Return to sender

Винтовая лестница спиралью восходила к вершине конусообразной горы, вздымаясь над подсвеченными диковинными сталактитами. Стены пещеры освещали десятки факелов, и, преломляясь об призму горных пород, порождали многоцветие радужных переливов. Се Лянь и Хуа Чэн поднимались вверх вслед за сгорбленной старушкой, хранительницей грота – немного утомившись, но почти не осознавая усталости из-за обрушившегося на них великолепия. Они оказались здесь из-за Пэй Мина; вернее, из-за его очередного любовного приключения. Несколько дней назад произошел забавный инцидент: бог войны севера был найден глубоко спящим в одном из собственных храмов. Пикантность ситуации придавало то обстоятельство, что генерал при этом оказался совершенно голым. Добудиться его не удалось ни в этот день, ни на следующий: стало очевидным, что к делу примешалось колдовство. При этом смотрители святилища не заметили никого подозрительного, а следов духовной энергии или магического воздействия в храме и окрестностях и вовсе не удалось обнаружить. У небесных чиновников не осталось ни единой зацепки - а соответственно, и никаких идей, как разбудить генерала Мингуана. - Что же теперь делать? – недоумевал Се Лянь, вернувшись из небесной канцелярии и беспокойно расхаживая по парадному залу Дома Блаженства, - Как нам понять, что произошло? - Что произошло, догадаться не трудно, - саркастически отозвался развалившийся на кровати Хуа Чэн, поигрывая косичкой с бусиной, - Очередная отвергнутая пассия решила отомстить. Ей это показалось забавным. - Допустим, но как она это сделала? Никто в тот день не видел молодой женщины ни в храме, ни поблизости. Будь она заклинательницей, она не смогла бы не оставить энергетических следов… - Мгм, - Князь демонов слегка призадумался, - Существуют магические техники, позволяющие воздействовать на объект без личного присутствия. Постой-ка… Он уснул, ты говоришь? Возможно…, - тут он вдруг резко щелкнул пальцами, - Да, так и есть. Песнь Фэнхуан. - Что это? – Се Лянь замер в удивлении. - Способ воздействия, который можно использовать и на расстоянии: по духовной сети или с помощью молитвы. Между прочим, сложная техника! Что ж, это послужит вашему сердцееду уроком: с талантливыми заклинательницами лучше не шутить. - Как же это работает? - Дело в особенном музыкальном строе, который воздействует на сознание. Если научиться правильно исполнять эту песнь, можно на несколько минут полностью подчинить другого своей воли. Он сделает все, что ты скажешь, а затем погрузится в сон. - Значит, она велела ему раздеться, - хихикнул Се Лянь, - Вот шутница. И что же нам теперь делать? Как разбудить его? - Сам проснется, - отозвался Хуа Чэн лениво, - Через месяц где-то, или чуть больше. - Месяц! – ахнул принц, - Но мы не можем лишиться одного из сильнейших богов войны на такой срок. У него слишком много обязанностей, к тому же, необходимо отвечать на молитвы… Неужели снять это заклинание настолько сложно? - Снять-то легче легкого. Но чтобы это сделать, необходим энергетический слепок того, кто его наслал. Если бы Мингуан не спал, получить копию не составило бы никакого труда. Но мы не можем вторгнуться в его сознание и прослушать полученные им молитвы. Обеспокоенный Се Лянь не унимался: - Сань Лан, ты ведь столько всего знаешь! Неужели нет больше никакого способа? Лицо демона одернулось странным выражением: казалось, он мучительно раздумывал, произносить ли слова, что вертелись у него на языке. Он вдруг отвернулся к стене: - Способ есть, но… Это так далеко. И это потребует времени… - Далеко? – удивился Се Лянь, - Но мы можем использовать твои игральные кости. Что это за способ? Хуа Чэн некоторое время молчал, и в молчании этом крылось нечто, чего принц пока не мог разгадать. Наконец он как будто с усилием произнес: - Грот утерянных молитв. Се Лянь в удивлении замер: - Что это? - Ты никогда не слышал о нем, гэгэ? Это место, где хранятся все молитвы, когда-либо направляемые божеству. Вообще-то запрашивать такую информацию имеет право только сам адресат, но в некоторых случаях, при наличии разрешения с Небес, делают исключение… - Так это же прекрасно! – Се Лянь в воодушевлении заметался на месте, - Именно то, что нам нужно! Отправляемся немедленно! Но Хуа Чэн отчего-то медлил. Принц по-прежнему не мог понять выражения, укоренившегося на его лице: - Гэгэ, я мог бы отправиться туда сам. Я лучше знаю эти края, и… тебе ни к чему обременять себя, ведь у тебя столько дел. - Нет, я хочу пойти с тобой! – воскликнул Се Лянь, до крайности заинтригованный, - Мне было бы необычайно интересно побывать в таком месте! Почему прежде ты никогда не рассказывал о нем? Хуа Чэн промолчал, глядя в пустоту. *** Старушка медленно копошилась в картотеке, перебирая свитки подрагивающими руками. Кажется, ко всему прочему она была подслеповата, и ожидание визитеров грозило растянуться надолго. - Я служу здесь, сколько себя помню, - бормотала она себе под нос, - Уже много тысячелетий… Меня взяла когда-то с собой на небеса одна богиня… как же ее звали? Уже и не скажу… Все последователи забыли ее, и она ушла в небытие. А я вот осталась… Я ведь и не знаю, что там творится у вас снаружи. Ко мне редко кто заглядывает… Помню, где-то тысячу лет назад наведывался этот ваш небесный император… как его звали? Цзюнь У? Он все еще правит? - Уже нет, - коротко ответил Се Лянь, всей душой надеясь, что хранительница не станет выспрашивать подробности. - Ну и хорошо, - прокряхтела она в ответ с долей облегчения, - Он мне тогда очень не понравился. С трудом приподнявшись, она проковыляла по мосткам над бурлящей подземной рекой, к ближайшим стеллажам - и после недолгих поисков извлекла наружу сверкающий гранитный срез. Се Лянь с интересом вытянул шею. - Это было недавно, поэтому отыскать несложно, - объяснила она, направляясь обратно, - Тяжело, когда запрашивают что-то старое. Грот ведь очень большой… здесь есть и подземная часть… - Здесь хранятся все молитвы? – спросил Се Лянь с нескрываемым любопытством, - Я хочу сказать, что… неужели они не имеют… срока давности? - Молитвы никогда не исчезают, молодой господин, - ответила старушка с важным видом осведомителя, - Исчезают боги, исчезает память о них. Но молитвы – никогда. Хуа Чэн отрешенно молчал. Он не проронил ни звука с той минуты, как они пришли сюда. Се Лянь отчего-то медлил, сжимая в руках полученный сверток. Казалось, пора было уходить, но что-то удерживало его, не давая сделать шаг. Не дающий ему покоя вопрос наконец сорвался с его губ: - Госпожа… Я… я хотел спросить… могу ли я… не поступало ли, совершенно случайно, за последние восемьсот лет какой-либо молитвы одному божеству? Очень маловероятно, но… - Конечно, я скажу вам, - прошамкала старушка не без энтузиазма, - Вы мне нравитесь. У вас добрые глаза. О ком вы хотели бы узнать? - О наследном принце Сяньлэ, - выпалил Се Лянь на одном дыхании, слегка краснея. Хуа Чэн вдруг зашевелился, будто занервничал: - Гэгэ, нам пора. Нужно ведь еще разобраться с тем, как отменить заклинание. - Сань Лан, мне лишь только убедиться, что там ничего нет! Простое любопытство, ха-ха. Кто бы стал отправлять молитвы посмешищу трех миров! Обо мне давно все забыли. - А это, я так понимаю, ваш супруг? – поинтересовалась старушка, переводя взгляд на демона. Щеки Се Ляня полыхнули алым, на миг затмив хуачэновы одежды: - Откуда вы знаете?! - Чувствую энергии, что перемешаны у вас внутри, - захихикала старушка, и добавила, завидев, что принц готов провалиться сквозь землю: - Ну, полно, не нужно меня стесняться. Я немало пожила на этом свете, многое повидала… Наследный принц Сяньлэ – это ведь вы, верно? Я помогу вам. 800 лет – немаленький срок, но и не то, чтобы древность… Самые старые из молитв хранятся в подземельях - а нам с вами потребуется немного подняться наверх… Следуйте за мной. Извивающаяся лестница наконец вывела их на небольшую площадку, обрамленную карстовыми бассейнами, расположенными друг под другом по каскадному типу. Подойдя к перилам, Се Лянь глянул вниз и словил легкое головокружение: где-то далеко, на дне, грохотали водопады, обрушивая тонны мельчайших брызг в темные подземные реки. Хуа Чэн, по-прежнему не издавая ни звука, бережно придержал его под локоть. Старушка тем временем зарылась носом в новую картотеку: - Так-так, сейчас… Сяньлэ, говорите… Нет, это все не то… - Сань Лан, все в порядке? – тихо спросил принц. Сгущающееся молчание мужа понемногу начинало его беспокоить. Хуа Чэн почему-то отвернулся, но ответил тоном, маскирующимся под обычный: - Все хорошо, гэгэ. Не волнуйся. - Но мне все же кажется, что тебя что-то… - Нашла! Трясущимися пальцами старушка разворачивала пожелтевший свиток, и всматривалась в символы, щурясь из последних сил: - Сяньлэ! Да, Сяньлэ… Здесь у нас молитв… так-так … - Ни одной, правда? – нарочито весело рассмеялся Се Лянь. Глупо было, конечно, ожидать другого; но что-то внутри всегда надеется, так уж устроено и человеческое, и божественное сердце. - Двести шестьдесят восемь тысяч пятьсот сорок одна молитва. Повисло молчание. Глаза Се Ляня расширились. Хуа Чэн смотрел в пол. - Это шутка? – выговорил принц. - Здесь так указано, - немного обиженно буркнула старушка, - Мои данные всегда точны. - Но как… как такое возможно? Ведь у меня не было последователей… - Возможно, вы знали не обо всех, - подмигнула она хитровато, - Постойте здесь, я сейчас поищу… Шаркая, она нырнула под своды пещеры и растаяла в лабиринтах стеллажей. Се Лянь обернулся к Хуа Чэну, все еще не отрывающему глаз от пола: - Сань Лан! - Да, Ваше Высочество, - откликнулся тот глухо, прожигая глазом дыру в своих сапогах. Этот тон, и «Ваше Высочество», традиционное для акта покаяния, заставили принца подозрительно сощуриться: - Не хочешь ли ты сказать, что ты как-то причастен к этому? - Ваше Высочество, - произнес демон еще тише. Потрясенный голос Се Ляня снизился почти до шепота, подстраиваясь под тембр возлюбленного: - Сань Лан… они же не… они же не все твои? Молчание. В лице и позе демона считывалось выражение крайней вины. - Но как же так вышло? Ты отправлял их... каждый день? Он медлил перед тем, как ответить; тишину оттенял лишь далекий рев водопадов. - Почти. - Ты отправлял их, даже зная, что я не смогу ответить? И почему ты прячешь глаза от меня? Там… там есть что-то, чего я не должен слышать? - Его Высочество имеет право знать, - отозвался Хуа Чэн бесцветным тоном, - Этот не вправе ничего скрывать от Его Высочества. - Сань Лан, перестань говорить так! – принц схватил его за руку, игнорируя попытки Князя демонов отвернуть лицо как можно дальше, - Скажи мне, как есть. Ты не хочешь, чтобы я слушал их? Если это так, мы сейчас же покинем это место и навсегда забудем о нем! В душе поникшего демона, казалось, разворачивалась безмолвная битва, пробивающаяся наружу лишь колебанием подрагивающего века. Наконец он выдавил с усилием: - Его Высочество должен знать. - Сань Лан, ты уверен? – принц нежнее сжал его руку. Тот покорно кивнув, словно вверяя себя довлеющему року: - Так будет лучше. Пещерное эхо разнесло по залам шаркающую поступь. Старушка волокла за собой сразу несколько каменных срезов: - Обычно все умещается на одном, но… Простите, их оказалось слишком много. *** Се Лянь сидел на постели в одной из уединенных гостевых комнат Дома Блаженства. Полупрозрачная ткань балдахина скрывала его от внешнего мира; невзирая на засов, помещенный на дверь изнутри, принцу отчего-то так было спокойнее. Первый из горных срезов лежал на его коленях, подсвечивая витиеватый лабиринт звуковой канавки. «Ничего сложного, - говорила старушка-хранительница, - Приставите палец к самому началу и позволите звуку проникнуть в себя. Как с духовной сетью. Чтобы перескочить через временной промежуток, достаточно переставить палец в другое место». Сердце принца отчего-то колотилось, как бешеное. «Ведь это Сань Лан» - увещевал он сам себя, - «Я ведь и так все знаю о нем, о его чувствах». Дрожа, он принялся рассматривать рельефные борозды: невероятно красиво… Кто бы мог подумать, что такой небольшой носитель способен хранить гигантские кластеры памяти. Конечно, он не сумеет – сумеет ли вообще когда-нибудь? - прослушать все, но он может хотя бы начать. Начать с самого начала. Дрожащей рукой он прикоснулся к поблескивающим прожилкам и закрыл глаза. "Ваше Высочество. Не знаю, услышите ли вы меня... В любом случае, вам не стоит утруждать себя ответом. Простите меня, что вообще беспокою вас... Простите, Ваше Высочество. Я - тот недостойный, которого вы назвали Умином. Я отправляю эту молитву только для того, чтобы вы знали, что я не умер... Если вам вдруг... важно. То есть, почему вам это должно быть важно? Простите, я хотел сказать, что если вы вдруг по какой-то причине жалеете обо мне, или... Не приведи небо, вините себя в чем-то, я просто хочу сказать вам, что я не исчез, и вам не за что... себя винить. Хотя с чего бы вам думать о такой мелочи? Ваше Высочество, простите мне мою дерзость. Я просто... я должен был это сказать. Простите меня. Я ослушался вашего приказа, и пришел тогда, и забрал меч; но я не мог иначе, не мог допустить, чтобы вы... Простите, что не пришел раньше. Я все сделал не так. Пожалуйста, простите меня. Я знаю, что не вправе даже помышлять об этом, после того, как оказался столь бесполезен, но если бы вы вдруг позволили мне... попытаться ещё раз... Я бы сделал для вас все, что угодно. Мне только нужно немного времени, чтобы восстановиться, и я буду рядом. Я сделаю, что вы пожелаете. Этот ничтожный молит вас дать ему еще один шанс." Голос звучал приглушенно, словно издалека, прорываясь сквозь стену помех; такой знакомый, но моложе, немного выше и... неувереннее. Се Ляню хотелось отдышаться; но он понимал, что отключение от текущей волны может надолго выбить его из канала. Что-то незримое держало его в тисках, заставляя впитывать в себя молитву за молитвой, цепи которых ни в коем случае не полагалось быть разорванной: "Ваше Высочество... Простите, что вновь беспокою вас... Это... это Умин. Я знаю, я вынуждаю вас слушать кого-то столь... недостойного... простите меня. Я не отниму у вас много времени. Но я понял, что должен сказать ещё кое-что. Вы ведь хотели тогда напустить на себя разъярённых духов... Я подумал, что вы, возможно, вините себя. Я знаю, что мнение этого недостойного слуги не имеет никакого веса, и всё-таки я должен был это сказать: вы ни в чем не виноваты. Вы имели право на... на все свои чувства. Вы имеете право на всё... Простите, мне так трудно подобрать слова. Я просто хотел сказать вам... Не вините себя, пожалуйста. Хотя кто я такой, чтобы просить вас... Я просто... Если мне вдруг будет позволено, я был бы счастлив вернуться к вам, и принять любое наказание за то, что не смог вам помочь. Вот. Где бы вы ни были, хорошего вам дня, Ваше Высочество." Руки Се Ляня дрожали, но он не мог шевелиться, полностью сдаваясь сладко-горькому опьянению: "Ваше Высочество... Вы не ответили вашему Умину... Простите за дерзость, разве могу я называться "вашим Умином"! Возможно, вы просто не можете сейчас меня услышать... Поверьте, что не настойчивость или бесцеремонность толкают меня к этой молитве. Я знаю, что не достоин вашего ответа, и не смел бы рассчитывал на него, если бы... если бы не... Я просто немного волнуюсь за вас, Ваше Высочество. Я ведь не знаю, чем все тогда закончилось... Я боюсь, что этот... этот… что... Безликий Бай мог что-то сделать с вами. Возможно, поэтому вы не отвечаете? Клянусь вам, что в иной ситуации не посмел бы волновать вас... лишь в виду сложившихся обстоятельств покорно молю дать мне знак, что с вами все в порядке. Это все, о чем я прошу. Больше этот не побеспокоит вас. Пожалуйста, Ваше Высочество. Если вы вдруг слышите. Припадаю к вашим ногам и молю вас о милости." "Ваше Высочество... Прошло три дня, но вы так не дали ответа. Поверьте, этот недостойный был бы счастлив знать, что таково ваше решение, и что это молчание - всего лишь наказание за мои провинности. Клянусь, я принял бы его с благодарностью и с чистым сердцем. Но сейчас мое сердце не знает покоя: что-то подсказывает мне, что молчание ваше вызвано затруднениями, с которыми вам пришлось столкнуться. Молю вас, Ваше Высочество, если и впрямь вы посчитали нужным наказать вашего слугу таким образом, дайте мне знать! Не стану скрывать, для меня нет кары страшнее вашей немилости, я предпочел бы подвергнуться любому наказанию вблизи вас и от вашей руки. Но если такова ваша воля, я покорно принимаю ее; и буду находиться поодаль ровно столько, сколько вы пожелаете. Не оставляя, впрочем, надежды однажды быть прощенным...Только пожалуйста, умоляю вас, дайте знать, что таково ваше решение! Одного знака будет достаточно." "Ваше Высочество... Сейчас я почти уверен, что вы не отвечаете мне не по своему желанию. Отчего-то я твердо знаю, что, если бы вы могли, вы бы удостоили этого слугу ответом - даже если бы ответ возвел могильный камень над моими надеждами. Боюсь, что худшие из моих опасений подтверждаются: что-то ограничивает ваши духовные способности. Простите меня, я не в силах думать о других раскладах... Я не знаю, что произошло, но два варианта кажутся мне наиболее правдоподобными: либо это чудовище... Безликий Бай... что-то сотворил с вашими силами, либо это сделал Небесный император в качестве наказания за произошедшее... И если мое последнее предположение верно, то я хочу сказать вам... Я ненавижу их всех! Никто на этих проклятых небесах не стоит и отпечатка вашего сапога! Я знаю, вы разгневаетесь на эти слова, если всё-таки услышите их... Но я не могу молчать... Если я вдруг ошибаюсь, и вы можете слышать меня, я готов держать за них ответ. Прошу вас, только дайте знать, что сердитесь на меня. Дайте мне знать... хоть что-нибудь." По лицу Се Ляня катились слезы, его свободная рука инстинктивно блуждала по покрывалу, будто силясь нащупать ладонь отсутствующего супруга. Сердце его разрывалось от боли. "Ваше Высочество... Я долго не отправлял вам молитв, потому что за это время многое случилось... Но важно одно: теперь я знаю, что произошло с вами. Ваше Высочество, клянусь, я отдал бы все, чтобы не узнавать об этом таким способом. Я мог бы утаить это от вас, но нет, я не имею права, пусть вы меня и не слышите. Если теперь вы разгневаетесь на этого ничтожного слугу, посчитав, что он забыл свое место, я приму это, и гнев ваш будет справедлив. Я был на небесах, говорил с Цзюнь У. Да, так вышло, что я… я… нет, не желаю произносить этого. Клянусь, я не хотел! И разумеется, я не задержался там ни секунды дольше того времени, которое понадобилось, чтобы узнать единственно-важное: вас там нет. Я узнал о вашем повторном низвержении… Я высказал этим ничтожным божкам все, что думаю о них; я ожидал, что они набросятся на меня, и намеревался драться до своего неминуемого конца – но на удивление, они меня не тронули, и я смог вернуться в Тунлу… Ваше Высочество, теперь я знаю, что вы не можете слышать моих молитв. Вероятно, не могли и раньше – и почему я не подумал о запечатанных духовных силах? Но может быть, это и к лучшему… С вашего позволения, я бы продолжил отправлять их. Возможно, вы сочли бы это непочтительным с моей стороны… но отчего-то я ощущаю, что это важно. Знаете, есть еще одна вещь… Я не решился бы сказать вам, имей я хоть крупицу надежды, что вы слышите меня – но теперь, когда я знаю, что это невозможно… Я потерял глаз. Теперь я стал еще уродливее. Простите меня. Клянусь вам, вы никогда этого не увидите." Се Лянь полностью утратил способность к сопротивлению. Молитвы обматывали его сознание, как полоски пергамента - древнюю скиталу. Они лились, перетекая одна в другую - "Ваше Высочество ВашеВысочество вашевысочество вашевысочествовашевысочество" – трансовыми звуками варгана, петляющим кружевом, бесконечно нанизываясь на нить времен, словно драгоценные бусины. "Ваше Высочество, где бы вы ни были, я надеюсь, что у вас был хороший день… К сожалению, не могу сказать о себе того же... Там, где я сейчас, нет времени. Дни сливаются с ночами, и между ними нет различия, ибо все, что я вижу вокруг – лишь кровь и мрак. В окрестностях Тунлу море демонов; к счастью, большинство совершенно никчемны, и не представляют для меня угрозы - но после ранения я сильно ослаб, а их слишком много… Порой приходится отбиваться от них, как от стаи диких голодных псов. Мое увечье тоже доставляет мне сложности… Если бы вы могли слышать меня, клянусь, я не стал бы марать ваш слух этими отвратительными подробностями, но… оказалось, боль во время ранения – это только начало. Организму трудно адаптироваться к отсутствию глаза. У меня постоянные головные боли, все расплывается, я то и дело наталкиваюсь на стены… Но что я говорю… все это ерунда по сравнению с тем, что пришлось пережить вам. Я скоро буду в порядке. Простите, мне просто хотелось поговорить с вами… хоть немного." "Ваше Высочество, с вашим благословением, мне улыбнулась удача! Я обнаружил вход в систему пещер, которые могут послужить мне убежищем. Ориентироваться здесь без знания местности практически невозможно. По крайней мере, этому сборищу глупцов до меня точно не добраться… Мне удалось выиграть немного времени: но, как только я немного восстановлю силы, грот придется расширять, а входы маскировать более надежно. В любой момент может появиться более сильный соперник. Ваше Высочество, если бы вы только видели, столько здесь, удивительного неограненного камня! Настоящая природная сокровищница. Не сочтите за дерзость, но я подумал… Если мне повезет, и убежище мое не будет обнаружено… и если мне удастся смастерить какие-нибудь инструменты, может, я попытался бы сделать вашу статую… Так, наверное, будет правильнее, чем молиться, глядя на бусину. Ваше Высочество, вы, должно быть, не помните об этой бусине… Однажды я расскажу вам. Надеюсь, вы меня простите" Следующая молитва насквозь пронзила Се Ляня предшествующими ей сдавленными рыданиями: "Ваше Высочество, умоляю, простите меня… Я пробовал снова и снова, но эти статуи, если их вообще можно так назвать… они недостойны вас. Простите, что осмелился, что запятнал ваш прекрасный облик своими неуклюжими и бесталанными попытками… Я… я хотел уничтожить их, но я не в силах поднять руку на то, что хранит хотя бы толику ваших черт, во что моими устами было вложено ваше имя. Как хорошо, что вы не слышите этого! Я недостоин говорить с вами. Я ненавижу себя, о, как я себя ненавижу!" Голос сорвался на отчаянный крик, и этот крик пронзил Се Ляня насквозь. Будучи бессильным ответить, возразить, утешить, он раз за разом впивал ногти в колено, вряд ли отдавая себе отчет в том, что делает. "Ваше Высочество, каждый мой день – это новая смерть. Каждый день я умираю вновь от беспокойства за вас… Если бы мне было дозволено всего-навсего узнать, где вы, убедиться, что с вами все в порядке… Я бы все отдал за эту возможность. Я бы день и ночь молился за ваше благополучие, но… так уж вышло, что я не верю ни в каких божеств, кроме вас. Я не склонюсь ни перед одним божеством, кроме вас. Я помню, вы просили ваших последователей не преклонять колени в храме… при жизни я ни разу не пошел против вашей воли! Но здесь, если на то пошло, все же не храм, и я не в силах… надеюсь, вы простите мне эту вольность. Мои статуи постепенно становятся лучше; в одной из них мне настолько удалось передать сходство, что на секунду мне показалось, будто это и вправду вы… Я не стану молиться другим божествам за вас: их не существует для меня, да и к чему терять время? Лучше я потрачу его на то, чтобы стать немного сильнее, и однажды суметь самому защитить вас. Суметь дать вам все, чего вы заслуживаете…" "Ваше Высочество, сегодня плохой день… Тьма, окутывающая здесь все, проникла и внутрь. Сегодня кажется, что у меня кончаются силы… но это ничего, ничего! Так уже бывало, и каждый раз я поднимался вновь. Отчаянию нечего мне противопоставить, но оно сумело подобрать ключ к моему сердцу: теперь оно нашептывает мне, что мы больше не увидимся. Ваше Высочество… не подумайте, я осознаю, что и так был удостоен слишком многого… Те дни в Юнани… Они, наверное, были самыми счастливыми для меня - хотя вряд ли для вас, конечно. Ведь я впервые оказался полезен вам. И все же: сколько всего я сделал не так! Допустил то, что допустил и… Простите, Ваше Высочество, я бы никогда не осмелился сказать вам об этом, но мне так хотелось прикоснуться к вам… обнять, утешить… Конечно, я бы не посмел, но… Мне так хочется верить, что я еще сумею найти вас… Сегодня мне сложно, но я буду верить… Я так хочу найти вас, чтобы никогда больше не оставлять, если вы, конечно, позволите". Его сердце защемило пуще прежнего. Ему хотелось кричать о том, что он и сам мечтал об этом, бесконечно прокручивая в памяти фрагменты своих воспоминаний; ему хотелось вмешаться, подтвердить, опровергнуть, отругать за самоуничижение и вознести всю хвалу этого мира. Осознание своего бессилия оседало на нем тяжелой фракцией, но он не мог пошевелиться; оставалось лишь слушать, слушать… "Я не вправе молить о прощении… Я не вправе целовать подошвы ваших сапог… я не вправе говорить с вами даже сейчас, зная, что вы все равно не услышите… Ваше Высочество… Сегодня этот ничтожный осквернил вашу статую. Я не притронулся к ней, не подумайте! И все же… Я не могу скрывать этого от вас. Как я смог бы продолжать отправлять эти молитвы! Я ненавижу, я презираю себя за это... ничтожная грязь… Если бы вы повелели мне разбить голову о камни, я бы не замедлил сделать это, но… Ваше Высочество, простите меня, я не сдержался… Я так люблю вас. Я так люблю вас, Ваше Высочество! Я просто не мог больше… выносить этого. Я не могу больше молчать. Я так люблю вас, я люблю вас, я люблю вас, я люблю вас, я люблю…" Он повторял и повторял эти слова, время от времени сбиваясь на рыдания и стоны. В сознании Се Ляня это "я люблю" постепенно слилось в бесконечную, полубезумную вязь, тянущуюся по грани бездны; вязь свивалась в единый темный клубок и увлекала в зияющую пустоту. Он с трудом вынырнул, едва находя силы пропустить в сознание следующую молитву: "Ваше Высочество, простите это ничтожество, что марал ваш слух – какое счастье, что нет! – подобной грязью. Это… это не должно было быть так. Я должен был сказать об этом иначе. Я должен был рассказать вам с самого начала, должен был объяснить… но оказался слаб. Что ж, зато так ближе к истине: я не в силах обманывать вас, я слишком обнажен перед вами; теперь вы видите, как я перепачкан и жалок… и все-таки, я сказал это… я люблю вас, я всегда любил вас… Но это все неважно. Для меня наивысшая награда – быть у ваших ног. Я буду для вас, кем вы пожелаете… если, конечно, гожусь хоть на что-то. Если после того, что вы узнали, или однажды узнаете, вы пожелаете смотреть в мою сторону. Со вчерашнего дня я не в силах посмотреть на вашу статую. Не в силах подняться. Но клянусь вам, я сделаю это. Каждый день я буду ползти к свету, чтобы однажды приблизиться к вам…" Бахрома слов оплетала его изнутри, как гигантский змей, двигаясь в чарующем, торжественном, неразрывном ритме. Молитвы складывались в калиграммы, вырисовывая силуэт песочных часов, символ зловещей беспощадности времени. Одна из них сменяла другую, также, как темная ночь в пещерах Хуа Чэна сменялась днем, столь же темным; Се Лянь ощущал себя там, рядом с ним. Слова в его сознании мешались, как морские течения; и лишь время от времени он выхватывал из бурного потока отчётливые посылы: "Ваше Высочество, ваших статуй становится все больше. Без лишней скромности я могу сказать, что некоторые творения воистину хороши! Возможно, вам бы даже понравилось…" "Наверное, я и впрямь безумен. Сегодня я изрезал себя и перепачкал постамент кровью. Просто я… ненавижу себя. Ненавижу за то, что не могу помочь вам. Не могу коснуться вас. За то, что желаю вас коснуться. Я неотрывно смотрю в потолок пещеры. Здесь только жар, мрак и кровь… кровь и мрак…" "Ваше Высочество, вы – все, что держит меня. Иначе я давно потерял бы рассудок… Часы молитвы – единственная радость моего дня. Здесь нет времени, но я отсчитываю его, как могу, оставляя зарубки на стене. И знаете, я стараюсь молиться вам в определенный час… Так, чтобы с предвкушением ждать этого часа, как будто это час нашей встречи… Теперь мне каждый день есть, чего ждать" "Сегодня я заканчивал работу над статуей «Наследный принц на прогулке», и – вы не поверите! – будто на миг ощутил запах дождя и цветущих слив в Сяньлэ. Не думал, что мне захочется вспоминать прошлое, но… Эти моменты, они о вас. Вы - мое счастье, единственное счастье, луч света… Вы говорили со мной тогда, в кумирне, и я был так счастлив… Но мне сложно поверить, что все это было на самом деле. Что существует что-то, кроме боли, мрака и камней. Мне кажется, оно больше не вернется…" Молитвы уже не виделись Се Ляню цепочками случайных слов; они плыли в нем, как овеществлённые контуры, каждый из которых обретал свою форму и цвет; они были темными и алыми, мягкими и шероховатыми, а иногда острыми, такими острыми, что ранили принца, подобно лезвию. "Ваше Высочество, я стал Непревзойденным. Это важный рубеж, без него ничего не стало бы возможным, и все-таки – это лишь самое начало. Разница в том, что теперь все пути открыты для меня. Теперь никто и ничто не сумеет меня остановить. Я найду вас! Я стану достойным вас! Я отомщу за вас. О, я доставлю жар Тунлу к самому их порогу! Мне потребуется несколько лет чтобы отточить знания и навыки - а затем я, не задумываясь, брошу вызов этим бесполезным божкам. Они запомнят меня, Ваше Высочество. Они вспомнят тот день и ту гору, где собирались совершенствоваться! Эта картина будет стоять перед их глазами, они вспомнят вас, когда я сотру их с лица земли!" "Ваше Высочество, я начал строительство города. Всегда хотел, чтобы у неприкаянных духов было свое пристанище; к тому же, слишком многие из них сейчас просят моей защиты. Лучше держать все под контролем. И хотя мои помощники – сборище бесполезных кретинов, я обещаю вам, что завершу работу, и это место будет достойным вас!" "Ваше Высочество, я приступил к возведению вашего храма. Он будет самым роскошным из когда-либо существовавших, и любоваться им сможет любой желающий. Но втайне ото всех я возвожу и другие храмы и кумирни, в удалении, в лесной глуши. Я бы хотел иметь возможность молиться вам свободно и без свидетелей…" "Ваше Высочество, мне удалось приумножить свое состояние при помощи известных мне стратегий в одном из демонических казино. Возможно, стоит открыть заведение в своем городе…" "Ваше Высочество, наши торги невероятно успешны, мои дела идут в гору. Я также подумываю об открытии детского приюта и купален для призраков… " Время от времени усилием воли Се Ляню удавалось разорвать цепь, чтобы переставить палец и «перемотать» сообщения во времени; он не мог позволить петляющей бесконечности засосать себя и вконец лишить разума. Десятилетия скользили сквозь пальцы, будто по повелению всемогущего божества, смыкающего и размыкающего временные круги: "Ваше Высочество. Сегодня… Сегодня ровно сто лет с того дня, как мы виделись в последний раз. Сто лет… это звучит так просто. Два коротких слова. Возможно ли осознать, что стоит за ними? Если бы мне сказали заранее, что ждать придется так долго, я бы не выдержал. Хорошо, что не знал... А так - каждый день есть надежда. Кажется, прошла вечность, и в то же время – будто это было вчера. Я все так же помню ваш голос… Я могу в любую секунду воспроизвести его в голове, как и ваши бесценные прикосновения. И все-таки, столько всего изменилось... Я выстроил целый город в надежде, что его слава дойдет до вас, и однажды ваши дороги приведут вас сюда. Но мне так и не удалось ничего узнать о вас… Ваше Высочество, знаете, я… Я никогда не верил в эту чепуху с числами, но все-таки в сегодняшнем есть что-то необычное. Красивое. Отличное время, чтобы найтись. Пожалуйста, возвращайтесь, Ваше Высочество. Я жду вас…" Он вел пальцем дальше, стремясь вперед, но одновременно страшась неминуемой развязки. Его сердце билось, как птица в силках: "Ваше Высочество, я, наверное, должен рассказать вам кое-что. По правде говоря, я должен был сказать уже давно… Тогда, в Юнани, мы встретились не впервые. Помните того ребенка, что сорвал церемонию на празднике фонарей? Это был я. Помните того несчастного, которому вы когда-то оставили красный зонт и велели жить ради вас? Это был я. Помните того солдата, что был с вами в пещере цветочных оборотней? Это был я. Помните тот бесполезный огонек, что не сумел помочь вам –это тоже был я. У нас с вами, как видите, не так уж мало – но и не слишком много общих воспоминаний. Как бы я желал, чтобы их было больше! Как я желал бы сказать: помните тот алый цветок на обочине дороги? Это был я. Помните того незнакомца, что накрыл вас одеялом в пустом холодном храме? Это был я. Помните тот долгожданный дождь, что пролился вам в руки в раскаленной пустыне? Это был я. Этот глупый, ничтожный, вечно путающийся под ногами и не сумевший предотвратить ни одного из крушений – это всегда был я." Время от времени Хуа Чэн плакал, и принц плакал вместе с ним: "Ваше Высочество, забудьте все, что я говорил… Простите мне эти недостойные помыслы. Мне совершенно не важно, как служить вам. Я буду рядом ровно на той дистанции, как вы пожелаете. Я буду счастлив заслонить вас от вражеских ударов, приняв их на себя. Я буду счастлив стать вашим цепным псом и охранять от врагов. Я буду счастлив чистить вашу обувь и стирать вашу одежду. Купать вас, и расчесывать ваши волосы по утрам… И все же…. Не верьте мне, Ваше Высочество, не верьте. Я хочу большего. Всегда хотел… Простите меня" Он рассказывал о своих днях, своих интересах, прочитанных книгах. О том, как практиковался в каллиграфии и не достигал успехов. О том, как своими руками украшал каждую комнату бесчисленных дворцов, думая о том, насколько бы это понравилось Се Ляню. Иногда он признавался в любви на одном из странных языков, неизвестных принцу, и голос его лился и журчал, словно горный ручей. Иногда он позволял себе вольности и фантазии, о которых шептал вкрадчиво и сладострастно, а после – долго ругал себя и просил прощения… Он читал стихи древних поэтов, а порой и свои собственные. Он пел песни, иногда родные, а иногда и других удивительных стран – и Се Лянь забывал, как дышать. "Ваше Высочество. Прошло много столетий со дня нашей встречи… Честно говоря, я уже потерял им счет. Я добился всего, о чем мечтал. Все три мира трепещут от звука моего имени. Но по правде говоря… я все еще не понимаю, зачем мне все это без тебя. Знаешь, недавно Хэ Сюань мне сказал… Хэ Сюань – это… а, впрочем, неважно. Так вот, он сказал, что мне стоит отпустить тебя. Что все это глупость; спустя столько времени нет, и не может быть никакой надежды. Он не понимает одного: ты – это все, что ведет меня. Если я отпущу тебя… тогда зачем мне все остальное? Оно не имеет ценности. Я готов рассыпать все это по мановению руки, как домик из сусального золота. Без тебя мне ничего не нужно." "Ваше Высочество… Я должен кое в чем признаться тебе. Я искал тебя все это время, я рассылал повсюду бабочек и слуг, но… поначалу… глубоко в душе мне было страшно найти тебя. Мне было страшно, что ты найдешься, а я… все еще не готов к этому. Я недостаточно силен, недостаточно богат и прочел недостаточно книг… И ты знаешь… Сейчас мне больше не страшно. Я наконец чувствую, что сделал все, чего хотел, все, что обещал тебе в недрах Тунлу… Теперь я могу дать все, что тебе нужно. Я могу осыпать тебя чудесами, могу подарить тебе все богатства мира. Могу день и ночь рассказывать тебе все, что ты пожелал бы узнать… Сейчас я готов. И, знаешь, наверное… самое время тебе вернуться" Он плакал, и Се Лянь не мог выносить его слез. В дальнейших молитвах он признавался, что страшится иного. Да, он добился всего, чего хотел; но что, если Се Лянь решит, что именно это и было его истинной целью? Что все, чего ему на самом деле хотелось, это властвовать и наводить страх, отыграться за все обиды и унижения, что когда-то пришлись на его долю - а чувства к принцу были лишь формальным поводом, прикрытием?.. Он до безумия страшился, что Его Высочество поверит в россказни о его жестокости, что он увидит в нем монстра, взглянет с отвращением: "Так вот значит каким ты стал..." Иногда казалось, он и сам верил в это. Искренне полагал себя таковым: тем, кто не вправе даже произносить священный титул, шептать эти молитвы, пусть и понимая, что они никогда не придут по адресу. "Я знаю, вы бы никогда не полюбили меня. Но это неважно, неважно..." Се Лянь переставлял дрожащую руку дальше и дальше. "Ваше Высочество, я будто каждый день вынужден носить маску – прямо как в дни нашей последней встречи. Кто-то видит во мне бедствие, а кто-то безумца… Но как бы они не объясняли себе причины моих поступков, никто из них не предполагает истины. У меня много обязанностей, я выполняю их неукоснительно. Но в такие лунные ночи, как сегодня, я будто бы теряю контроль. Сейчас я стою на балконе Дома Блаженства, смотрю на озеро и на огни призрачного города. Как бы мечтал я показать тебе всю эту красоту… Когда я здесь, мне то и дело кажется, что я возношусь над землей. Что мы с тобой встречаемся в том пространстве, где нет расстояний… где-то среди звезд. Но когда я там, я чувствую, что снова превращаюсь в бестелесный огонек и не могу прикоснуться к тебе, не могу пробиться сквозь стены, которые разделяют нас… И я снова плачу, как когда-то… никто не поверил бы, если бы узнал…" "Ваше Высочество… я часто представляю себе, как отдаю тебе свой прах. У демонов есть такая традиция, правда, мало кто решается ей следовать… Я давно все для этого подготовил… По сути, это означает, что пока мой прах цел и находится в твоих руках, я буду служить тебе; но знаешь… По правде говоря, мне кажется, что это не имеет никакого значения. Эти условности: прах, духи, демоны, весь мир… Все это обычная мишура. Правила игры, заданные непонятно кем - прямо как в моем казино. Но когда партия кончается, необходимость в правилах отпадает. Неважно, цел мой прах или нет, неважно, воплотилась моя душа сызнова или развеялась в пыль. Я все равно найду тебя. Я найду тебя, где бы ты ни был, кем бы ты ни был, в этом мире или в другом… Ты никогда не потеряешь меня. Я просто хочу, чтобы ты знал об этом". "Ваше Высочество, сегодня я снова видел этот сон. Сон, в котором ты спрашиваешь, почему я не помог тебе... Клялся защитить, но тогда - не спас... Я лежал у тебя в ногах, а ты смотрел на меня с презрением". Се Лянь понял, что больше он не вынесет. Перед тем, как подобно стихии, сокрушить заслоны и метнуться туда, где ему надлежит находиться, он бессознательно поднес руку к самому выходу из лабиринта. Он все же должен был услышать последние. Услышать их, и… "Ваше Высочество… Сегодня я пришел в свою мастерскую… И я понял… я начинаю забывать твои черты. Конечно, есть картины, статуи, но это… это не то. Прежде твое лицо всегда стояло у меня перед глазами. А сейчас… Мне нет прощения… Я начинаю вспоминать тебя, и понимаю, что твои глаза добрые, как у этого Ши Цинсюаня… Но лицо в целом печальное, как у Черновода. А изгиб улыбки немного скромный, как у Инь Юя… Ты для меня теперь складываешься из осколков тех, кого я знаю. И по правде говоря… Наверное, я и впрямь сошел с ума, но порой мне кажется, что все это было сном. Сказочным сном, который не повторится… Вот только бусина. Она же настоящая. Лишь она заставляет меня верить, что я тебя не выдумал." Оставалось еще одно движение. Последнее. «Ваше Высочество. Это снова я. Прошло, кажется, около восьмисот лет, и… Я понимаю, что, наверное, Хэ Сюань прав. Нужно взглянуть правде в глаза: вы никогда не вернетесь. Я знаю, если я утрачу надежду, это будет означать, что и мне недолго осталось… Но с каждым днем что-то словно умирает во мне. Ваше Высочество… Я всегда буду любить тебя. Ты навсегда останешься для меня единственным божеством. Но я… должно быть, я оказался слишком слаб. Я не в силах больше верить в нашу встречу. Не в силах больше надеяться на то… чего никогда не произойдет. Наверное, некоторых чудес не бывает. Наверное, так будет правильно. Наверное, я отпускаю. Где бы вы ни были, я надеюсь, вам там хорошо. Я отпускаю вас. Простите меня. Прости меня, Се Лянь.» Гранитный срез выпал из его рук прямо в мякоть ворсового ковра. Пара секунд – и наследного принца уже не было в покоях. *** Хуа Чэн обнаружился в мастерской. Он сидел среди мольбертов, повернувшись к двери спиной и обхватив голову подрагивающими руками. Он, конечно, понял, что больше не один; все его тело заметно напряглось от дверного скрежета, и все же он не двинулся с места. Они оба оставались неподвижными несколько минут. - Теперь вы все знаете, - произнес Хуа Чэн еле слышно, - Вы знаете, что я отрекся от вас. Ответом была тишина, которую он впитывал в себя покорно, словно худшее из заслуженных наказаний. Он согнулся пуще прежнего: - Ваше Высочество, я лгал вам. Я утаил от вас правду. Все это время я не был достоин находиться рядом с вами. Одно ваше слово - и я исчезну. Впрочем, вам не обязательно что-то говорить. Снова «Ваше Высочество». Снова этот голос, гнутый под тяжестью вины. Как бы Се Лянь не заверял, что нет ничего, что заставило бы его отвернуться от любимого – все тщетно. Демон попытался выпрямиться, хотя движения давались ему тяжело - и покорно замер в ожидании приговора. В ответ ему не раздалось ни слова - лишь странный шелест непонятного происхождения. Возможно, что-то глубоко внутри и надеялось на другой ответ, но обрушившаяся реальность не стала для него ударом - лишь утвердила снующие по кругу мысли. В чем-то это даже казалось облегчением. Он собрал в кулак все силы и попытался расправить спину: - Ваше Высочество, я незамедлительно покину вас. Вам не стоит... - Сань Лан, повернись. Голос звучал одновременно нежно и требовательно. Так умел только Он. Будучи не в силах ослушаться, Хуа Чэн поднялся со стула и медленно развернулся, не отрывая взгляда от пола. Затем наконец набрался храбрости взглянуть на принца, и замер в оцепенении. Се Лянь стоял перед ним совершенно обнаженный. Его полные слез глаза сияли, как прозрачный янтарь. Его белоснежное ханьфу, очевидно, прежде наброшенное на голое тело, теперь ненужным комком ютилось у ног. От настигшего его потрясения Хуа Чэн слегка пошатнулся. Ноги отказывались подчиняться ему; картина, представшая перед его взором, казалась фрагментом утерянных в лабиринтах времени греховных снов, но никак не частью текущей реальности. Его Высочество, обычно столь сдержанный и застенчивый, обнажающийся лишь под одеялом, или в полумраке после длительных уговоров и терпеливых ласк - и вдруг вытворяет такое? Сознание Хуа Чэна будто отказывалось верить в реальность происходящего, списывая все на вымученный и болезненный мираж. Он смотрел на принца отупевшим взглядом и безмолвно шевелил губами, будучи не в силах воспроизводить звуки. Словно одна из тех золотистых рыбок в роскошных аквариумах, подаренных Хэ Сюанем им на свадьбу. Немного придя в себя, он приблизился к принцу и наклонился в порыве поднять с пола его одежду, но вынужден был замереть, удержанный за запястье: - Нет. - Ваше Высочество, вы, должно быть, хотите... - Я хочу, чтобы ты взял меня. Сейчас. Не давая обомлевшему мужу опомниться, он сжал его лицо в своих руках и накрыл не терпящим нареканий поцелуем. Изнутри все было иначе, чем снаружи. Се Лянь вовсе не казался себе неистовым и смелым: ему, пожалуй, еще никогда не было так стыдно и страшно. И в то же время что-то будто вело его и направляло, а он лишь следовал голосу, звучащему из глубины, повторяя за ним немыслимые, непристойные слова. Хуа Чэн неосознанно попытался отстраниться, но принц удерживал его – неуверенного, колеблющегося: - Посмотри на меня. Я здесь. Я полностью открыт перед тобой. Да, о чем-то я не знал прежде; о чем-то, возможно, я не знаю до сих пор… Это не имеет никакого значения. Я приму тебя всего. Он снова развернул к себе лицо демона, едва сдерживая слезы: - Мне было невыносимо горько слышать все это… - он коснулся пальцами губ Хуа Чэна, который намеревался что-то возразить, - Нет, молчи. Горько не от того, о чем ты говорил. От осознания, сколько всего тебе пришлось вынести из-за меня, а я ничем не мог тебе помочь. Не мог быть рядом, успокоить, утешить, поблагодарить, попросить прощения, дать понять, что все не напрасно… Все еще дрожа, Хуа Чэн принялся покрывать его шею поцелуями. Задыхаясь и тая под этими касаниями, Се Лянь прижимался к ему лишь крепче, и продолжал говорить: - Пока я слушал тебя, я понял одно… твоя любовь не имеет пределов и границ. То, что ты называешь отречением, сомнением – она включает в себя и это, потому что она включает в себя… все. Вообще все. Ты думаешь, что утратил веру, но ты ни на миг терял Любви. А Любовь – это все, и потерянная вера всегда отыщет себя в ней, понимаешь?.. Хуа Чэн в этот момент вряд ли что-то понимал. Он медленно перебирался на плечи принца, целуя, вбирая и кусая с хищническим порыкиванием. Его руки жадно блуждали по спине, пояснице, затем – ниже; мяли, хватали и притягивали к себе теснее. - Ты столько ждал меня, - шептал Се Лянь из последних сил, - Теперь я здесь, я здесь. Я хочу чувствовать тебя в себе. Хочу всегда чувствовать, что мы вместе… Это, видимо, стало последней каплей. Демон подхватил его под бедра, вынуждая обвить себя ногами, и одним движением смел со стола все художественные принадлежности. Прямо под собой захмелевший от волнения и стремительности Се Лянь отчетливо ощутил разгоряченное, алчущее тело. Усадив принца на стол, Хуа Чэн быстро скинул с плеч верхнее одеяние, чтобы постелить поверх деревянного настила – не хватало Его Высочеству ухватить занозу! – затем бережно уложил его на спину, пожирая взглядом. Картина, представшая перед ним, по красоте превосходила все наброски, когда-либо здесь рожденные. Он впервые стал свидетелем подобного приглашения – прежде ему стоило невероятных усилий убедить Се Ляня не стесняться, не зажиматься, не пытаться прикрыть себя руками. Сейчас краска заливала лицо и шею принца почти полностью: легко считывалось, каких усилий ему стоило сохранять самообладание. И все-таки он не шевелился, глядя в глаза Хуа Чэну доверчиво, но прямо. У демона все еще дрожали руки. Мысленно костеря себя на чем свет стоит, он поспешно выдвинул ящик стола в поисках масла; от чересчур резкого движения ящик обрушился, вывалив к ногам Хуа Чэна все свое содержимое. Масло, впрочем, быстро обнаружилось лежащим поверх прочего хлама. Он ухватил флакон, с трудом откупорил трясущимися пальцами, окунул их в густую субстанцию, потянулся было к Се Ляню, но вновь оказался перехвачен его рукой: - Не надо. Я готов. Хуа Чэн не был в силах спорить. Свободной рукой он с трудом, но управился с завязками штанов, затем направил на себя имеющееся масло; приподнял ноги Се Ляня под коленями, затем, едва сдерживаясь, припал к нему вплотную. Се Лянь, зажмурившись, вцепился руками в край стола до багровеющих костяшек: он предчувствовал, что крепкая хватка ему понадобится. Жар, что уже касался заветных дверей снаружи, но пока не решался проникнуть внутрь, возбуждал в нем волны непреодолимого желания - но сил на слова не осталось. Одними глазами он произнес: «Прошу тебя. Не бойся». Хуа Чэн толкнулся внутрь, и это и впрямь оказалось легче, чем он предполагал. Неужели принц готовил себя, или дело в том, что еще вчера они были вместе? В любом случае, демону было страшно переусердствовать - но до чего это шло вразрез с его истинными желаниями! Именно сейчас, следуя за словом Се Ляня, ему до одури хотелось ворваться, вонзиться, присвоить себе до упора – не чувствуя своего права сказать «мой», но безраздельно этого жаждая. Неистовое демоническое начало, которое, будучи с принцем, он раз за разом силился обуздать, заменив его бережностью служения, вновь прорывалось наружу. «Не сдерживайся» - сказал Се Лянь одними глазами. И он перестал. Он вошел во всю длину, со стоном и рыком вбивая принца в стол и одновременно покрывая его жадными поцелуями; его густая темная аура обволакивала, заставляя ощущать прохладно-жгучее покалывание на коже. С непривычки это бывало тяжело, но по опыту принц знал: стоит отпустить контроль, пропустить, принять, и темное переставало быть чужеродным, становясь желанным. Он жаждал Сань Лана каждой клеточкой своего тела: его почтительности, его неистовой, звериной страсти, его подобной лезвию ауры, вызывающей непреодолимое желание пасть ниц у каждого, кто попадается ему на пути. Его льющейся через край ярости, вечно ищущей и не находящей выхода. Он раскрывался и подавался ему навстречу; он, будто вальсируя, следовал за ритмом и направлением ведущего, дорисовывал контуры и сглаживал углы. Он трогательно старался сжимать естество любимого в себе, оберегая и защищая, будто дрожащее сокровище; и Хуа Чэн проваливался в пульсирующую глубину, как в манящую бездну. Дальше они продолжили говорить глазами. «Ты дома», - безмолвно говорил Се Лянь, тяжело дыша, но не отрываясь от залитого поволокой страсти черного глаза, - «Теперь я твой. Ты больше не потеряешь меня. Я больше не отпущу тебя». «Мой», - лишь на это хватало сейчас красноречия глаза Хуа Чэна, - «Мой, только мой». «Я принимаю тебя. Я хочу забрать все до капли. Я готов принять все, что ты захочешь дать мне. Я принимаю тебя, любого тебя». «Я люблю тебя. Я люблю тебя, я люблю тебя. Сколько бы я ни отдал тебе, этого все равно будет мало». Он отрывает руки Се Ляня от края, разводя их и накрепко впечатывая в стол своими. Его губы отчаянно блуждают по податливому горячему телу. «Мне так жаль, что меня не было рядом. Мне так жаль, что я не мог вобрать в себя твою боль, отвести твой гнев, утереть твои слезы. Я так виноват перед тобой, любимый» «Мне так жаль, что я искал тебя так долго, мой свет. Так долго не мог сложить к твоим ногам все дары, которых ты заслуживал. Моя вина. Моя вина» «Каждая твоя слезинка, каждое сомнение дорого мне. Ими вымощен твой путь ко мне». «Что я могу дать тебе? Что есть теперь во мне, кроме ярости и боли?» «Океан нежности поглотит их, любимый, став глубже и прекраснее, одернувшись белоснежной пеной. Отдай мне все без остатка. Излейся в меня». Нет, не имеет никакого значения, сколько Хуа Чэну пришлось ждать. Этого все равно слишком много. Это мгновение вмещает в себя гораздо больше. Он не посмел бы сказать, что заслужил это столетиями страданий, ибо не заслужил; обрушившееся счастье слишком огромно и безгранично. Ценой ему не стала бы даже вечность. Хуа Чэн притягивает принца к себе. К распахнутому вороту рубашки и выступившим жарким каплям на груди; прижимает его сильными, разгоряченными руками, заставляя всем телом ощутить дикую, необузданную энергию. Се Лянь обвивает его ногами, запрокидывает голову, не сдерживая криков - тех, которых после очень стыдится. Трение их тел и дурманящая наполненность вскоре доводит его до завершения; и вот он обессиленно качается на волнах, полностью сдавшись во власть Хуа Чэна, пока тот не взрывается у него внутри. Демоническая энергия наполняет его до кончиков пальцев ног, придавая реальности непривычную, будоражащую, лишающую разума остроту. Не в силах впитать и уложить все это сразу, он вжимается в возлюбленного руками и ногами со всей доступной силой: - Не покидай меня. - Гэгэ, - произносит демон хрипло, силясь восстановить дыхание, - Если я останусь в тебе, боюсь, что следующий раунд не за горами. - Пусть, - произносит Се Лянь на выдохе, - Не хочу терять ни капли. Они замирают, слившись в одно, не размыкая тел и рук. Они думают об одном: их тела, некогда кем-то идеально выточенные друг под друга, сложились, словно кусочки разбитой фрески. Столетиями все вокруг вело их к этому – и наконец привело. *** Хуа Чэн, щурясь, как сытый кот, опускается в кресло и усаживает обнаженного Се Ляня себе на колени. Тот не находит в себе сил шевелиться, лишь лениво поигрывает косичкой мужа, периодически щекоча кончиком его шею. - Гэгэ не холодно? Может быть, уже стоит… - Нет, сейчас мне уж точно не холодно, - хихикает Се Лянь, помалкивая, однако, об еще одной причине своего нежелания одеться: нахождение в таком виде рядом с мужем в полном облачении невероятно его заводит. Вряд ли он когда-нибудь еще решится на подобное – а потому стоит ловить момент. Некоторое время они молчат, обнимая друг друга; Хуа Чэн ласково поглаживает принца по мокрым от пота волосам. Се Лянь долго не решается начать говорить; слова словно увязают в нем, прилипая к небу, как переспелая хурма. Но волей-неволей крутящийся на языке вопрос вылетает наружу: - Сань Лан, прости, что спрашиваю… После той, последней… ты перестал отправлять молитвы, потому что потерял надежду, да? Потому что больше не видел в этом смысла? - Нет, - отзывается тот мягко, - Я перестал отправлять их, потому что на следующий день со мной связался Хэ Сюань и сказал, что ты нашелся. Се Лянь утыкается ему в шею, подрагивая от невозможности передать всю распирающую его нежность. Хуа Чэн целует принца в макушку и еле-слышно шепчет куда-то в волосы: - Может быть, правду говорят: иногда, чтобы победить, необходимо сдаться. Но тот с улыбкой качает головой: - Нет… Я слышал другое: пока тебе есть что сказать, ты еще не сдался по-настоящему. А значит, ты никогда не сдавался. Ведь даже в тот день твоя молитва прозвучала. Хуа Чэн целует его ладонь и по-кошачьи льнет к ней щекой: - Мои молитвы до сих пор звучат, гэгэ. И, боюсь, тебе придется терпеть их еще очень долго. К счастью, ни одна из них больше не останется без ответа.