А к дому ведут две дороги

Раз за разом, в попытках исправить себя, я неизменно натыкалась на то, что вновь веду себя дефектно; и хоть работа над собой приносит плоды, какая-то часть меня уверовала в невозможность моего излечения — хотя и такое мышление тоже дефект. Как верная раба своей Богини я должна стремиться и верить в свое исправление ради Абсолют, иначе я ее не достойна. И всякий раз, находя себя на неправильных мыслях и чувствах, я кляла себя, проклинала — и боялась; боялась, что Абсолют прочтет мои мысли и отречется от меня, выгонит непутевую дочь из своей обители, обрекая меня на погибель. Все знали о моих внешних дефектах, о том, что я не способна принять частицу Абсолют целиком. Но никто не знал, какие грехи скрывается в глубине моей души — я молила о прощении и надеялась, что никто не догадывается об истинной сути моего покаяния. Пусть все думают, что я всего лишь Ее воин, неспособный прикоснуться в Прекрасному — это меньшее зло, чем то, что есть во мне, хотя лучше бы зла вообще во мне не было. Как только мы отправились из Лунных башен, я стала испытывать волнение и странное предвкушение, природу которых я не могла объяснить: меня переполняли чувства, неподобающие послушнику Абсолют, но я могла уловить только отголоски этих ощущений — у них была конкретика, которая мне неведома. Ночами, во время перерывов, я уединялась в своей палатке и наносила кинжалом себе раны, с облегчением наблюдая, как струи крови стекают по коже, но где-то внутри себя я жалела, что не могу испытать боль — ее отсутствие помогает в бою, но приходится искать другие способы заглушить горечь от собственной неполноценности. Иногда, на грани сна и реальности, я грезила о мире, непохожем на этот, таком знакомо-забытом, а по утру я просыпалась, пока солнце еще не выглянуло из-за горизонта, и сердце мое болезненно билось под ребрами, тоскуя по образам, которые я никогда не должна была видеть, но они мне казались роднее, чем стены Лунных башен, обители Абсолют. Обнимала себя отчаянно за плечи, безумно желая вырвать из себя эту грязную, неправильную часть меня, и сидела так, казалось, целую вечность, пока солнце не начинало пробиваться сквозь щели в палатке. Лучи падали мне на глаза, и я находила себя на том, что ногтями стесываю кожу — до выступающих каплей крови. Лишь бы вырвать из себя это неправильное вместе с сердцем…выбросить это в море, развеять по ветру. А затем я сжимала челюсти, вставала и несла с честью и стыдом знамя Абсолют, прославляя ее. Не раз мне снились эти сны, но вдали от родного дома они виделись мне чаще и настойчивее, а что-то внутри меня остервенело, с надрывом тосковало по ним, туманя мой взор, мою волю, мой разум. И как будто бы вся работа над своими изъянами, которую я проделала над собой, оказалась бесполезной — это все потому, что мне нужен контроль Абсолют, который будет направлять меня! Я без Нее ничтожное, слабое дитя… да, вот в чем дело, это моя суть, которую способна исправить только Она, но на мои молитвы Она всякий раз не отвечала. А может, думалось мне, Абсолют услышала мои грешные мысли и отказалась от меня?.. Нет, только не это! Все пытки мира и кары небесные пусть обрушатся на меня, но только не это!.. мне было легче думать, что это проверка моей веры, и ежели так — клянусь, я не подведу. Клянусь… Я стою на краю отвесной скалы, скрестив на груди руки, и смотрю на алое, почти зловеще-багровое солнце, медленно уходящее за горизонт, что окрашивает небо в яркие, как звезды, цвета, и его лучи отбрасывают причудливые тени на землю. Армия, коей нас снабдили, где-то позади меня шумит, устанавливая лагерь на ночь, но звуки чужих голосов доносятся до меня словно из-под толщи воды. Лунные башни были оплотом тишины, лишь шаги эхом да изредка чья-то речь могли отдаваться от старых, монолитных стен, но там всегда было безупречно тихо и умиротворенно… и теперь здешний шум меня угнетал, делал раздражительной и нервной. Правильно сказала тогда Минтара: гоблины — это мусор. Они почти полностью неспособны к дисциплине и дрессировке: даже запугивание не помогает, лишь заставляет их больше бояться, но не исправить свои ошибки или работать лучше. Никудышные войны, неспособные ученики… лишь дроу-налетчики, пришедшие вместе с Минтарой, радовали своей покладистостью и боевыми навыками, о чем я сообщила ей спустя пару дней после отбытия, и ее вид после моего похвалы говорил о том, что она определенно была горда собой. О миссии, что я с ней разделяю, мне стало известно от генерала Торма — именно он дал это поручение, а еще приказал оставить всю основную работу Минтаре, а мне оставалось только приглядывать за ней и за тем, чтобы работа ее оказалась результативной. Лишь в исключительных случаях мне было положено вмешаться, а до тех пор все вопросы по дисциплине и тактике боя лежали на плечах на Минтары. Я же только наблюдала. Это была ее проверка — они хотели посмотреть, насколько дроу хороша и достойна стоять подле Абсолют. Наверное, для этого ей и поручили неразумных гоблинов — это часть проверки, которая покажет, насколько эффективны ее методы. Хотя едва ли какие-нибудь методы сработают на этом безмозглом племени… За моими размышлениями солнце успевает почти полностью скрыться за горизонтом, и мир обретает синие краски и таинственную атмосферу сумеречного полумрака. В последний раз бросив взгляд на ушедшее с небо светило, я оборачиваюсь и направляюсь в сторону лагеря, надеясь, что хотя бы сегодня гоблины справились с установкой моей палатки. Наш путь проходит через горный перевал: крутые склоны, тяжелый подъем, а мелкие камни то и дело норовят упасть на голову, отколовшись от ближайшей скалы. Только из-за сложной местности наш пришлось потратить вдвое больше времени, ресурсов, воинов и сил на то, чтобы добраться до леса — нам остался один день пути, и завтра вечером мы уже должны оказаться там. Лес же является местом, которое нам указали как конечный пункт, где нам поручено искать артефакт, о котором я давно была наслышана: уже несколько месяцев о нем шепчутся, собирают информацию и посылают отряды в различные уголки Фаэруна, но пока ни одна такая вылазка не принесла успешного результата. Но я знаю, что мы станем первыми — и теми, кто принесет мощное, могущественное оружие во имя Абсолют, во имя ее власти и царствования. Я это чувствую. Даже больше — я это знаю. Медленно иду по каменистой, ранее объезженной дороге — это видно по старым колеям, оставленными колесами. Пытаюсь оттянуть время до возвращения в людный и шумный лагерь, но вечно стоять вдали, на той скале, я тоже не могу — на мне великое бремя. Иду и вопрошаю про себя: а эти мысли тоже дефектны? могу ли я вообще испытывать недовольства или мне положена только вера в Абсолют? Но я мысленно останавливаю себя: задаваться такими вопросами — тоже грех. «Главное — это осознать», — говорили нам, и это меня немного успокаивает. Я осознаю, следовательно, могу исправиться. По мере приближения вместо гама, какофонии звуков начинаю различать отдельные голоса, и от шума, что становится громче с каждым шагом, я чувствую раздражение и желание заткнуть уши. Но мир вокруг меня… мыльный, нереальный, дымчатый — как будто если я проведу рукой по воздуху, то он развеется, и на месте его ничего не останется, словно так всегда и было. Тот мир, являющейся мне в грезах и в воспоминаниях давно утерянного, кажется в стократ реальнее и осязаемее, и с каждым днем это ощущение усиливается: моя душа тянется туда, где никогда не была, но здесь мой долг, моя вера, моя жизнь, и я не вправе мечтать о чем-то, что не касается Абсолют и ее благосклонности. Мой разум запутан, и я не знаю, как распутаться. Гоблины громко переругиваются между собой на примитивном наречии — или это они так общаются?.. Когда я подхожу ближе, они замолкают, оглядываются, выжидая, когда же я пройду мимо. Но я сворачиваю в их сторону, мои шаги медленные и уверенные, а они только из-за этого уже испуганно втягивают головы в плечи, ожидая наказания — жаль, что даже наказания не делают их лучше. Я поднимаю руку, и они жмурятся, готовые к удару, но я беру со стола — где они его только взяли?.. — какую-то бутылку с алкоголем, взятую из повозок, которые мы нашли по дороге на Горном перевале. Обхожу гоблинов, задерживая на них долгий, немигающий взгляд, и со злорадным смешком, остающимся где-то в моей груди, иду прочь. Иногда это меня забавляет — пугать их, держать в напряжении и смотреть на их реакцию, всегда потешную, порой я просто не могу удержаться от того, чтобы молча понаблюдать за ними, потому что одно лишь мое присутствие вселяет в них ужас. Что насчет алкоголя… Бутылку я крепко сжимаю за горлышко; стекло у нее темное, жидкость еще более темным пятном плескается в емкости. Абсолют, прости меня, думаю я. Прости, но мне нужно отвлечься от греховных мыслей, и хоть я совершаю грех, но… нет, этому нет оправдания, я могу только раскаяться, а Ты можешь только принять мое раскаяние, простить свою верную посланницу, твой верный меч… крепче сжимаю бутылку в руке, кажется, словно сожму еще сильнее — и стекло обожжет мне порезами руку. Плетусь дальше, медленно и размеренно, идя к центру лагеря, где стоит главная палатка, замещающая нам совещательный зал. Там Минтара высчитывает маршрут, подсчитывает количество ресурсов и планирует их трату на следующий день, отчитываясь мне — я не вмешиваюсь в ее доклады и размышления, только задаю уточняющие вопросы и одобрительно киваю: пока что меня все устраивает в той или иной степени. Вот и сейчас я привычно откину ткань в сторону, выслушаю ее рассказ и пойду к себе, смотреть чудные, несбыточные грезы… но бутылка в руке действует успокаивающе: может, хоть сегодня меня не коснутся эти сны, и я проснусь с чистым, трезвым — фигурально — разумом. Справа от центральной палатки стоит моя… точнее, гоблины все еще мучаются с ней. Почти смиряюсь с их глупостью и беспомощностью. С тяжелым, шумным вздохом я отвожу свой взгляд, который я задержала на них на несколько мгновений, и резким движению отбрасываю ткань в сторону, от чего Минтара мгновенно поворачивается ко входу, но, видя меня, она чуть расслабляется. Я прохожу вглубь мимо дроу, устраиваюсь на импровизированном стуле, на который постелили шкуру животного — и показательно с громким стуком ставлю на стол (именно этот она таскает с собой) бутылку, выжидающе смотря на Минтару. Между нами на какое-то время воцаряется молчание — холодное, колючее, как утренний мороз, и так она глядит на меня своими багровыми глазами... Глядит — прямо свирепый воин, опасный хищник, который вот-вот кинется; так она должно смотреть на своих врагов, а не своего командира; эти грозные глаза должны предназначаться тем, с кем она будет сражаться. Но уж никак не мне. Минтара медленно переводит свой взгляд на бутылку и, кивая на предмет, спрашивает. — Что это? — голос у нее низкий и сухой, похож на паутину, что плетут ее паучки. Спрашивает — и сама еле раздражение свое прячет. В Минтаре удивительным образом сочетается удивительное послушание и непоколебимое своеволие — и всякий раз меня это сочетание поражает; с какой преданностью она кромсает врагом своих во имя Ее, с тем же пылом она противится Ее постулатам и решениям. И эта двойственность свойственна мне тоже — верный, послушный дефект, не способный прикоснуться к Прекрасному. Гоню прочь от себя эту мысль, отвечаю ей: — Конфисковала у твоих гоблинов, — безучастно пожимаю плечами. Минтара закатывает глаза на мои слова, гневно вздыхает. — Они — не мои, — с нажимом, но ровным тоном говорит она, собирается взять бутылку, которую я поставила, но останавливаю ее, схватив за запястье — крепко, сильно сжав. Минтара дергает рукой, пытаясь вырваться, но я не отпускаю. — Скажу по-другому: они твои воины, — стараюсь говорить с ней спокойно, почти мягко — с толикой снисходительности. — Они наши воины! — восклицает она, нависнув надо мной. Попытка быть выше меня, главнее и опаснее, показать свое лидерство — чтобы я чувствовала себя слабой. — Это и… Ваша оплошность, — цедит сквозь зубы. Я больше не смотрю на нее, уделяя все внимание столу, на котором разложены в педантичном порядке различные записи и карты. Она нетерпеливо начинает постукивать пальцем по спинке стула, ожидая от меня ответа, хоть какой-то реакции. В конце концов, я ей все-таки отвечаю. — Я так понимаю, — медленно встаю со стула, поравнявшись с ней в росте, и теперь наши взгляды находятся напротив друг друга, — ты забыла приказ генерала Кетерика Торма: я только наблюдаю за тобой, контролирую тебя, а ты — руководишь армией, которую тебе поручили. Все ошибки, которые она совершает, это твои ошибки. Я больно сжимаю ее запястье — вижу по ее глазам, по сжатым губам, но недовольства она не высказывает. Смиренно терпит. Постыдно опускает взгляд в пол. — Прощу прощения… — она молвит тихо, осторожно и почтительно, насколько это возможно для нее. В ее кровь, в саму ее суть вплетен повелительный тон — даже извинение от нее звучит как приказ. — Я забылась. Пристально, сурово смотрю на нее, молчу, пока она ждет от меня решения, нетерпеливо поджимая губы и бросая на меня косые, быстрые взгляды. —…хорошо, — наконец прерываю тишину, отпускаю ее запястье, и Минтара сразу же убирает руку за спину, слегка встряхнув кисть и вздохнув — то ли облегченно, то ли благодарно, но я хватаю ее за лицо, не давая отстраниться и притягивая ближе к себе, и теперь между нами почти нет расстояния — я могу видеть свое расплывчатое отражение в ее глазах, чувствовать ее дыхание на себе, и почему-то оно кажется холодным. Серая, как морские скалы, и такая же бездушная. Я впиваюсь ногтями ей в кожу на щеках — может быть, ей больно, я уже не помню, как ощущается это; но по лицу ее вижу, что, как минимум, неприятно. — В Лунных башнях ты была еще примерной послушницей, пока рядом был Кетерик Торм, — на грани слышимости констатирую я, — но как только мы оказались за их пределами, ты сразу же показала свое истинное лицо. Минтара, неприязненно корчась то ли от близости, то ли от моей руки на ее лице, пытается отпрянуть, сжимая мое запястье и стараясь отвести его в сторону — должно быть, это больно для обычного человека. Но мое тело давно превратилось в сплошное увечье, в феерию синяков и ран, и для меня боль перестала существовать. — Мы вернемся с победой, я тебе это обещаю,— прохожусь пальцами другой руки по ее лбу, убирая волосы, и спускаюсь ниже, большим пальцем поглаживаю ее веко — прикосновение ошибочно-мягкое, иллюзорно-нежное, но если чуть надавить… в это, казалось, мягкое касание заключено предупреждение и угроза. И Минтара это прекрасно понимает. — Но когда мы вернемся, я расскажу обо всех твоих грехах генералу, ни о чем не утаивая. Ясно? — она кивает, медленно и осторожно, смотря на меня из-под нависших век, и я отпускаю ее лицо, похлопав невесомо по щеке — почти ободряющий жест, но я не улыбаюсь в этот момент, только смотрю в холод ее багряных глаз. Когда она отходит, опасливо поглядывая на меня, к своему столу, и пытаясь прийти в себя, я продолжаю: — А на случай, если ты продолжишь ерничать дальше… Стена, которая она воздвигнула для защиты своего разума, ломается под моим натиском, и я вторгаюсь в ее сознание — я не собираюсь искать ее мысли или воспоминания, мне, впрочем, неинтересно, о чем Минтара думает, но я щепками касаюсь ее чувств и помыслов, давая понять, что я могу пойти куда дальше, войти в глубины ее души и узнать все, чем она живет и дышит — не только в настоящем, но и в прошлом, в жизни до Абсолют; могу узнать ее тайные фантазии, секреты и поступки, за которые — а вдруг — она испытывает стыд. Минтара опирается на стол, чтобы не рухнуть на землю, пытаясь мысленно оттолкнуть меня, но меня учили подчинять разум куда дольше нее, и я практиковалась в этом очень часто; ей недостает опыта, и поэтому дроу только зря тратит силы. Ее лицо… потемнело? покраснело? от прилившей крови к щекам. Мысленно — «не старайся, Минтара, ты меня не вытолкнешь», она кривится в ответ, прогибаясь под моей волей. «Не рыпайся» — ласковый шепот прямо в сознание. Она застывает статуей, тяжело дыша, ее плечи высоко поднимаются вверх. Я ментально давлю на ее разум — я знаю это ощущение: однажды, еще в начале своего пути, Верные проворачивали подобное со мной за непослушание и неподобающее поведение; как будто мозг берут в руки и сдавливают со всех сторон, комкают, как бумагу. Своим влиянием сжимаю ее сознание — только снаружи, а если внутри… только касаюсь, только намекаю на это, а Минтара вскрикивает, сразу закусывая губу, сдерживая рвущейся наружу вопль. Я тут же ее опускаю, и она от внезапной легкости и свободы в голове падает грудью на стол, лишь в последний момент вернув контроль над телом и оперевшись на руки. — Я тебя предупредила, Минтара, — почти выплевываю ее имя и забираю со стола ее бумаги, а следом и уже забытую бутылку, чудом не упавшую во время нашего небольшого разногласия. — Сегодня я тебя оставлю подумать и отдохнуть, и чтоб до конца неделю разобралась с проблемой, связанной с гоблинами. Бросаю на нее последний взгляд, прежде чем спешно отворить ткань палатки и вылететь наружу. Не успеваю удивиться, заметив в собранном виде мою палатку, а потом, приглядевшись, различаю мельком дроуские узлы на веревках — все как обычно, гоблины не справились и вместо них работают дроу Минтары. Распахиваю вход к себе и врываюсь внутрь, чтобы никто не увидел, никто не заметил… С трудом стоя на ногах, я удерживаю себя в равновесии и кладу отчеты, черновики, карты и бутылку на землю, а сама плетусь к лежаку, вытирая кровь, которая пошла из носа, уже капавшую с подбородка. Я не чувствую боли, но все мое тело кажется грузным, тяжелым и несвязным, как будто я являюсь куклой, у которой нити в конечностях по-разному растянуты, а шарниры сломаны — вроде тело двигается, но оно принадлежит словно не мне вовсе. Оно слушается меня неохотно, с трудом, а в голове — без преувеличений, почти буквально — каша. Лежу наполовину на лежаке, наполовину на земле, а доползти до спального мешка сил нет. Меня пробивает кашель, надрывный и тяжелый, я заглушаю звук ладонями, чтобы никто не услышал, Абсолют, пожалуйста, пусть никто не заметит, не уличит меня… и чувствую на руках что-то влажное — мне не нужно смотреть, чтобы знать, что это кровь. Прикладываю все усилия, чтобы дотянуться до моей сумки — в ней алхимические зелья, которые сделаны специально для меня, для таких случаев. Разрываю печать зубами, потому что руки дрожат, и залпом выпиваю один бутылек. Я ведь дефектная. Сплошь ошибка и недоразумение. Состою из неправильных частей, вся моя суть — греховная и отвратительная. Остальные могут пользоваться личинкой, а я же… только с последствиями. И ведь мои способности даже сильнее, чем у рядовых Ее подданных, но я дефектна!.. я срываюсь на беззвучный, сухой плач — слезы давно из меня высохли, пропали вместе с моим принятием веры, потому что оружию не положено быть таким. Оружие должно быть совершенным. Тяну волосы, выдираю вместе с луковицами. Крепким. Щипаю кожу на руке — сильно ее тяну, поворачиваю в разные стороны. Хоть боли я не ощущаю, наказание, которое я назначаю самой себе, лишь немного облегчает то тянущее чувство пустоты под сердцем, которое растет с каждым днем. Это мое раскаяние — и хочется молвить «прими его, Абсолют!..» да не посмею показать ей свои слабости. Синие росчерки неба окрашивают мою кожу. Оружие должно быть без чувств. Я бью себя в живот кулаком — один раз, другой… наношу удары, не останавливаюсь, а затем в порыве снимаю рубашку и раздираю ногтями кожу — шея, руки, бедра, спина, ребра, все, куда я могу дотянуться. Сдираю медленно, с толком, с чувством, чтобы представить в подробностях, как это может больно. Причудливые, фиолетовые тени падают на мое тело. Оружие не может плакать. И я не плачу, лишь горло саднит одним только ощущением рыдания, оно душит меня, и я не могу вздохнуть. Нож на бедре… мои пальцы тянутся к нему, вытаскивают из ножен, и я, окрепнув после приступа, приподнимаюсь и сажусь, сгорбив спину. Я кладу левую руку себе на колени, а правой неторопливо, высоко замахиваюсь. Двигаюсь, как будто бы попала в застывающий янтарь — такой меня и найдут, заносящей нож над собой. Чувствую, как что-то яростное, отчаянное, гневное, беспощадное откликается во мне, проклевывается; какой-то… бессмысленный бунт — меня озаряет мысль: точно, это мой дефект. Вот он, бьется в моих венах, под кожей — часть меня… Я с колоссальной силой бью ножом себе в руку, чуть ниже запястья — боли нет… только кровь течет ручейком — приятное зрелище, просто загляденье; я упиваюсь им, наслаждаюсь. Ох, я не волнуюсь насчет раны — в Лунных башнях мое тело изменили так, что ранения заживают очень быстро, гораздо быстрее, чем у других. Синяки проживут до завтрашнего вечера, а рана, такая глубокая — идеальная для наказания, — будет со мной всю неделю в качестве напоминания, а потом даже шрама не останется. Но я не останавливаюсь. Проворачиваю в руке нож, пока достаю его, чтобы раскрыть рану шире, и я вижу, как мерцает в свете тусклой лампы мышцы, сухожилия, как блестит окропившая руку кровь — багровая заря расцветает на моей коже. Бью снова — на этот раз без прелюдий, бью резко и быстро. И еще раз… и еще… и еще… «Прости меня, Абсолют» — беззвучно шепчу я, «прости, но я пытаюсь». Пытаюсь быть верной тебе. Пытаюсь стать идеальным оружием. Пытаюсь быть твоей верной рабой. Дрожит моя рука — и нож в ней дрожит. Теперь у меня внутри — ничего, сплошная пустота, в ней растворились все помыслы, чувства и желания, осталось только изувеченное тело… а могу ли я себя называть телом? Осторожно встаю, не используя рук, и левая, где колотые раны, безвольно свисает вниз; вытираю нож об штанину и кладу его на ящик с моими вещами, а из другого достаю зелье лечения — часть выливаю на кожу, и покалеченные места начинают покрываться белой пеной, а часть выпиваю сама. Разум так отрешен от реальности, что я даже не чувствую вкуса жидкости — она просто проскальзывает внутрь. В кадке смачиваю ткань и бережно ею провожу по грязной коже, смываю кровь, пока рука не становится чистой — лишь полосы и синяки украшают вид. Потом беру бинты и обматываю ими руку — кровь уже свернулась, остановилось кровотечение, поэтому только в некоторых местах на ткани выступают красные маленькие пятна, словно вшитый бисер. А после я падаю обратно на лежак и лежа натягиваю на себя рубашку. Устало смотрю в потолок — мне там мерещатся звезды далеких краев, которые существуют только в моей голове, и я протягиваю к ним безвольно в странном порыве здоровую руку, надеясь коснуться их, а хватаю только воздух. Горько вздыхаю и опускаю руку обратно на грудь. Абсолют обещала нам силу за послушание, за служение Ей; мне сила не нужна, пусть только обратит на меня свой мимолетный взор!.. но когда я использую дары, полученные от Нее, мне так тошно от самой себя, потому что сила, власть протекает через меня, кружит голову от эйфории — это как тот миг, когда я стояла перед ликом Ее!.. и я бы вновь желала ощутить этот сладкий момент, когда Она снизошла до меня: точно объятия матери, теплые и ласковые. Только со мной что-то не так. Со мной всегда что-то не так. Бутылка, которую я забрала у гоблинов, стоит слева от моей головы. Беру ее в руки и задумчиво верчу, думаю, как бы открыть — мне не хочется подниматься за ножом, поэтому я зажимаю бутылку между бедер и вынимаю пробку рукой с тихим хлопком. Делаю осторожный глоток — вино, терпкое и сухое. Не могу оценить, насколько оно хорошее — мне главное, чтобы оно помогло мне снять тревоги. Может быть, я хоть сегодня посплю спокойно… Отпиваю еще, смотря в потолок — больше там звезд нет, только серый полог палатки. Может быть, хотя бы завтра… хотя бы… я проснусь, а за ночь во мне все неправильное рассосется и исчезнет, будто никогда этого не было. Какое-то назойливое чувство гудит в груди, не дает покоя, пока одна лишь мысль заполняет мой разум, и я ее, не отдавая себе отчета — Абсолют, прости меня, — шепчу вслух: «хочу домой».