Металл

      Первое, что видит Джисон, распахнув глаза после короткого сна — Минхо, склонившегося к подушке. Черты неподвижного лица так знакомы, пальцы могли бы на ощупь слепить скульптуру — очертить ребра выдающегося носа, так не похожего на маленький и округлый Джисона, высвободить мягкую верхнюю губу, аккуратный разрез под ней, предназначенный для крохотных зубастых улыбок, обвести крутой, но широкий склон подбородка. Весь мир может стать с ног на голову, но Минхо не меняется, всегда красивый — это одна из тысяч вещей, очаровавших Джисона раз и навсегда.       Джисон из тех, кто любит претворять в реальность фантазии. Смотреть на простые вещи — серые тени людей, улицы из многоэтажек, загруженные линии общественного транспорта — и круто менять ракурс. Представлять, что он — один из бесконечного числа разных Хан Джисонов, которым принадлежат самые разные Ли Минхо.       Короткие, но густые черные ресницы трепещут, прежде чем Минхо неторопливо открывает глаза — от остальных его отличает ленивая вальяжность, пристрастие к крепким японским сигаретам и татуированию — разного рода самоповреждению. Характерный экземпляр, Джисон обязательно его запомнит. Минхо Джисона из настоящего времени нежно-зубодробительный. Не наоборот. Он не тот стеснительно-мягкий Минхо или грубый и закрытый, наивно-игривый из других реальностей. Прямо сейчас, они — осколок невидимого стекла.       У Минхо проколото крыло носа и дважды нижняя губа, симметрично. Джисон успевает усмотреть юркий язык, скользнувшим по украшениям, а Минхо уже тянется к лицу. Минхо называет такие прикосновения «змеиными поцелуями» — кожа соприкасается с металлическими клыками, остается только сомкнуть их, и брызнет яд. Так безобразно соблазнительно. Они мягко сталкиваются. Джисон позволяет опустить себя на мятые простыни и шире открывает рот. Позволяет загнать себя в очередную ловушку — шарик круглого пирсинга на ложечке языка Минхо неожиданно приятно трогать. Дыхание слишком громкое в тишине комнаты, в нижнем белье постепенно становится тесно. Скольжение языка об язык приятно-упругое. Мягкими поцелуями и покусываниями Минхо спускается к подбородку. Он оглаживает руки Джисона, сжимает запястья в конце грандиозного пути по крепким мышцам и линиям вен, и скользит ниже, к шее, ключицам и груди, попутно оставляя влажные следы. Кожа Минхо сияет, на ней яркими пятнами проступают одноцветные рисунки — с татуированных рук изображение соскальзывает на бледную грудь. Как на древних гравюрах, изящные линии туши всплывают из-под загадочной дымки облаков. Джисон засматривается птичкой на чужом плече, вздыхая, когда Минхо замирает над его пупком. Интригует.       — Ну же, — Джисон просит твердо, и парень над ним скручивает мешающее одеяло между ног, спуская нижнее белье. Минхо высовывает язык так, чтобы покрасоваться поблескивающим шариком пирсинга, и прикасается им к еще не затвердевшему члену.       У Минхо есть дурацкая привычка держать на языке продолговатые предметы — сигареты, кончики шариковых ручек, чупа чупсы, электронки. Он с пристрастием стискивает зубами фильтр, будто курит не ради никотина, а лишь бы занять свой и так молчаливый рот. Он мало говорит; не любит рассказывать о своих страхах и переживаниях, с непоколебимым упорством справляясь с каждым из навалившихся бедствий — сиротский дом, дрянная компания, просранная учеба. Все заново, с первыми партаками на руках. Но в конце истории (или в ее начале) — Джисон, который рассеял нависшие тучи.       Но каким же Минхо становится податливым, когда дело доходит до Джисона. Гнется и плавится, ластится, по пути роняя самые очаровательные звуки. Почти кошачьи, тихие, влажные. Минхо всегда делает это, когда Джисон трахает его — пихает в рот пальцы и ворует стоны, захлебываясь в мычаниях. А если отнять руку, просит поцелуев. Независимый по жизни, но требовательный, когда дело касается нежностей. Это еще одна вещь, без которой жизнь Минхо просто невозможна — долгие поцелуи с языком. Без них он бы сутками жевал тягучие конфеты и дербанил проколы на губах.       Прозаично, Минхо — тот самый брошенный ребенок, недолюбленный, недотроганный. Совершенное несовершенство.       Хитрый и умный. Минхо постепенно берет глубже, скользя языком вдоль члена. Поднимаясь, дразнит сочащуюся щель пробитым кончиком языка. У него прекрасно глубокое горло, в которое хочется толкаться снова и снова.       Джисон вплетает руки в окрашенные волосы, внимательно вглядываясь в точеный силуэт. Сумрачный дневной свет, наступающий в холода, с точностью обрисовывает напряженные мышцы рук и спины. Пальцами одной руки Минхо помогает себе там, куда пока не достает ртом. У него чудные мягкие губы, поцелуи которых кажутся невинными, где бы они не случались, но притворная жестокость — металлические кольца, что инородно скользят по коже — добавляют чувства опасности.       — Да, так хорошо. Минхо, — стонет Джисон, зная, как это тешит его парня. Минхо берет глубже, сжимая руками бока Джисона, и сглатывает. — Блять!       Наверное, так ощущается невесомость — готовность в любую секунду легонько толкнуться и потеряться в бесконечности космоса. Минхо с удовольствием оттягивает этот момент, замедляясь и сжимая основание налившегося члена — Джисон поджимает пальцы, держится, но от вида Минхо, закусившего губу, сделавшего несколько бесконтрольных движений в сбитое одеяло, возбуждение бьет прямиком в голову.       — Тебе так нравится, когда мне приятно? Когда твой рот чем-то заполнен, — хрипло дразнит Джисон, толкаясь бедрами. Минхо это нравится. — Одно твое слово, и я войду в тебя.       Минхо стонет вокруг возбужденного органа, ускоряясь. Все смешивается, одновременно и хорошо, и головокружительно. Джисон накрывает глаза рукой, ощущая узость податливого горла, еле слышимые вздохи, пальцы, ласкающие мошонку. Сводит лопатки, разводит руки, зачесывает собственные волосы в жесте наслаждения. И все происходит сиюсекундно: Джисон стонет, чуть сгибая ноги в коленях.       Минхо дает кончить себе в рот, но тут же спешит в ванную. Шумит вода. Возвращается с усталым, мокрым лицом, без плавок.       — Не люблю это, — блекло констатирует парень, потягиваясь. Изучено обнаженный, с растрепанными волосами и раскрасневшимся, но спокойным лицом.       — Мы можем продолжить, — предлагает Джисон, садясь рядом и мелко касаясь розоватой, впалой щеки. Минхо не шевелится, но его плавающие глаза пытливы. Ловят каждое движение. — Сделаем, как тебе нравится, — шепчет он, ведя от поясницы к ложбинке ягодиц. Минхо любит простые вещи: умеренную боль, ласки и долгий секс, по окончанию которого в нем остается пробка.       — У меня посетитель через двадцать минут, — тянет со вздохом, но тем не менее поворачивается. Смотрит темными, пасмурными глазами, в которых плещется внимание и забота. Возможно, все, чего бы Минхо хотел сейчас и впредь — один крохотный поцелуй на губах, одно драгоценное прикосновение, которое можно растянуть на всю оставшуюся жизнь. Растереть по небу, как шипучку. — Посиди рядом, пока я буду работать. Придет Чан, ему нужно доделать спину — сможете поговорить. Я вас послушаю, — бесцветным голосом просит он, откидываясь на подставленную руку. Джисон обожает океан спокойствия Минхо.       — Ты ведь знаешь, что я тебя люблю? — улыбается Джисон, прикасаясь кончиком носа к чужому. Минхо рвано вздыхает и, вместо ответа, цепляет рукой волосы Джисона на виске, почти заставляя выдать глубокий поцелуй. Языки переплетаются. Джисон целует, надув губы, сначала легко, потом пылко, сталкивая их зубами. Минхо использовал язык для общения буквально.       — Держи, детка, — Джисон меняет губы на сигарету из пачки, брошенной на полу, и щелкает зажигалкой с тумбочки. — Но только одну, я принесу леденцы.       Минхо согласно кивает. Тонкая струйка дыма рассеивается в тусклом свете. Силуэт, обведенный светом из окна, смешивается с линией контражура. Романтично.       Секс — критично материален, это язык тела. Но Джисон фантазировал, что все тела во всех проекциях и разрезах вселенной представляют собой сосуды души. Минхо — самоповрежденная плоть его удовольствий.       Фантасмагорично.