А к дому ведут две дороги

Я помню тот день, словно он случился со мной только вчера. То был день, когда Абсолют явилась мне. Сначала было солнце — яркое и слепящее, и жар шел от асфальта, а пот, мерзкий и липкий, тек по лицу, только и успевай смахивать его со лба. А потом небо охватила бездна, дыра, из которой я видела космос, подлинный и ужасный, и из него появились щупальца. Я помню, как страшно мне тогда было, но теперь я снисходительно усмехаюсь и думаю о тогдашней себе: глупышка, чего ж ты боялась? На пороге тебя ждет судьба, а ты только зря противишься ей. Противься. Не сдавайся. Когда я вспоминаю об этом, мне стыдно за свой страх, за свою слабость и трусость, ведь я тогда уже должна была предвидеть, какой чести удостоюсь, как я должна быть благодарна видению, что мне открылось!.. Меня пробирает трепет, жар восхищения, исходящий от самого сердца, и я вновь поглощена благовеянием, но стыд не затихает, он растекается под ребрами, мешая дышать. И правильно — стыд учит меня, контролирует и показывает, как много во мне неправильного, как далеко мне до образцового ученика Абсолют! Сколь многому мне предстоит научиться, чтобы познать ее суть, стать ближе к ней и заслужить смотреть на нее. Неприятные воспоминания, которые я бы хотела навсегда вычеркнуть из головы, казалось, отпечатались на подкорке памяти подобно тому, как оставляют следы свежие чернила. Мне нужно помнить это. Момент, когда меня хотели одарить милостью, подарить бесценный дар просто так, я испортила неповиновением и борьбой: часть Абсолют, которой она так щедро меня наградила, извивалась перед моим глазом в руках гротескного существа, а я только и могла жмуриться, пока под веками не начинали мерцать звезды. Прости меня, Абсолют! Ведь даже потом, когда твоя часть коснулась моего бренного тела, я не выразила должной благодарности и восхищения… Как же ты милосердна, как же ты добродетельна, раз позволила мне после такого греха жить. Я не хочу так жить. Я помню, как меня вели по земле, состоящей из плоти, и повсюду стоял запах разложения и крови. Помню, как меня ударили за мои попытки вырваться — и поделом мне!.. Тогда мир перед глазами потерял четкость и формы, цвета расплывались, хаотично двигались, пространство скручивалось; в одно мгновение все белело, ослепляя до боли, а после сразу же все становилось укрытым тьмой. Я не помню весь путь, но помню — помню! — столь красочно и точно, как пелена с моих глазах спала, и я увидела Ее. Абсолют, да воспевают о тебе великие менестрели! и твой прекрасный лик запечатлеют художники навеки! память о тебе будет вечной как космос! Да, я помню тот миг ясно и отчетливо: как только Абсолют снизошла до меня, явив мне свой облик, я все поняла! Мысль озарила меня, как солнце озаряет небосвод по утрам: вся жизнь, все мое существо было создано ради этого момента, ради служения высшей силе. Меня здесь не должно быть, отпустите, я не хочу. Она спросила меня, готова ли я положить жизнь во благо ее истины? Она приказала. Я, переполненная восхищением, и благовеянием, и страхом тотчас же ответила: я клянусь! клянусь быть твоим верным воином, клянусь своей жизнью и смертью, и теперь они принадлежат тебе! только ты вправе распоряжаться моей судьбой! И как я тогда надеялась, что из-за моей непокорности, из-за моей неблагодарности она не усомнится во мне. В ответ же она ласково коснулась меня, моей сути и души и открыла свой разум: мне было дано видение. Адская боль пронзила мое тело, затронув, казалось, каждый нерв моего организма. Дефектная. Вы все неправильные. Все объяснилось сразу же: я была забрана в этот мир, дабы стать ее отважным воином, честным праведником и доблестным носителем ее чистой и святой воли. Меня выбрали на эту роль, и я должна быть благодарна. И я благодарна тебе, о Абсолют! Нет ничего лучше, как сложить свое тело и сердце во благо твоих идей. Как только она отстранилась от моего сознания, тотчас разум показался мне пустым, а мое существование бесцельным и бессмысленным. Чувства, наполняющие мое тело в момент единения с ней, поблекли, испарились, и невероятное ощущения легкости, счастья и спокойствия оставили меня, а на их месте — только утягивающая в себя все хорошее дыра, осознание неизбежности моего положения. Я хотела раствориться в ней без остатка, хотела вновь ощутить на себя прикосновение ее идеального сознания — оно было настолько же теплым и мягким, как рассветные лучи. Как пожар всепоглощающий. Мои желания и страдания оказались так велики в то мгновение, что я в тот же момент расплакалась, и Абсолют так понимающе улыбнулась, так ласково мне прошептала: заслужи мое доверие и докажи свою веру, и тогда ты будешь вновь вознаграждена; и однажды, может быть, ты будешь стоять рядом со мной. Да, да! Только этого я с тех пор и желала: быть обласканной ею, очарованной, хотела стоять под ее взором, как под водопадом, чтобы искры ее одобрения попадали на меня; и сладкие грезы желанного будущего двигают меня вперед. Я хотела домой. Со следующего дня началось мое обучение. Пока остальные умело махали оружием, я училась его держать. Мы писали проповеди, которые рассылались по всему миру, но моя рука не выводила на бумаге нужные слова: всякий раз, когда требовалось восхвалять Абсолют и ее деяния, я бездумно писала грешные фразы, за что меня били деревянной дощечкой по пальцам, которые после не могли держать перо. И за это меня поволокли вниз, в камеры под крепостью, и бросили в холодные темницы, где холодный сквозящий ветер обдувал мое тело, и оглушающая тишина вторила моим лихорадочно-бредовым снам: мне виделся другой, знакомо-чужой мир, где дома строились из стекла, где не было богов, а звучание иного языка ласкало слух как утренняя певчая трель. Я просыпалась и шептала слова, которые не знала, но они казались правильнее и лучше, чем здешняя речь. Потом меня выпускали, грубо беря под руки и ставя на ноги. Говорили: если упадешь — останешься здесь навсегда. Нет, ядовито шепчу я, не упаду. Что-то злое и темное тогда родилось в полумраке темниц и поселилось под моим сердцем, вцепилось в него намертво, не вынуть из груди теперь — часть меня. Что-то выжидающее, осторожное, как загнанный зверь. Вот кто теперь я. Жду шанса. Жду, когда можно атаковать. Моя жизнь, все мое существование и моя личность теперь служили одной лишь цели — следовать идеалам Абсолют, быть лучше с каждым днем, чтобы вновь удостоиться ее взгляда. Мои мысли были лишь об этом, ничто не могло заставить меня усомниться в моей вере: я просыпалась с молитвой на устах и засыпала, благодарная Абсолют, под аккомпанемент тихого гула, раздававшегося из недр земли, — это ее колыбельная для нас, ее верных учеников. Она нас учила смирению. Я ерзала в кровати каждую ночь, терзаемая ранами от плети. Она нас учила послушанию. Я брала в руки меч и пыталась зарубить каждого фанатика. Она нас учила тишине. Я кричала каждую ночь, надеясь, что скоро все закончится. Она нас учила вере. Я почти выколола себе глаза, пытаясь достать то, что так извивается под черепом. Она нас учила терпению. Терпение — вот что главное, это я уяснила сразу. Терпеть, когда бьют палкой за ошибки по рукам; бить по манекену мечом, когда кости сломаны, и не издавать ни звука; терпеть нескончаемые головные боли, потому что я дефектная, неправильная, недостаточно хорошая, чтобы принять частицу Абсолют, коей она со мной поделилась, и не высказывать недовольства и жалости к себе; терпеть отголоски чего-то человеческого, когда медленно вырываешь ногти врагам, испытывать от этого дрожь возбуждения и сладость удовольствия — даже небольшими делами я приведу мир к Абсолют, однажды мы все перед ней падем ниц. Только бы вырвать из себя эту мерзость, это грязное ощущение сострадания к другим. Стыдно, стыдно!.. Жар опаляет мои щеки, сжимается болезненно сердце от стыда. Стыдись, говорила Абсолют, стыдись. И я стыжусь. Терпеть — и ждать, смотреть на звезды и не находить там знакомых. На небе светили только чужие и холодные. …чужие? Терпеть — звезды стали единственной ассоциацией с домом. Я работала на износ в попытке стать лучшей версией себя: пока ладони не стирались до кровавых мозолей, я не отпускала меч и делала еще тысячу взмахов по манекену. Даже дрожащими руками я крепко держала рукоять, боясь, что оружие выскользнет из пальцев. Я била себя, и синяки покрывали всю мою кожу, я наносила порезы тупым ножом, чтоб боль была сильнее. Ее нельзя чувствовать, боль только отвлекает от главной цели — она помеха, от которой предстоит избавиться. И я избавилась. На руках расцветали голубые васильки и фиолетовые ирисы, ноги украшали бордовые маки, а живот и спина зарастали подсолнухами — мое тело стало искусством, феерией красок, разводы акварели растекались по коже, а боли не было, даже в голове. Удар под ребра — боли нет. Подсечка по ногам — и я опускала меч на чужие руки, выбивая из них оружие. Мое преимущество. На мне оставляли брызги цветов и наносили мазки, они становились еще одним украшением на моем тела. Отражение в зеркале показывало переливы сине-красных оттенков, и я любила его — это именно то, что нужно Абсолют: воин, которому ничего не страшно. Никто и ничто не сможет мне причинить боль. Это то, что нужно мне. Я довела себя до совершенства. Я помню других — таких же, как я, — призванных в эту крепость и удостоенные чести служить Абсолют. Я ненавидела их, каждый из них казался мне монстром, которого следует уничтожить, но я не трогала их, потому что Ей нужны остальные, нужны все, кто способен принять ее дары. Если я их убью-. Однако мало кто оказался согласен со мной, и те недостойные вскоре начали убивать друг друга. -меня убьют-. Жалкие существа! Как они не понимали, что так они не помогут распространить ее веру? что смерть ее последователей только мешает процессу? -за непослушание-. И раз они не понимали, их участь была только одна — быть стертыми из истории мира, низвергнутыми в бездну, где только ветер будет помнить их имена. -я могу закончить все это. Абсолют наделила меня силой, и я этой силой воспользовалась во имя против нее: они внимали моим приказам, их волю я брала под свой контроль. Вы те, кто пошел против ее идеалов, вы те, кто не достойны стоять под ее знаменами!.. Это я пошла против нее. Вам должно быть стыдно! Мне не стыдно. Стыдись, говорила Абсолют. И я стыжусь. Голос мой был тверд и решителен, а каждое слово выверено; вся моя речь — это вера, в Великую Абсолют, которой я живу. И ежели вы не способны нести ее волю, то путь ваш лишь один — это смерть. Слезы текли по их щекам, и я почти чувствовала их соленый вкус — это были и мои слезы тоже. Руки, дрожащие от страха, — мои руки — сжимали кинжалы, и кинжалы вонзались в плоть; кровь брызгами окропляла старый пол, украшала стены. Я слышала их крики боли и отчаяния, чувствовала их ненависть и страдания как свои собственные, но стояла там, посреди учиненного мною хаоса, и ощущала удовлетворение от проделанной работы. Я все закончила. Не было тогда на лице моем ни улыбки, ни гримасы, только безучастное, спокойное выражение лица. В тот момент как будто весь мир остановился со всеми его ненужными страстями: я чувствовала, как меня охватила одухотворенность, невероятное воодушевление; еритиковые тела, мертвые, падали, я переступала через них, прокладывая себе дорогу наверх. Я все закончила. Однажды Абсолют нам заменит солнце, а я буду одним из ее лучей, буду частью ее. Я стану водой. Страх выживших только подстегивал меня и доказывал, что я поступаю верно. Нас осталось тогда шестеро из двадцати четырех. То, что совершила я, считалось грехом, но в моей душе не было сожалений, даже если бы мне пришлось подвергнуться той же участи, что и им. Я с нетерпением ждала, когда меня убьют. Меня бы и убили Верные, но тот Избранный с драконьими глазами — он смотрел на меня так пристально и внимательно, оценивающе скользя по комнате, по телам, и заглядывал, заглядывал мне в душу, как будто собирается ее украсть. Пожалуйста. Ходил вокруг меня, как ходит волк вокруг олененка. Пожалуйста, убейте меня. Но я не сдвинулась с места, не испытала дрожи — лишь Абсолют властна надо мной, только ее решениям я буду следовать. Просто убейте меня. И Избранный одобрительно кивал, оценив по достоинству мой поступок, увидев во мне доказательство веры и верности, внутренней силы — что-то, что приведет Абсолют к процветанию. Я тоже смотрела, всматривалась в него и смогла разглядеть в нем физическое воплощение воли, стремлений и идеалов Абсолют; совершенное воплощение — уровень, до которого мне предстояло еще долго, очень долго идти. Я поняла, почему он Избранный — и генерал Торм, и он обладали осязаемой, обволакивающей аурой лидерства, величия и мощи. Абсолют, столь прозорлив твой взгляд! Ибо ты выбираешь только лучших, и, судя по всему, я в их числе. Я жива, я живу — это ваше желание. Я все еще есть — на ваше счастье или вашу беду. Избранный смотрел на меня сверху вниз снисходительно и спросил: хочешь стать идеальной? хочешь стать славным воином, достойным поклоняться Абсолют? Не я, это не я улыбнулась и кивнула, но я все-таки улыбнулась и кивнула: все, что угодно, во имя нее. Внутри себя обливаюсь слезами, пока рубец на моем лице улыбается — в этот момент, кажется, я безвозвратно потеряла саму себя и вверила свою жизнь в чужие руки. Во славу Абсолют. Во славу Абсолют, шепчет мой голос, срываясь под конец. Избранный всего лишь фальшиво-ободряюще похлопал меня по плечу, а мне кажется, что забил гвозди в меня — не могу и шага сделать. Улыбка у него — змеиный оскал, обманчиво-добрая. Голос в голове наставлял: ты станешь оружием в руках Абсолют, ее острым мечом, выпущенной прямо в цель стрелой и щитом, отбивающим удары. Избранный держал меня за плечо, крепко и больно, и тащил меня в тронный зал из спален для послушников, и я чувствовала, как отмеряю шагами время до моей казни. Избранный оставил меня стоять посреди комнаты, махнул рукой — и в меня уперлись копья и мечи, почти касаясь кожи. Шелохнусь — и острия пронзят меня. Он взошел на трон и смотрел на меня оттуда словно с небес. Улыбка спала с его лица, когда он спросил меня, громко чеканя слова: ты клянешься? Клянусь. Клянешься сложить свою непокорность? Клянусь, искренне лгу я — всем в этом зале, Абсолют, богам и самой себе. Клянешься служить всем, что есть в тебе? Клянусь, и во мне воспевает желание стать продолжением Абсолют, сплестись в единое целое. Клянешься ли ты, — Избранный достал из ножен кинжал, багряный и изогнутый, — алый росчерк, и протягивает его мне, — своей жизнью? Он спустился ко мне и вложил в протянутую не мною руку оружие, в его зеркальной поверхности я вижу себя — и не узнаю. Часть меня гаснет как свеча под взором собственных глаз. Клянусь, молвлю я, направляя кинжал в грудь. Клянусь помнить, клянусь стать оружием и обратить его против вас. Покуда я жива, покуда кровь течет по моим венам — не прощу. Мои и не мои одновременно руки вонзают кинжал между ребер, где вспыхивает мимолетная боль, жаром растекающаяся по коже, и я чувствую, как грешная кровь вытекает из меня, оставляя место чему-то новому. Ты родишься обновленной, говорит голос в голове, безукоризненной. Покорной. Достойной. *** Абсолют, да славится твое имя. Ладони сцеплены в замок в молитвенном жесте, а между пальцев зажат медальон с изображением Абсолют — печать ладони на вписанном в перевернутый треугольник черепе. Благослови эту миссию, дабы мы вернулись с дарами к тебе и преисполнили царство твое. Я обещаю: я принесу в стены твоей цитадели победу — и жду секунды, чтобы услышать ответ, но не слышу ничего. Открываю глаза и грустно вздыхаю, расцепляю руки; и от досады, что я испытала, сжало в тиски грудь, но к тишине с той стороны я уже привыкла: вера в Абсолют распространяется все дальше и дальше за пределы Оскверненных тенью земель, а в храм прибывает все больше прозревших и просто любопытных. У нее много своих божественных дел, и ей некогда отвечать на пустые бессмысленные молитвы. С момента моего обращения в веру прошло пять лет, столько же длится и моя служба — поначалу не столь идеальная, но теперь уже безукоризненная. В отличие от остальных верующих, я всегда была дефектной, и личинка, связывающая меня с Абсолют, может работать небезупречно и по сей день — об этом мне рассказывали после моего «воскрешения». Все подробности мне неизвестны, но я и не требую их — если никто не увидел надобности уведомить меня, значит, нет смысла задумываться об этом и мне самой. Единственное, что мне хорошо известно, это то, чему я сама была свидетелем. Чтобы найти и исправить ошибку внутри меня, мое тело было перезапущено и тщательно изучено, даже сейчас я прохожу каждый месяц проверки и осмотры, ведь все еще не смогли найти ответ на вопрос, где во мне изъян и как его исправить? Я порой сама спрашиваю, стоя перед зеркалом, что же со мной не так? Почему я не могу прикоснуться к Абсолют так же, как и все остальные? Почему я не могу идеальным послушником, которым я так стараюсь быть? Я каждый день после сна и перед сном возношу Ей свои молитвы, выполняю идеально все приказы, поступающие от Нее, тренируюсь без устали, чтобы Она могла мной гордиться; терпение — вот чему меня учили, и я терпела, когда плоть мою резали скальпелем и копошились во внутренностях, изучая мое строение; когда вживляли кусочки других тел в мое, а я надеялась, что организм не отвергнет их; когда держат насильно веки, чтобы закапать в глаза что-то, после чего я еще несколько дней могу жить только в темноте, но зато мне это дало способность что-то в ней видеть; ведь если это во имя нее, то я готова все вытерпеть. Лучшие хирурги из числа последователей Абсолют возились со мной, пытаясь собрать мое тело на новый лад, чтобы сделать из меня совершенное орудие. Бальтазар говорит, что орудие из меня действительно вышло совершенным, ведь он приложил руку к моим метаморфозам, в частности пытаясь изменить личинку, чтобы она наконец выполняла свои функции, но у него получилось ее сделать только ненамного способнее — есть какие-то проблемы именно с моим мозгом, а «мозг изменить, а уж тем более заменить очень тяжело, а при этом оставить ту же личность… вовсе невозможно». Но у них получилось сделать меня лучше, ловче и сильнее, чем раньше: в отличие от остальных, я могу с легкостью управляться двуручным мечом с помощью одной руки, остальным же необходимо держать оружие двумя для хорошей атаки; я куда быстрее предугадываю действие противника и могу отразить его удары заранее — если враг обычное гуманоидное существо, это всегда помогает. Однако бывают уникумы, которые контролируют движения настолько, что не знаешь, чего от них ожидать, но в таком случае я пользуюсь лучшим даром, что я получила, —это частица Абсолют, благодаря которой я становлюсь ближе к Ней, Великой и Прекрасной. Она даровала всем ее ученикам связь друг с другом, а еще иные, скрытые способности, которые… я не могу постичь. Мысли о моем недуге неизменно усиливают чувство стыда, что стал уже частью меня, сросся с душой; мне и должно быть стыдно. Мне доступно лишь то, что смог сделать с моей личинкой Бальтазар: он искусственно улучшил ее, но способности, которые я получаю благодаря ей, отличаются от обычных. Мне повезло, что во мне видят в первую очередь отменного воина, борющегося за истину, а не дефектный мусор, от которого стоит избавиться. И я благодарна им за эту милость! Мои деяния и помыслы исходят не только от веры внутри меры, но и из чувства долга: Абсолют и ее последователи стольким пожертвовали ради меня, и я готова отплатить им тем же — погибнуть ради того, чтобы Абсолют существовала и дальше. Но этого все еще недостаточно, чтобы стать идеальным оружием Абсолют — надеюсь, что однажды все-таки изъян будет найден во мне и исправлен, а до тех пор я буду прикладывать все усилия, чтобы стать лучше. И благодаря моему рвению я стала не просто послушником — Верной, особо доверенным лицом Абсолют, выше которого только Избранные. За это время я успела доказать свою верность много раз: меня не единожды отправляли в бой, откуда я возвращалась не просто живой, но и невредимой. В недавней стычке с арфистами по приказу генерала Торма я командовала отрядом, который показал уникальную эффективность в бою и вернулся с наименьшими потерями; мне получилось даже ранить небезызвестную легенду Побережья Мечей Джахейру, но, к сожалению, только ранить — что уж там, просто задеть. Мой меч едва коснулся ее щеки, оставив тонкую полоску от прикосновения с кожей — она смогла вовремя уклониться, но от моего второго удара ее защитил арфист, доблестно вырвавшись вперед и нарвавшись на мой меч. Он пронзил его шею, пройдя сквозь нее — его глаза погасли за секунды, а потом он грузно обмяк на лезвии. За это время Высшая арфистка успела скрыться, уведя за собой остальных, и бой был выигран. Проявив себя в очередной раз как доблестный воин и как отличный командующий, я была вознаграждена — генерал Торм проявил великодушие и похвалил меня; хоть это и был обычный кивок, но получить подобное с его стороны — величайшее доказательство моей силы и огромный повод гордиться собой. Кто-то сзади подходит ко мне и кладет на мое плечо руку, сильную и тяжелую, и я слышу, как звенят чужие доспехи; неспешно оборачиваюсь и вижу Минтару — новенькую, она только недавно приняла веру, но генерал Торм и некоторые из Верных видят в ней потенциал стать чем-то большим. Впрочем, разделяю их мнение; в Минтаре мне нравится взгляд, непоколебимый и жестокий, ее решительность и напор. Она послужит отличным фундаментом для мира, где во главе вместо солнца будет сиять Абсолют. — Мои воины готовы отправляться, — сообщила она. Я мимолетно взглянула на ее руку, оставшуюся на моем плече. — Гоблины тоже? — уточняю. Минтара едва держится, чтобы не закатить глаза при упоминании этих существ. Я усмехаюсь: она же все-таки дроу Ллос, ничего удивительного. — Гоблины – не воины, а мусор, — эти слова Минтара почти выплевывает, и я наконец убираю ее руку с моего плеча. Коротко смеюсь на ее высказывание, слегка запрокинув голову, — смех мой сухой и утробный, в нем нет ни души, ни веселья. — Поосторожнее с выражениями, — я полностью к ней оборачиваюсь, оперевшись спиной к витражному окну, — тебе я еще могу простить излишнюю фривольность. Остальные — нет, — я улыбаюсь ей уголками губ, почти тепло, почти по-доброму, но она все равно испуганно — или неприязненно?.. — хмурится, отстраняясь. Помню, как Минтара, величественная и сияющая, как луна, заявилась в Лунные башни впервые, вошла в двери священной обители как победитель — вместе с отрядом из лучших дроу в ее подчинении; я издалека могла чувствовать неизмеримую духовую силу, исходящую от нее. В тот день она пришла сразиться с Абсолют, но нашла здесь свое призвание и судьбу. Как и все мы, впрочем. — Прошу прощения, — говорит Минтара, и хоть она пытается скрыть, по ее лицу понятно, как тяжело ей дались эти слова. Что ж, ей еще многому предстоит научиться, а я — терпеливый учитель. — Пойдем, — я отстраняюсь от стены и по привычке берусь за рукоять меча, чтобы ножны при ходьбе не качались из стороны в сторону. На Минтару возложили миссию — найти таинственный артефакт и доставить его в Лунные башни, моя задача — следить за Минтарой и помогать ей, потому что мой успех будет зависеть от ее. Если мы вернемся с пустыми руками… но этого не случится. Выходя из Лунных башен, я уже начинала скучать по своему дому, по близости с Абсолют, по этим стенам… Я предвкушала скорейшее возвращение, и на душе моей был покой и порядок подобно штилю в океане, потому что я не просто чувствую — я знаю, что мы несомненно справимся, вернемся, и вступим в эти стены обратно победителями, и понесем с доблестью знамена Абсолют, с честью, с гордостью — за нас, потому что мы смогли преисполнить ее силу и славу. Я знаю это. Я уверена в этом.