Нехватка крови.

Сакура сидела за столом, устало склонив голову. Пальцы машинально выводили строки в журнале, но каждое движение было на автомате. Время словно застыло — тягучее, как клёновый сироп, медленно стекало в пустоту, не имея ни начала, ни конца. Весь день прошёл для неё будто во сне, в плотном тумане. Она двигалась механически, отвечала на вопросы заранее заготовленными фразами, будто кто-то вложил в её тело чужой, бездушный шаблон. Та Сакура, что когда-то могла без устали работать сутками, всё ещё исполняла свои обязанности — медсестра по привычке, по инерции. Но внутри неё бушевала настоящая буря: эмоции, противоречия, неясная злость. Она злилась на себя — за вчерашний разговор с Саске, за дрожь в голосе, за то, что позволила эмоциям прорваться. Да, он тоже был не прав. Сорвался, накричал из-за какой-то фотографии, вёл себя как капризный ребёнок, у которого отобрали игрушку. Но всё же, в том снимке было нечто большее. По реакции Саске она поняла: кого-то из двоих он знал. Вряд ли это был Сатору. Значит, тот второй — брюнет с тяжёлым взглядом — Сугуро Гето. Но это тревожило её меньше всего. Гораздо сильнее её пугало другое — то, что она впервые за семь лет брака не промолчала. Впервые пошла против Саске. Сакура всегда была идеальной. Безупречной. Такой, какой хотел её видеть муж. Такой, какую вылепила из неё мать. Спокойная, заботливая, надёжная — без капли эгоизма. Она привыкла не перечить, не спорить, сглаживать углы и сгибаться под тяжестью чужих ожиданий. Но после встречи с Сатору внутри неё что-то треснуло. Будто он, этот чёртов вампир, нажал на единственную кнопку, о которой не знал никто. И всё, что она строила — этот хрупкий, изящно выверенный механизм правильной жизни — вдруг развалилось. Из-за неутихающих противоречий в голове Сакура так и не смогла заставить себя написать Саске. Это было не похоже на неё. Обычно она всегда делала первый шаг к примирению — даже если ссора была ничтожной, даже если виноват был он, — всё равно именно она писала первой. Сдержанное, аккуратное: «Извини за вчерашнее». Так было легче. Так было правильно. Но не в этот раз. Прошёл весь день, а её пальцы так и не коснулись клавиш телефона. Ни единого сообщения. Ни слова. И всё из-за него. Сакура ловила себя на том, что снова и снова касается губ пальцами — почти незаметно, в глубокой задумчивости, — каждый раз, когда в её сознании всплывал образ Сатору. Он был словно запах, впитавшийся в кожу. Её кожа хранила его аромат, будто пропиталась им изнутри — тёплый, немного дикий, будто смесь крови, пряного табака и лесной зелени. Этот запах невозможно было забыть. Он жил с ней, даже когда его не было рядом. А ещё — его голос. Его пальцы. Его глаза, смотрящие так, будто он видел не тело, а душу. Каждый раз, когда её мысли заходили слишком далеко, когда она начинала фантазировать, как он вновь целует её, как его рука скользит по телу чуть ниже, чем позволено… в голове тут же всплывал другой голос. Резкий, холодный, авторитарный. «Нет. Нельзя. Так себя не ведут хорошие девочки». Голос матери. Не просто голос — приговор, зашитый в её ДНК. Мать давно стала частью её внутреннего мира, чужим разумом, встроенным в её собственный. Как вирус. Как проклятие, передающееся по материнской линии. Она была живым воплощением дисциплины и традиций. Даже в современном Нью-Йорке носила кимоно и отказывалась принимать перемены. Она жила по заветам предков и учила дочь тому же: — Уважай мужа. — Будь тенью, не светом. — Настоящая женщина не позволяет себе слабостей. Сакура всегда думала, что хочет быть такой. Смиренной. Спокойной. Верной. Настоящей японской женой. Её мать гордилась бы ею. И, быть может, Саске тоже. Но теперь… в сердце поселилось сомнение. А что, если это всё — не сила, а клетка? Что, если покорность — не добродетель, а страх? Что, если то, что она чувствует рядом с Сатору — влечение, страсть, пробуждение — это и есть жизнь, а не то ровное существование, которое она выстраивала все эти годы? От мыслей Сакуру выдернула тихая возня за спиной. Это была Хизер — молодая медсестра с вечно сияющими глазами и склонностью к флирту. Она хихикала с другой девушкой у стойки, а потом наклонилась к Сакуре и едва заметно подтолкнула её локтем. — Эй! — прошептала Хизер с таким возбуждением, будто увидела кинозвезду. — Смотри, кто пожаловал. Сакура оторвалась от своих невидимых лабиринтов сознания и взглянула на Хизер. Та светилась, как лампочка — румянец на щеках, блеск в глазах, и губы, нервно прикусанные. Сакура инстинктивно повернулась туда, куда указывал взгляд коллеги. И по её телу пробежали мурашки. Это был он. Сугуро Гето. Не тень, не случайный двойник, не фантом из смазанной фотографии — а он самый. Живой, материальный и… слишком реальный, чтобы быть частью её уставшего от самообмана разума. — Какой красивый, — почти простонала Хизер. — Жаль, что вампир. На таких, как я, он и не посмотрит. — А кто это? — спросила Сакура, не отводя взгляда. В горле будто пересохло. — Ах, ты не знаешь? Это Сугуро Гето. Чистокровный вампир, но с сердцем святого. У него сеть пансионатов по всей стране — он забирает одиноких стариков, тех, кто никому не нужен, и даёт им достойную старость. Не берёт ни копейки. Всё за свой счёт. Сакура фыркнула — неожиданно даже для самой себя: — И пьёт их кровь? Слова вырвались резче, чем она хотела. Как укол. Как вызов. Хизер прыснула в кулак. — Нет-нет, ты что! Там всё очень строго. Пансионат — открытый. Люди могут прийти в любое время. И, кстати, у него работают только люди. Вампиров там вообще нет. Из-за этого его уважают даже старейшины. Он… необычный. Не как остальные. Сакура кивнула, будто бы в ответ, но на самом деле она всё ещё смотрела. Смотрела на него. Сугуро стоял в коридоре, у палаты, и о чём-то говорил с лечащим врачом. Говорил спокойно, размеренно, с тем особым холодным достоинством, которое бывает только у тех, кто давно привык к власти. Он был высок. Очень высок. Даже на расстоянии это бросалось в глаза. Белая рубашка подчёркивала широкие плечи и изящную, но сильную линию тела. Пиджак сидел идеально — почти небрежно, но с безупречной посадкой. Его волосы — длинные, чёрные как уголь — спадали на плечи мягкими волнами. Он выглядел как воплощение Лестата. Или греха. Или желания. Сакура поймала себя на том, что смотрит слишком пристально. Слишком долго. Она хотела отвести глаза, но… опоздала. Он посмотрел на неё. Одно мгновение. Всего одно. Но этого было достаточно. Взгляд был точным, острым, как лезвие скальпеля. Ни капли вежливости, ни тени любопытства. Просто факт: он видел её. Вычленил из всех. Пронзил. И посмотрел не на Хизер, не на кого-то другого — только на неё. У Сакуры сбилось дыхание. Он был вампиром. Конечно же, он почувствовал, как она смотрит. Вампиры всегда знали, когда на них смотрят слишком долго, с желанием. Но… почему он посмотрел только на неё?

***

Закончив смену, Сакура привычным движением навела порядок на рабочем месте — протёрла поверхность, сверила данные в журнале, поправила коробки с расходниками. Всё как обычно. Всё, кроме неё самой. Её внутренний мир был небрежно раскидан, как порванные страницы старого дневника — бессвязный, упрямо молчаливый и тягучий. И, в отличие от стола, привести его в порядок не получалось. Попрощавшись со сменщицей, она направилась в раздевалку. По дороге на автомате вытащила телефон — взглянув мельком, без особой надежды. Сообщений от Саске не было. Только реклама, почта и одно уведомление от какого-то бренда, на который она даже не помнила, что подписывалась. Сакура раздражённо выдохнула. Саске вел себя как ребёнок. Ушёл в молчание, как будто ей одной было тяжело. — Простите. Тихий голос пронзил тишину, как лезвие. Сакура вздрогнула и резко обернулась. Сугуро. Он стоял всего в паре шагов от неё. Она не слышала его шагов. Ни звука. Как призрак. Как смерть. И от этого внутри что-то сжалось — первобытный страх, почти физический. Она знала, на что способны вампиры. И понимала: если бы он захотел убить её, она бы даже не успела понять, что мертва. Сакура сделала вдох, приподняла подбородок и ровным голосом сказала: — Я могу вам чем-то помочь? Тон был профессиональным, без дрожи, будто она разговаривала с пациентом. Сугуро слегка улыбнулся. — Простите, что напугал вас. Мы, вампиры, действительно ходим бесшумно. Это пугает людей, даже когда мы не хотим этого. Она чуть заметно улыбнулась в ответ. Дежурно. Осторожно. — Я могу украсть немного вашего времени? — вежливо спросил он. Его голос был мягким, с хрипловатой бархатистой интонацией, будто специально выверенной для того, чтобы успокаивать и завораживать одновременно. — Если это недолго. Мне нужно спешить домой. Меня ждёт муж, — подчеркнула она последнее слово, сама того не осознавая. Сугуро кивнул, как будто принял этот тонкий укол с пониманием. — Конечно. Это ненадолго. Думаю, вам уже рассказали, кто я. У меня много пансионатов по всей стране, я стараюсь открывать новые, когда позволяют ресурсы. И мне постоянно нужны хорошие сотрудники. Очень хорошие. Он смотрел на неё пристально, внимательно — как будто взвешивал. Как будто уже знал её цену. — Ваш главный врач говорил о вас с восхищением. Сказал, вы — лучшая медсестра. Не только в отделении. Во всей больнице. Слова ложились на её измученное эго, как мёд на обожжённую кожу. Сладко. Тепло. Слишком приятно, чтобы верить. Но она верила. Хотела верить. И всё же… Перед ней стоял вампир. А ещё — знакомый Сатору. Она почти физически чувствовала его связь с тем, кого не смела назвать. На языке вертелся вопрос. Простой. «Вы знаете, где он?» Но она проглотила его. Сейчас было не время. — Мне очень приятно это слышать. Но, как видите, я уже работаю, — ответила она как можно вежливее. — Конечно. Я ничего не навязываю. Просто предложение. С этими словами он вытащил из внутреннего кармана пиджака визитку и протянул её ей. Движение было таким отточенным, будто репетированным заранее. Как будто он точно знал, что она её возьмёт. Сакура на миг поколебалась, а потом протянула руку. Их пальцы коснулись друг друга. Кожа у него была холодная. Как у Сатору. И всё её тело тут же отозвалось этим воспоминанием. Визитка оказалась тяжёлой, плотной. Имя, выгравированное серебром: Suguro Geto.

***

Голод. Всепоглощающий. Жгущий. Он уже не просто давил — ревел, вгрызался в разум, как ржавое лезвие в кость. Сатору шёл по вечернему Нью-Йорку, застегнув куртку до подбородка. Он, конечно, не чувствовал холода — его плоть давно утратила эту привилегию. Но прохожие чувствовали. И в этом городе, где за странность можно было поплатиться пулей или фоткой в «Твиттере», он скрывался, слишком много любопытных взглядов. Ветер с ревом налетал с набережной, срывая листья с деревьев, швыряя на мостовую обрывки газет и мусор, кружа их в яростном танце. Ливень хлестал асфальт. В воздухе пахло приближающимся снегом и усталостью большого города. А в его сознании — буря. Она бушевала несколько дней подряд, без сна, без отдыха. Всё, что он ел — кровь доноров. Всё, что он пил — ярость. Сёко после вскрытия подтвердила худшее: мутант — результат эксперимента. Не случайного. Не любительского. Кто-то умный, извращённо умный, проводил высокотехнологичные, антигуманные, чудовищные эксперименты. На вампирах. На упырях.На ком-то живом. И это было не единственным случаем, кто-то поставил на конвейер эти эксперименты. И всё, что ему удалось выяснить за эти дни — лишь имя-призрак. Тот, кого он мысленно окрестил Вербовщиком. Кто-то — человек или, скорее всего, вампир — рыскал по подполью, манил, как паук в свою паутину. Под предлогом работы, или участия в социальных проектах. Сатору догадывался: такое мог провернуть только тот, кто вырос среди элиты. Чистокровный. Тот, кто знал, как стирать следы так, чтобы не осталось ничего — ни запаха, ни феромонов, ни энергетического шлейфа. Скорей всего это было его способностью. Пустота. Как будто его и не было. И это бесило. Разъяряло. Он не привык проигрывать. Не привык не видеть врага. Сатору был охотником, не добычей. Он читал ауры, ощущал ложь, выстраивал десятки шагов вперёд. Но сейчас — он ходил вслепую. И голод только усиливал это чувство бессилия. Он свернул в узкий переулок, стиснул зубы. Снова и снова перед глазами вставало лицо Сакуры. Тёплое, нежное, живое. Слишком живое. А он — нет. И каждый раз, когда он ловил себя на мысли, что вспоминает её запах, её вкус, её пульс под кожей — голод вспыхивал сильнее. Он хотел её. До безумия. И это желание было уже не про секс. Не про тепло. Про собственность. Про жажду. Про власть. И в этом — всё безумие его природы. Вампир не может просто любить. Он хочет владеть.

***

После смены Сакура вернулась домой и привычно включила посудомоечную машину. Но теперь, стоя в тихой кухне, она мыла тарелки вручную. Почему-то они показались ей недостаточно чистыми, когда она вытащила их из машины. Влажные пальцы скользили по фарфору, повторяя одни и те же круговые движения, словно ритуал — монотонный, почти гипнотический. Ей нужно было успокоиться. Заземлиться. Притупить пульсирующую злость. Когда она пришла, в прихожей её ждала записка. Не звонок, не сообщение. Просто лист бумаги, небрежно брошенный на тумбочку.  «Не жди. Срочный вызов, авария. Вернусь поздно. С.» Это взбесило её. Раньше он всегда звонил. А теперь — как будто не считал нужным. Не считал её нужной. Сакура не умела кричать. Годами она глотала злость — до боли в животе, до бессонных ночей. Плакала украдкой, когда Саске не было дома. Чтобы он никогда не увидел её слабость. Но сейчас… Гнев пульсировал в висках, сжимал пальцы. Она почти чувствовала, как фарфоровая тарелка в руках трещит. Ещё немного — и… — Зачем мыть посуду ещё раз, если она чистая? Голос разорвал кухонную тишину, как нож — плоть. Сакура вздрогнула и обернулась. Он стоял у двери, опершись на стену. Сатору. Расслабленный, с привычной лукавой усмешкой и глазами, в которых всегда было слишком много — слишком много желания, слишком много тьмы, слишком много её самой. — Что ты тут делаешь? — прошептала она, с трудом сглотнув. — Скучал, — просто сказал он. И этого было достаточно, чтобы всё — её внутренние запреты, гнев, усталость — пошатнулось. Она смотрела на него молча. Несколько дней убеждала себя, что он играет с ней, что это — просто вампирская охота. И что она не даст ни шанса. Но одно слово, сказанное этим голосом — и её броня треснула. — Очень смешно, — ответила она сухо, но в голосе уже не было прежней уверенности. Сатору усмехнулся. Один шаг вперёд. Сакура попятилась. Но за спиной уже была раковина. Некуда отступать. — Я не пришёл кусать тебя. И не пришёл убивать, — голос его был низким, мягким, с этой вкрадчивой, почти ласковой хрипотцой. Словно он предлагал ей что-то вкусное. И это пугало её больше, чем если бы он зарычал. Он двигался медленно, как охотник, зная, что она чувствует каждый его шаг. И, чёрт возьми, ей казалось, что с каждым его приближением у неё становится меньше воздуха. — Не подходи, — прошептала она. Голос дрогнул. — Почему? — его губы были уже близко. Он склонился к ней, навис, заглянул в глаза. Сакура почувствовала, как её сердце ударилось о рёбра. Почти больно. Он стоял слишком близко. И пах… так, как она помнила. Какой-то острой ночной свежестью, дождём, и чем-то запретным, будоражащим. — Потому что если ты подойдёшь ещё ближе… — Сакура выдохнула, опуская взгляд, — …я забуду, как дышать. Сатору нагнулся и впился в её губы резко, требовательно, почти жестоко. Поцелуй обжёг её, вырвав из горла глухой стон боли и желания. Сакура не смогла — не захотела — оттолкнуть его. Его язык прошёлся по её губам, проник внутрь, смело, властно, будто забирал себе то, что ему принадлежало. Он прижал её к себе, сильными руками обвил талию, притянул к своему телу, и она почувствовала его силу, его жар, его одержимость. Он был весь — в этом поцелуе, в этом мгновении, в этом голоде. Она горела. Она тонула. Но когда его руки опустились ниже, туда, куда прикасался только Саске, разум Сакуры вздрогнул. Одна половина её души рвалась вперёд, в его объятия, в огонь, в омут. Другая — судорожно пыталась вынырнуть. Сакура резко отпрянула, пытаясь сбросить с себя наваждение. — Сатору… Сатору… перестань… — голос её был жалобным, дрожащим, но в нём не было настоящего «нет». Только мольба: останови меня, пока я не переступила черту. Но он не отступил сразу. Его губы прошлись по её шее, горячие и нежные, будто не слышали её слов, будто отвечали не на них, а на пульс её крови под кожей. — Тебе не нравится?.. — его голос был бархатным, чуть хриплым. Он не угрожал. Он не настаивал. Он предлагал. Он искушал. — Я умею сдерживать себя. Я не причиню тебе боль, если ты не попросишь об этом. Сакура опустила взгляд. Она ощущала, как всё её тело предаёт её. Как её соски напряглись под тонкой тканью, как подкашиваются колени, как бедра хотят к нему прижаться, раствориться в нём. — Я… замужем, — прошептала она, как будто эта фраза могла отгородить её от пламени. — Я не знаю, что делаю… Сатору придвинулся ближе, его дыхание коснулось её уха. — Я покажу тебе то, о чём ты даже не мечтала, — выдохнул он. — Мне достаточно одной ночи, чтобы ты забыла его имя. Слова, сказанные почти ласково, были как яд и мёд одновременно. Сакура зажмурилась. Лицо залило жаром. Эти фразы вспарывали её изнутри, вызывали дрожь, отклик в каждой клетке тела. Она могла бы ударить его. Она могла бы выбежать из кухни, спрятаться в ванной, закрыться на все замки. Но она стояла. Плавилась. — Я… я не готова, — прошептала она. Ложь. Та, что пряталась под слоем приличий, под страхом, под маской «жены». Тело её кричало другое. Оно горело, оно искало, оно знало. Сатору коснулся её лица, провёл пальцем по щеке, скользнул вниз — по шее, к ключице. Он смотрел на неё снизу вверх, как хищник, который всё ещё даёт жертве шанс убежать. — Не бойся себя, — произнёс он. — Я только подсказываю дорогу. Но идти ты будешь сама. И замер. Ждал. Не касался. Не дышал. Выбор был за ней. И это сводило её с ума. Сакура оттолкнула его — не резко, но достаточно, чтобы между ними возникла тонкая, натянутая пауза. Рука упёрлась в его грудь, пальцы сжались в бессознательном движении, будто она держалась за последнюю ниточку разума. Она не подняла взгляда. Щёки пылали. Лицо было горячим, как и всё внутри. Желание стучало в висках, внизу живота, между бёдер — будто сама плоть предавала её. — Нет… Прости. Я не могу. Слова прозвучали хрипло, натянуто, почти болезненно. Каждое — как маленький надрыв, как внутренний шов, который готов был разойтись. Она жаждала его. До боли. До судорог. Но была грань, черта, нарисованная годами воспитания и голосом, который звучал у неё в голове с детства. Мамин голос. Образ идеальной японской жены. Верной. Чистой. Послушной. Сакура опустила взгляд на свою ладонь, лежащую на его груди. Выровненное дыхание, ровный ритм сердца — такой неестественно спокойный, как у хищника, терпеливо ждущего. Она хотела отдёрнуть руку, но не смогла. Тело не подчинялось. Оно давно выбрало. На безымянном пальце поблёскивало обручальное кольцо. Напоминание. О прошлом. О долге. О Саске, который уже давно не смотрел на неё, не слышал, не чувствовал. О любви, которую она когда-то придумала — и пыталась сохранить даже тогда, когда она давно умерла. Кольцо будто жгло кожу. И напоминало: ты — чья-то. Сакура сжала губы. В груди что-то сорвалось, провалилось внутрь. Стыд и возбуждение сплелись в один мучительный клубок. Но её рука всё ещё лежала на его груди. И она не убирала её. Он молчал. Просто смотрел на неё. И в этом взгляде было всё — огонь, обещание, голод, который он даже не пытался скрыть. Сакура знала: достаточно одного шага. Её. Или его. Но шаг сделал он. Без резкости, с той кошачьей грацией, которая была в нём всегда, он приблизился, заставляя её вдохнуть резко, как будто в последний раз. Его ладони скользнули к её талии — не требовательно, не властно, а с почти трепетной бережностью, будто он касался чего-то святого. — Скажи стоп, — прошептал он. Его губы были близко. Почти касались её кожи. — И я уйду. Сакура не сказала. Она могла бы — если бы ещё владела собой. Но в тот миг её тело предало её с головой. Оно само потянулось к нему, выгибаясь в ладонях, раскрываясь — не разумом, а кожей, дрожью, пульсом. Сатору не поцеловал её. Он не стал срывать с неё одежду. Он не нарушил ни одной границы… формально. Но между ними вспыхнуло пламя — раскатистое, плотное, как гроза в июле. Он коснулся её так, как может касаться только тот, кто умеет читать тело лучше, чем слова. Мягко. Неотвратимо. Без единого грубого жеста. Сакура зажмурилась. Мир сузился до ощущений. До горячего дыхания у шеи, до его руки, скользящей между складок её трусиков, под ткань, вглубь — туда, где она давно чувствовала пустоту. Он не требовал. Он давал. Без обещаний. Без слов. Только это — прикосновение, от которого мир пошёл волнами, а сдержанность растаяла, как иней под солнцем. Сакура всхлипнула, зацепившись пальцами за край его куртки, как за спасение. Но спасения не было. Только он. И она. И мгновение, которое стало вечностью. Сакура сидела на холодном полу, прислонившись спиной к его груди. И хотя под ней был мраморный пол, тело ощущалось тёплым, будто Сатору действительно мог согревать. Если это вообще можно было назвать теплом. После того, что произошло… ей было стыдно даже повернуть к нему голову. Слишком интимно. Слишком личное. Как будто он прикоснулся не к телу, а к самой сути её боли. Но Сатору будто и не заметил её скованности. Пара неуместно глупых, даже слегка пошлых шуток — тех, что уместны только в баре на последнем дыхании перед рассветом — вырвали её из плена мысли. Она даже усмехнулась, пусть и украдкой. Но стыд не отступал. Даже когда она делала это сама — в одиночестве, спрятавшись в ванной, лишь бы никто не услышал дыхание и не заметил слёзы — она потом корила себя. За то, какая она неправильная. Грешная. Сломанная. А теперь это сделал другой человек. Нет — не человек. Вампир. И всё, что она ощущала, пульсировало в ней до сих пор, срывая дыхание. Сакура сидела между его ног. Его ноги согнули её позу, будто обрамляя, оберегая. Он не сдвинулся ни на дюйм. Его дыхание ощущалось над самым её затылком — тёплое, почти человеческое. Её голова покоилась у него на груди, а его подбородок — лежал на её темени. Ритм их дыхания постепенно совпал. Она перебирала его пальцы — медленно, как будто хотела запомнить каждый изгиб. А он касался её рук, легко, почти невесомо, словно проверяя: она всё ещё здесь? Не растворилась ли? Они молчали. Но в этой тишине было слишком много. И ни одному из них не хотелось нарушать её. Даже с Саске она никогда не могла так расслабиться. Не так. Не по-настоящему. Там всегда была роль. Ожидание. Маска. А здесь — только она. И он. И это странное ощущение, будто их сшили вместе не плоть и кровь, а одиночество и боль. Перед тем как уйти, Сатору снова поцеловал Сакуру. Сначала — в губы, медленно, будто запечатывая в них признание. Потом — в лоб, словно благословляя её тревожные мысли. Затем в щёку, в шею, в запястья — губы скользили мягко, как шелк, но внутри этого движения жила голодная, почти звериная жажда. Он был похож на хищника, готового разорвать свою добычу… но ничто во внешнем облике не выдавало этого. Он оставался тем же: спокойным, собранным. Уравновешенным до пугающей степени. — И выкинь ту визитку, — строго сказал он. Ранее он упомянул, что Сугуро совсем не тот, за кого себя выдаёт. Не вдавался в подробности — лишь посмотрел на неё взглядом, в котором промелькнуло что-то тёмное, настораживающее. Но этого было достаточно. Сакура ему верила. Без объяснений. И уже знала — как только он уйдёт, она порвёт визитку и выбросит её. — Я не буду давить, — тихо добавил Сатору, его рука легла ей на щеку. — Я умею ждать. Поверь мне. Он усмехнулся — легко, едва заметно. И в этой усмешке была странная, почти священная терпеливость. Как у того, кто уже знает, чем всё закончится. Сакура коснулась его руки своей. — Прости… — смогла только прошептать. Сатору не ответил. Просто поцеловал её в лоб — долго, медленно. А затем склонился к самому уху: — Я слишком долго наблюдал за тобой в окно. Ты всё делала неправильно. Сегодня я тебя научил, как надо. И исчез. Почти беззвучно. Как будто его и не было. Но она запомнила его ухмылку. Она вспыхнула. Лицо залило жаром — не от стыда, а от понимания. Он видел её. Всю. Даже в самые одинокие, сокровенные минуты. Даже тогда когда она мастурбировала. Сакура сжала ладони. Теперь она знала наверняка: с этого вечера все шторы в доме будут плотно закрыты. Навсегда.