молитвах, пытаясь побороть непрошеные мысли. Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его! Но темные мысли возвращались. Евникия начала придумывать поводы вызвать Софью к себе. Выговоры за малейшие проступки, дополнительные послушания — что угодно, лишь бы видеть её, говорить с ней. Ефросинья, конечно, всё видела. Её преданность настоятельнице граничила с одержимостью — или давно перешла эту грань? Евникия помнила её юной послушницей с горящими глазами. Теперь эти глаза смотрели с немой укоризной. «Матушка,» — говорила келейница, «София нерадива в послушаниях.» — «Матушка, она дурно влияет на других сестер.» — «Матушка, она слишком горда.»

***

С тех пор всё становилось хуже. С каждым днем настоятельница придиралась к ней все больше. Любой пустяк — не так стоит на молитве, не так держит руки, недостаточно усердно убирается в келье — становился поводом для очередного вызова в кабинет игуменьи. Софья старалась стать незаметной, раствориться в монастырской рутине. Но куда бы она ни шла, повсюду чувствовала на себе внимание настоятельницы. Та словно специально выискивала малейшие промахи Софьи, а если не находила — придумывала их. «Ты опять недостаточно начистила котлы на кухне. Видимо, слишком много о себе возомнила,» — шипела Евникия, больно сжимая плечо девушки. Я видела, как ты сегодня улыбалась на службе. «Думаешь, это богоугодное дело — веселиться в храме?» — Софья сжималась под ее пронзительным взглядом, даже не пытаясь оправдаться. Несколько раз настоятельница вызывала ее к себе без всякого повода. Просто смотрела, долго и пристально, не говоря ни слова. Иногда подходила вплотную, почти касаясь лица Софьи своим. От нее пахло травами из ладанки и чем-то неуловимо тревожным. В такие моменты Софье хотелось сжаться, исчезнуть, провалиться сквозь землю — лишь бы не чувствовать этот пристальный, пронизывающий взгляд. Ефросинья, верная соглядатайка игуменьи, только подливала масла в огонь. Стоило Софье лишний раз заговорить с кем-то из сестер или послушниц, как келейница тут же неслась с докладом к настоятельнице. «Вот, опять отлынивает от работы, с девками болтает,» — ябедничала она, не скрывая злорадства в голосе. Софья металась по монастырю как затравленный зверек. Страх стал ее постоянным спутником, он поселился в груди холодным колючим комком. Она боялась сделать что-то не так, боялась привлечь к себе внимание. Но чем больше она старалась стать незаметной, тем пристальнее следила за ней настоятельница. Она стала чаще вызывать Софью к себе, и придумывала все более мелочные поводы и всё более унизительные наказания. И однажды, когда уставшая после вечерней Софья сбилась, в тридцатый раз читая молитву, настоятельница приказала ей остановиться, снять подрясник и лечь на скамью. — Ч-что, простите? — Софья не поверила своим ушам. — Ты слышала. Раздевайся. Но Соня словно окаменела. Тогда настоятельница резко подошла к ней и грубо стянула с её головы апостольник. — Дальше сама, или мне продолжить? — Матерь-настоятельница, не надо пожалуйста, простите меня! — затараторила Софья. — Раздевайся! — в голосе настоятельницы прорезались какие-то совершенно новые нотки, нездешние и пугающие. Соня разделась и легла, дрожа всем телом и не веря в реальность происходящего. Тем временем настоятельница прошла в угол, где в большой амфоре замачивались розги, взяла одну, примерилась и подошла к вжавшейся в скамью Софье. После первого удара Софья закричала и в глазах потемнело от боли. — Не надо, пожалуйста, матушка! Простите, простите Христа ради! — рыдала она, но настоятельница продолжала молча и методично наносить удары. Софья пришла в себя уже в келье, лежа на животе на своей койке, а Марфа сидела рядом и осторожно обрабатывала свежие шрамы на спине. — За что? Марфа, за что? — всхлипывая бормотала она, — За что? За что? Ненавижу… ненавижу. — Господь с тобой, Софья, разве можно так о настоятельнице? — Марфа была крайне растеряна и не знала как себя вести. Сердце её сжималось глядя на подругу, но к сочувствию подло примешивался страх. — А со мной так можно?! Ненавижу, ненавижу, ненавижу!

***

Наказания тем временем становились суровее. Теперь игуменья не ограничивалась простыми порками. Она заставляла Софью стоять на коленях на гречке часами, била палкой по пяткам, оставляла на ночь в нетопленой каморке. Иногда изобретала такие изощренные унижения, что Софья начинала сомневаться в реальности происходящего. Не мог же в святой обители, среди людей, давших обет служить Богу, происходить такой беспредел? Однажды ночью, очнувшись после очередного наказания, избитая и окоченевшая, Софья подумала — а не сбежать ли, как Мария? Где она сейчас, что с ней? Софья уткнулась лицом в тонкую жесткую подушку и беззвучно разрыдалась. Вера, когда-то дававшая ей силы и утешение, теперь казалась издевательской насмешкой. Если такова она, эта вера — то не слишком ли высока ее цена? И есть ли Бог за стенами этой обители, или там лишь холод, боль и пустота? Той ночью Софье впервые приснился странный сон. Будто стоит она посреди храма, вся опутанная цепями, а со всех сторон к ней тянутся черные призрачные руки. Они хватают ее, рвут на части, душат, и нет спасения, нет избавления... Проснувшись в холодном поту, Софья долго лежала без сна, глядя в темноту. И думала, сколько еще выдержит, прежде чем эти сны станут явью. Однажды это случилось. Софья не помнила этого, и обо всём ей рассказала Марфа. Как-то на вечерней, посреди службы в храм вошла настоятельница и с Софьей случился припадок. По крайней мере Марфа это так называла. Перепугав всех присутствующих, Софья рухнула на колени с каким-то нечеловеческим рыком и стала кататься по полу. Другие послушницы в страхе отпрянули от бьющейся в конвульсиях Софьи и только отец Тихон сразу подбежал к ней и стал придерживать голову, которой та неистово билась о каменный пол. Тем временем в толпе послушниц начали раздаваться молитвы и осторожные перешептывания «Бесноватая!». Первое, что увидела Софья, очнувшись в монастырском лазарете — обеспокоенно лицо отца Тихона. От него исходил легкий винный дух Кагора с причастия и терпкий запах табака. София попыталась приподняться на узкой койке, но голова закружилась. — Тише, тише, — отец Тихон осторожно придержал её за плечи. — Полежи пока. Ты головой сильно билась. — Сестра, принесите воды, — обратился он к маячившей у двери Ефросинье. Та поджала губы, но вышла. — Что случилось, Сонечка? — тихо спросил священник, как только за келейницей закрылась дверь. — Я же вижу, что-то неладное творится. Софья открыла рот, но слова застряли в горле. Как рассказать? Кому поверят — ей или настоятельнице? Можно ли доверять отцу Тихону? Она не перенесла бы еще одного горького разочарования в окружающих её людях. Дверь распахнулась — Ефросинья вернулась с водой. И не одна. — Вы позволите, отче? — раздался медоточивый голос настоятельницы. — Я должна побеседовать с нашей… болящей. Тихон помедлил, глядя на Софью. Та едва заметно съежилась. — Конечно, матушка. Только давайте не сегодня. Софии нужен покой, у неё было сильное нервное потрясение. — О, не беспокойтесь, отче. Мы только помолимся вместе. Правда, дитя? — В голосе настоятельницы появились знакомые Софье нотки. — Я бы всё же рекомендовал… — начал было Тихон. — Благодарю за заботу, отче, — настоятельница улыбнулась с прохладцей. — Но теперь мы сами справимся. Ефросинья с плохо скрываемым торжеством придержала дверь. Уходя, Тихон задержался в проёме: — Я ещё зайду проведать. Может быть, Софья захочет исповедаться. Настоятельница улыбнулась ещё холоднее: — В этом нет необходимости. У неё есть я. Когда дверь закрылась, Софья обречённо зажмурилась. — Вот видишь, к чему приводит твоя гордыня. С сегодняшнего дня все послушания я буду контролировать лично. — интонации настоятельницы вновь резко сменились на благостные. — Не бойся, дитя. Мы спасём твою душу, вытащим из лап лукавого. Для этого я и здесь. После этого случая «бесноватую» Соньку другие послушницы и матушки старались избегать, только Марфа всегда была рядом, да Ефросинья бдительным стражем маячила неподалёку. Софья стала молчаливой и закрытой с тех пор. Таких приступов больше не повторялось, но провалы в памяти участились. Например, всё чаще после вызовов к настоятельнице София обнаруживала себя уже в келье, не помня ничего из того, что было в кабинете игуменьи. И слава Богу, думала она. Отец Тихон еще несколько раз пытался поговорить с Софьей, но Ефросинья неотступно следовала за ней где только могла и при случае сразу отсылала на послушания. Когда она в очередной буквально вырвала Соню из общества Тихона, тот прошел в ризницу и остановился, медленно поглаживая бороду. Затем вздохнул, достал свой старый простой кнопочный телефон и набрал чей-то номер.

***

Игуменья была в бешенстве. Даже Ефросинья, видавшая всякое, старалась не попадаться ей на глаза и даже не стала докладывать ей об очередной провинности Софьи. — Да что этот хрыч себе позволяет! — Евникия яростно металась по кабинету, — да кто ему дал право! Настоятельница остановилась, до белых костяшек сжала кулаки и бессильно взревела в потолок. Затем постояла немного, сделала несколько глубоких вдохов и пошла к столу. — Молитвами святых отец наших… — раздался в трубке испуганный голос Ефросиньи. — Тихона ко мне, быстро!, — не дослушала настоятельница и бросила трубку. Надо успокоиться. Нельзя чтобы Тихон видел в каком она раздрае. Настоятельница закатала левый рукав, и на запястье показалась старая гематома. Евникия стала остервенело щипать это место другой рукой, пока боль не прочистила голову. В дверь постучали. — Аминь! — откликнулась игуменья, села за стол и приняла благочестивую позу. — Вызывали, матушка? — отец Тихон прошел в кабинет и остановился в центре комнаты. — Вызывала. До меня дошли слухи, что вы самовольно обратились к опальному отцу Георгию в связи с нашей… проблемой. — Всё так, матушка, я как раз хотел вас известить. Прошу простить что я сделал это без вашего дозволения, но ситуация виделась мне не терпящей отлагательств. — В моей обители я решаю, что терпит, а что не терпит отлагательств, — процедила настоятельница. — Безусловно, матушка, мне следовало обговорить это решение с вами первым делом. Есть грех, мне его нести, — невозмутимо ответил отец Тихон, неотрывно глядя Евникии в глаза. — Вы нарываетесь, святой отец. Вам ли не знать, что сношения с отцом Георгием крайне не поощряются церковным начальством? — Вы совершенно правы, но я думаю вы не будете спорить, что несмотря на противоречивость своих… кхм… методов, невозможно игнорировать их эффективность. И так думают многие, даже из числа церковного начальства, — отец Тихон продолжал сохранять кристальное спокойствие, чем ещё сильнее бесил настоятельницу. — В любом случае, вы рискнули репутацией вверенной мне обители, через мою голову обратились к опальному расстриге. Что вы себе позволяете, святой отец?! Я ведь могу и начальство известить о вашем самоуправстве. — Не утруждайтесь, я и сам собирался сегодня отправить подробный доклад в епархию о текущей ситуации. — Не стоит, — прервала его Евникия, — идите с Богом, святой отец. Я позабочусь и о Софье и о предстоящем визите отца Георгия. — Дай вам Бог терпения матушка, всего вам доброго, — Тихон развернулся и зашагал к двери. — Отец Тихон, — вкрадчиво окликнула его настоятельница. — Только не забывайте где вы находитесь и кто тут главный. — Разумеется, матушка, — Тихон вышел и негромко хлопнул дверью.