Conflict of interest / Конфликт интересов

20 ЯНВАРЯ, ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ Инаугурация больше напоминала похороны, чем праздник. Вай бывала и на том, и на другом, и единственная разница заключалась в том, кто стоял на трибуне. С её позиции за кулисами она видела море чёрного, растянувшееся вдоль Национальной аллеи, десятки тысяч людей, собравшихся вместе, чтобы противостоять январскому холоду. Большинство были закутаны в тёмные пальто, руки засунуты в карманы, шарфы подняты высоко, чтобы защититься от ветра, пронизывающего улицы. Но холод был не причиной этой атмосферы. Причиной было молчание. Не настоящее молчание — были шёпот, случайный кашель, далёкий гул камеры-дрона над головой. Но даже со всем этим в воздухе чувствовалась сдержанность, что-то, что будто сдерживалось. Победа Кассандры Кирамман была слишком близко. А Вашингтон — не то место, где забывают. Вай поправила стойку, пальцы коснулись края её наушника. Это уже было на уровне мышечной памяти — проверить, просканировать, оценить, подстроиться. Она делала это раньше. Но не так. Не под пристальным взглядом всего мира. Она слегка размяла плечи, перенеся вес с одной ноги на другую. Трибуна стояла на вершине длинной лестницы из каменных ступеней, окружённая высокопоставленными чиновниками и дипломатами. Центр всего. И в одном из передних рядов, прямо за трибуной, сидела Кейтлин Кирамман. Вай не искала её. Но всё равно нашла. Кейтлин сидела в кругу приближённых её матери — собранная, невозмутимая, будто не замечающая ни холода, ни тяжести происходящего вокруг. Её пальто было тёмно-синим, элегантным, вероятно, сшитым на заказ. Всё в ней было отточенным, в той непринуждённой манере, которая выделяла её даже тогда, когда она не старалась. Она не улыбалась. Не холодно — просто так, будто ей это было не нужно. Вай слегка наклонила голову, скорректировав угол обзора, наблюдая за тем, как Кейтлин держалась. Она была слишком неподвижна. Слишком отрепетирована. Вай провела годы, изучая людей. Понимая, что они не говорят. Она знала разницу между тем, кто расслаблен, и тем, кто контролирует каждый свой вдох. Кейтлин Кирамман была из тех, кто контролирует. Но в контроле есть одна штука — он существует только до тех пор, пока ничто ему не противостоит. — Северный квадрант чист, — раздался голос Экко в её наушнике. Вай медленно выдохнула, оторвав свой взгляд, чтобы снова осмотреть крыши. — Принято, — пробормотала она. — Держи глаза открытыми, Коротышка. Короткая пауза. Затем — вздох. — Ты больше не можешь так меня называть. Вай усмехнулась, пальцы слегка сжались у наушника. — Конечно, могу. Раздражение Экко было почти слышно. — Вай... — Звание-то то же, разве нет? — перебила она, понизив голос. — Или я что-то пропустила? Экко не ответил сразу, но Вай почти слышала, как он закатывает глаза. — В интеллекте я всё ещё выше тебя, — пробормотал он. Вай усмехнулась. — Спорно. Ответа не последовало. Только щелчок статики, прежде чем Экко вернулся к более профессиональному тону. — Внимание на Кирамман. Она только что заняла позицию. Усмешка Вай не исчезла, когда она снова обратила внимание на платформу. Да. Она знала. Кейтлин устроилась на своём месте, руки аккуратно сложены на коленях, выражение лица спокойное, нечитаемое. Не скованное, не напряжённое — просто выверенное. Будто она знала, что на неё направлены все камеры, и точно знала, как не дать им ничего. Политики так и делали. Но Кейтлин… она была другой. Вай просто ещё не решила, в чём именно. Она вдохнула через нос, позволив взгляду на мгновение отвлечься, прежде чем снова сосредоточиться на толпе. Ветер немного усилился, трепал полы пальто, заставляя шарфы развеваться на холодном зимнем воздухе. Небо над головой было плоским и серым, достаточно ярким, чтобы всё вокруг казалось резче. Именно такой день, когда всё может пойти наперекосяк без предупреждения. Не то чтобы Вай этого ожидала. Но ожидать и готовиться — две разные вещи. Мелькнуло движение. Далеко, в глубине толпы. Рука Вай слегка сжалась, сработал инстинкт. Она сузила глаза. Затем — ребёнок, вырвавшийся из рук родителя, пробежавший несколько шагов вперёд, прежде чем его снова схватили. Ничего. Тем не менее, она это отметила. Оставила в глубине сознания, сохранила ту небольшую долю бдительности, которая не раз спасала её в местах куда более опасных, чем это. В наушнике раздался ещё один голос — кто-то из другой группы, объявляющий о прибытии очередного сенатора. Вай едва слушала. Она уже знала, где должно быть сосредоточено настоящее внимание. На трибуне. На клятве. На моменте передачи власти. Один час. И всё это станет официальным. Тогда начнётся настоящая работа. Вай выдохнула, медленно и ровно. До тех пор она будет наблюдать. Потому что если сегодня похороны, кто-то должен следить за гробом.

***

Руки Кейтлин были неподвижны, аккуратно сложены на коленях. Холод пробирался к кончикам пальцев сквозь перчатки, но она почти не чувствовала его. Она почти ничего не чувствовала, если честно — кроме тяжести, давящей на рёбра. Не нервы. Не совсем. Это было что-то более тяжёлое. Что-то глубоко укоренившееся. Она сидела спокойно, собранно, голос матери разносился через громкоговорители, повторяя клятву. — Я, Кассандра Кирамман, торжественно клянусь... Изменение в воздухе. — ...что буду добросовестно исполнять обязанности президента Соединённых Штатов... Это был тот самый момент. Момент передачи власти. Кейтлин медленно выдохнула, сдержанно, размеренно. Она провела недели, готовясь к этому, месяцы, зная, что это произойдёт. Но сейчас, сидя здесь — наблюдая, как всё разворачивается, слыша слова, которые сделают это реальным — это оседало в её груди иначе. — ...и буду, в меру своих сил... Голос матери был твёрдым. Непоколебимым. Кассандра никогда не была ни в чём неуверенной. Она стояла на этой трибуне с той же тихой властностью, которую всегда излучала — будто никогда не сомневалась, что этот момент будет принадлежать ей. Кейтлин всю жизнь наблюдала, как её мать управляет властью. Это не было чем-то новым. И всё же — это было. — ...сохранять, защищать и отстаивать Конституцию Соединённых Штатов... Кейтлин знала, что этот момент останется в истории. Но это бы и её момент. Потому что после сегодняшнего дня всё изменится. Она больше не просто дочь президента. Она вот-вот станет государственным секретарём. И тяжесть, давящая на её рёбра? Это был не страх. Это было осознание того, что с этого момента пути назад нет. — Да поможет мне Бог. Главный судья отступил. Кассандра Кирамман повернулась к толпе. И вот так — всё было кончено. Теперь страна принадлежала ей. Толпа взорвалась. Аплодисменты, возгласы, редкие крики протеста. Нация, расколотая пополам, застрявшая между победой и негодованием. Лицо Кейтлин не изменилось. Она встала, когда нужно было встать. Аплодировала, когда нужно было аплодировать. Выполняла всё так же безупречно, как всегда. Но глубоко внутри, под тщательно выстроенными слоями, она выдохнула. Потому что теперь это было реально. Всё это. И это было только начало.

***

20 ЯНВАРЯ, БЕЛЫЙ ДОМ Вай была на полпути к тому, чтобы доесть своё орео, когда Экко начал нести чушь. — Я просто говорю, — произнёс он, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди, — ты не можешь называть себя хорошим водителем, если у каждой машины, которой ты владела, было хотя бы одно разбитое окно. Вай фыркнула, закидывая остаток печенья в рот. — Смелое заявление для того, кто не умеет парковаться параллельно. Экко закатил глаза. — Это проблема Нью-Йорка. — Нет, это твоя проблема. Он что-то пробормотал себе под нос, потянувшись за ещё одной закуской из запасов торгового автомата, которые они прихватили. У Секретной службы были крутые штуки — плюшки федерального бюджета. Комната отдыха находилась в одном из менее пафосных крыльев Белого дома, пространство, предназначенное для перерывов, но редко используемое по назначению. Большинство агентов заходили, брали кофе и уходили. Вай и Экко? Они устроились с комфортом. Вай потянулась, закинув ноги на стул напротив. Тяжесть утра наконец начала отпускать. Часы стояния, сканирования, проверок безопасности — всё это ради одного исторического момента. А теперь? Ничего, кроме бала. Впервые за день она не стояла в состоянии повышенной готовности. Экко лёгким пинком задел её стул. — Ты слишком много думаешь. Это опасно. Вай усмехнулась, медленно потягивая газировку. — Не-а. Просто интересно, сколько времени пройдёт, прежде чем ты сломаешься от давления работы в костюме каждый день. Он фыркнул. — На самом деле, я процветаю. — Конечно, — Вай небрежно махнула в его сторону. — Ты выглядишь как ребёнок, которого заставили надеть туфли в церковь. Экко швырнул в неё пакетик сахара. Она легко уклонилась, усмехаясь ещё шире. — Очень по-взрослому. Дверь открылась, прежде чем Экко успел начать новую защиту своих модных предпочтений. Знакомый голос раздался в комнате. — Не может быть, чтобы вас двоих пустили работать в Белый дом. Вай обернулась, ухмыляясь, когда Севика вошла — в костюме, с закатанными рукавами, выглядевшая так же непринуждённо устрашающе, как всегда. — Кто бы говорил, — парировала Вай. — Я думала, они проверяют на придурков. — Видимо, я проскочила, — усмехнулась Севика, доставая кофейную капсулу из шкафчика. — В отличие от вас двоих, меня действительно поставили на важное задание. Экко фыркнул. — Поздравляю с присмотром за президентом. Севика вставила капсулу в кофемашину, нажав кнопку с агрессивной силой. — Думаешь, я хочу быть в одной комнате с каждым политиком на земле? — Она выдохнула. — Надо было остаться в ВМФ. Вай притворно ахнула. — И пропустить всё это? Переоценённый кофе? Исторический декор? Привилегию стоять рядом с богачами часами? Севика просто бросила на неё взгляд. Экко откинулся на спинку стула, покачивая головой. — Вы, ребята, звучите так, будто ненавидите это место. — Я ненавижу носить костюм, — поправила Вай. — И политику. И правила. Кофе Севики закончил готовиться. Она взяла чашку, слегка приподняв её в насмешливом тосте. — То есть… всё. Вай ухмыльнулась. — В общем, да. Прежде чем Экко успел вставить слово, дверь снова открылась — и непринуждённая атмосфера в комнате изменилась. Помощник директора Моралес вошёл внутрь, весь сияющий эффективностью, излучающий авторитет. — Внимание, — сказал он, взгляд скользнул между ними. — Кирамман нужно сопроводить домой, чтобы она подготовилась к балу. И вот так, короткий момент отдыха Вай закончился. Она убрала ноги со стула, вставая с той же лёгкостью, которую всегда излучала — будто щёлкнула выключателем. Экко застонал. — Прямо сейчас? — Да, прямо сейчас, — сказал Моралес. — Шевелитесь. Севика усмехнулась, невозмутимо потягивая кофе. — Развлекайтесь. Вай бросила на неё взгляд, прежде чем последовать за Экко к двери. Время идти нянчиться с любимицей Вашингтона, будущим госсекретарём. Внедорожник подъехал плавно, контролируемо и точно в срок. Экко первым добрался до задней двери, открыв её с той профессиональной лёгкостью, которая всегда была ему свойственна. Никаких лишних движений. Никаких колебаний. Не то чтобы Кейтлин Кирамман была из тех, кто ждёт. Она шагнула вперёд, пальто плотно застёгнуто от холода, и едва удостоила их взглядом. Затем, тем же непринуждённо сухим, недовольным тоном, она пробормотала: — Приятно видеть, что моя охрана не торопится. Челюсть Вай напряглась. Это был инстинкт — желание огрызнуться, размять плечи, дать отпор любому острому замечанию, которое Кейтлин могла бросить в их сторону. Но прежде чем она успела открыть рот — Экко, чёртов дипломат, вмешался плавно. — Добрый день, мисс Кирамман, — сказал он, тон вежливый, сдержанный. — Надеюсь, ваш график не был слишком напряжённым. Кейтлин даже не моргнула. Она не удостоила их ответом, не признала, что только что бросила в их сторону колкость. Вместо этого она просто выдохнула, смахнув пылинку с рукава, будто всё это было мелкой неприятностью. Вай выдохнула через нос. Кейтлин скользнула на заднее сиденье, не проронив ни слова. Экко последовал за ней, заняв место на переднем сиденье. Вай? Она села за руль. Потому что если ей придётся слушать, как Кейтлин критикует их вождение, помимо всего прочего, она хотя бы будет контролировать ситуацию. Она отрегулировала зеркала, включила поворотник и выехала на Пенсильвания-авеню. Тишина наступила быстро. Не неловкая. Не совсем. Просто достаточно напряжённая, чтобы её заметить. До Джорджтауна было недалеко.

***

Кейтлин смотрела на своё отражение, пальцы опирались о туалетный столик, прохладный мрамор помогал ей оставаться собранной. Её платье — тёмно-синее, строгое, безупречное — идеально сидело на ней, каждый сантиметр его был создан, чтобы излучать уверенность, контроль и тихую властность. Причёска была гладкой, ни один волосок не выбивался. Макияж? Безупречный. Сдержанный, но чёткий там, где это было важно. Она выглядела так, как нужно. Теперь оставалось только почувствовать это. Кейтлин вдохнула через нос, слегка приподняла подбородок и встретила собственный взгляд. — Ты Кейтлин, чёрт возьми, Кирамман. Её голос был тихим, но твёрдым. — Ты заслужила это место. Она сжала губы, наблюдая за собой — за тяжестью в своих глазах, за тем, как она держалась, будто никогда не колебалась. — Ты не ребёнок. — Ты не неопытна. — Ты вот-вот станешь, чёрт возьми, государственным секретарём. Эти слова не были для утешения. Это был приказ. Кейтлин медленно выдохнула, выпрямила спину и превратила сомнения во что-то более полезное. Она заслужила это. Она боролась за это. И она не собиралась позволять никому — ни прессе, ни кабинету, ни даже своей собственной охране — относиться к ней так, будто она не заслуживает быть здесь. Она потянулась за серёжками — бриллиантовыми шпильками, элегантными, но сдержанными — и закрепила их уверенными руками. Затем, наконец, она отвернулась от зеркала, взяла клатч и вышла. Время доказать всем, что они правы. Время доказать всем, что они ошибаются.

***

ИНАУГУРАЦИОННЫЙ БАЛ, ЗДАНИЕ СМИТСОНОВСКОГО ИНСТИТУТА Кейтлин сделала размеренный глоток шампанского, позволив охлаждённой жидкости успокоиться, прежде чем опустить бокал. Бал был в самом разгаре — сверкающее зрелище богатства, власти и политических манёвров, замаскированных под вечер празднования. Величественный зал Смитсоновского института был, как всегда, потрясающим, его высокие потолки и замысловатая архитектура создавали иллюзию вневременной элегантности. Но Кейтлин знала больше. Это было поле боя, как и любое другое. И она уже играла свою роль. — Мисс Кирамман, — раздался гладкий голос рядом с ней. Она повернулась, прежде чем он успел представиться, уже точно зная, кто он. — Директор Марков, — произнесла Кейтлин, лёгкая вежливая улыбка украсила её губы. Виктор Марков — директор ЦРУ. Блестящий, внушительный, тот тип людей, которых либо глубоко уважают, либо тихо боятся. Сегодня он выглядел совершенно непринуждённо — бокал бурбона в руке, его проницательные глаза сверкали тихим весельем. — Вижу, моя репутация меня опередила, — заметил он. Кейтлин слегка наклонила голову. — Было бы странно, если бы это было не так. Виктор тихо усмехнулся, покрутив бокал. — Полагаю, это правда. Мы с вами будем работать довольно тесно, в конце концов. Лучше, если мы будем хорошо знать друг друга. Кейтлин сделала ещё один глоток шампанского, взгляд оставался спокойным. — Думаю, так и будет. Виктор изучал её мгновение, затем одобрительно кивнул. — Должен сказать, я с нетерпением ждал этого. Женщина с вашим интеллектом — Гарвардская школа права, международные переговоры с НАТО, консультирование по внешней политике — я думаю, Госдеп не видел такого впечатляющего резюме уже довольно давно. Бровь Кейтлин слегка приподнялась, но она позволила комплименту осесть. Это было редко — чрезвычайно редко — чтобы её работу ценили больше, чем её фамилию. — Вы провели своё исследование, — заметила она. — Конечно, — ответил Виктор, с лёгким намёком на что-то знающее в его тоне. — Это моя работа — быть хорошо информированным. Кейтлин промычала, поставив пустой бокал на поднос проходящего официанта. — Редко услышишь, чтобы кто-то упомянул мои достижения раньше, чем мою фамилию. Виктор улыбнулся — не широко, не преувеличенно, но с чем-то вроде искреннего веселья. — Вашингтон полон людей, которые притворяются компетентными. Я не считаю нужным тратить время на тех, кто действительно таков. Кейтлин выдохнула, что-то между смешком и вздохом. Она позволила словам Виктора осесть, неожиданным, но не неприятным. Она не привыкла к этому — чтобы её заслуги признавали больше, чем наследие, связанное с её именем. Вашингтон имел привычку сводить её к роли дочери, а потом уже политика. Виктор, однако, даже не упомянул Кассандру. Это уже делало его исключением. — Я ценю это, директор, — плавно сказала Кейтлин, слегка наклонив голову. — Хотя, полагаю, тесная работа с госсекретарём — это палка о двух концах. Виктор улыбнулся за своим бокалом, медленно потягивая бурбон, прежде чем ответить. — Мне нравятся вызовы. Кейтлин приподняла бровь. — Надеюсь, вы имеете в виду в дипломатическом смысле. Он тихо усмехнулся. — В основном. Прежде чем Кейтлин успела ответить, в разговор врезался характерный голос — лёгкий, обаятельный, слегка переигранный. — Директор Марков, верно? О, ради всего святого. Кейтлин даже не нужно было оборачиваться, чтобы точно знать, кто только что влез в их беседу. Джейс Талис, с бокалом шампанского в руке, глаза сверкали явным интересом. Виктор едва приподнял бровь. — А вы? — Джейс Талис, — представился он, протягивая руку — слишком уверенно, слишком харизматично, просто слишком. — Пресс-секретарь Белого дома. Кейтлин заметила, как Джейс задержал рукопожатие на долю секунды дольше, чем нужно. Увидела, как взгляд Виктора мелькнул, острый, оценивающий. Уголок рта Джейса дрогнул в едва уловимой, знающей ухмылке. О, он был так очевиден. — А, — произнёс Виктор, голос невыразительный. — Один из более… заметных членов администрации. Джейс ухмыльнулся. — Я люблю хорошую камеру. Кейтлин едва не закатила глаза. Виктор промычал. — Необходимое зло, полагаю. — Вы раните меня, — поддразнил Джейс, слегка наклонив голову. Кейтлин знала Джейса достаточно хорошо, чтобы распознать тот самый момент, когда он переключился. Это уже не было политикой. Это был флирт. И он не старался быть незаметным. Совсем. Кейтлин решила сделать им обоим одолжение и вмешаться. — Не хочу прерывать, — сказала она, не звуча ни капли сожалеющей, — но, кажется, меня только что собирались представить послу Чехии. Джейс моргнул, будто на мгновение забыл, зачем вообще подошёл. — Да, точно, — произнёс он, прочищая горло, хотя ухмылка так и не сошла с его лица. — Посол Томаш всё вечер спрашивал о тебе. Если мне придётся выдержать ещё один разговор о чешско-американских торговых соглашениях без буфера, я, возможно, действительно уйду в отставку на месте. Кейтлин приподняла бровь. — Звучит драматично. Джейс отхлебнул шампанского, ухмыляясь поверх бокала. — Ты же меня знаешь, правда? Кейтлин фыркнула, покачала головой и повернулась обратно к Виктору. — Директор, — плавно произнесла она, слегка склонив голову. — Приятного вечера. Виктор кивнул, медленно и обдуманно. — Уверен, мы ещё увидимся. Ухмылка Джейса только расширилась. — О, я определённо на это надеюсь. Кейтлин сжала губы, протянув руку и буквально утащив Джейса прочь, прежде чем он успел опозориться ещё больше. Как только они оказались вне зоны слышимости, она повернулась к нему с недовольством. — Серьёзно? — спросила она, скрестив руки. Джейс выглядел слишком довольным собой. — Что? — произнёс он, притворяясь невинным. — Это называется нетворкинг, Кейт. — Ты практически трахнул глазами директора ЦРУ. Джейс ахнул, драматичный, как всегда. — Кейтлин Кирамман, что за выражения! Она бросила на него убийственный взгляд. — Ты мне противен. Джейс чокнулся своим бокалом о её. — Ты бы хотела иметь мой вкус. Кейтлин фыркнула. — Я тебя умоляю. Джейс слегка наклонился, понизив голос на полтона. — Слушай, Кейт, — прошептал он заговорщически. — Этот мужчина умён, влиятелен и — что самое важное — загадочен. Ты же знаешь, я люблю вызовы. Кейтлин покачала головой, раздражённая, но слегка развлечённая. — У тебя нет стыда. Джейс пожал плечами, совершенно невозмутимый. — Нет. И пока это мне хорошо служит. Кейтлин вздохнула, отхлебнув шампанского. Джейс игриво поднял брови. — Признай. Ты просто злишься, что я первым привлёк его внимание. Кейтлин усмехнулась, слегка приподняв бокал. — Вообще-то, — заметила она, — думаю, я только что спасла тебя от национального позора. Джейс рассмеялся, ярко и безудержно. И с этим он провёл руку под её рукой, увлекая её к очередному разговору, который ей предстояло выдержать. Кейтлин выросла, наблюдая, как её мать была в центре внимания. Сенатские залы. Благотворительные гала-вечера. Частные встречи, заполненные людьми вдвое старше её, которые никогда не видели её менее чем равной себе. Она видела, как та собирается, спорит, убеждает и разбирает по частям. Видела, как она разрывает аргументы мужчины на три предложения и заставляет его поблагодарить её за это к концу. Но сегодняшний вечер был другим. Сегодняшний вечер не был остановкой на кампании или речью в Сенате. Сегодня Кассандра Кирамман была не просто женщиной с властью. Она была президентом Соединённых Штатов. И впервые весь мир не имел выбора, кроме как слушать. Кейтлин поправила положение рук на коленях, пальцы гладко скользнули по ткани салфетки рядом с её нетронутым бокалом шампанского. Её мать встала. Волна аплодисментов прокатилась по бальному залу — отработанных, своевременных, тех, что политики и спонсоры отточили за годы. Тех, что значили всё и ничего одновременно. Кассандра поднялась на сцену, приближаясь к трибуне с той лёгкостью, которая ясно давала понять, что она никогда не чувствовала себя неуместной в такой комнате. Она позволила аплодисментам длиться ровно три такта. Затем подняла руку. Они стихли. И она начала. — Мы прошли долгий путь, чтобы достичь этого момента. Её голос разнёсся по залу, плавный и уверенный. Не громовой. Не театральный. Но контролируемый. Весомый. — Битва на грани, выигранная тяжёлыми усилиями. И теперь мы стоим на пороге чего-то нового. Кейтлин чувствовала это — то, как энергия в зале слегка изменилась. Одно дело — выиграть выборы. Другое — напомнить залу, насколько близким к сопернику был этот результат. — Я знаю, что для многих из нас сегодняшний вечер кажется победой. Пауза. — И я знаю, что для других это не так. Кейтлин почувствовала это — едва уловимое напряжение, пронизывающее аудиторию. Это были не просто обычные подозреваемые — карьерные политики, освоившие искусство скрывать своё разочарование, спонсоры, поставившие не на ту лошадь. Нет, это было больше. В этой комнате были люди, которые с самого начала боролись против этой администрации — которые до сих пор не верили, что она должна существовать. Кассандра не игнорировала их. Она признала их. Смотрела им прямо в лицо. — Но позвольте мне прояснить. Её мать слегка выпрямилась, властность в голосе была неоспорима. — Я не баллотировалась, чтобы служить половине этой страны. Я баллотировалась, чтобы служить всей ей. Тишина. Такая тишина, которая означала, что люди слушают. — И поддерживали ли вы эту администрацию или нет, факт остаётся фактом: работа только начинается. — Потому что выборы — это победы, но не решения. Победа — это не управление. И слова на сцене кампании недостаточны, чтобы построить будущее для людей, которым мы служим. Кейтлин почувствовала, как слова оседают. Кейтлин почувствовала, как напряжение в зале изменилось — не ослабло, но перенаправилось. Кассандра говорила для всех. Не только для своих союзников. Не только для зала, полного людей, которые уже составили о ней мнение. Для тех, кто всё ещё слушал. Для тех, кто, возможно, ещё мог его изменить. — Нам есть над чем работать. Ещё одна пауза. — Работа по восстановлению. Работа по возрождению. Работа, чтобы двигаться вперёд — не только ради сегодняшнего дня, но ради поколений, которые придут после нас. Кейтлин сглотнула, пальцы слегка сжались на скатерти. Она помогала составить эту речь. Она провела часы в комнатах с советниками её матери, обсуждая выбор слов, убирая ненужные строки, заостряя её во что-то нерушимое. Но слышать это сейчас? Слышать это произнесённым вслух, в этом зале, в этот момент? Это ощущалось иначе. Голос Кассандры не дрогнул. — Мы не можем двигаться вперёд, цепляясь за прошлое. Мы не можем решать современные проблемы устаревшими методами. И мы не можем позволить партийности стать параличом. Теперь появилось движение — небольшое, но заметное. Едва уловимые кивки иностранных дипломатов, которые видели, как другие администрации обещали перемены и не выполняли ничего. Мелькание суженных глаз сенаторов, которые месяцами боролись против этого президентства и уже рассчитывали, как ему противостоять. Даже те, кто едва двигался — Кейтлин знала, что это тоже что-то значило. Потому что они всё ещё слушали. Кассандра позволила весу своих слов осесть, прежде чем продолжить. — Прежде всего, мы не можем позволить себе думать только о сегодняшнем дне. Кейтлин медленно вдохнула. Она знала эту часть. Её мать всегда говорила о наследии, о создании чего-то, что переживёт её. Сегодня она сказала это прямо. — Решения, которые мы принимаем сейчас, определят не только следующие четыре года. Они определят будущее наших детей, наших внуков, каждого поколения, которое придёт после нас. — И они наблюдают. На мгновение взгляд Кассандры скользнул по залу. Её глаза остановились на Кейтлин. И она подмигнула. Быстро. Едва заметно для остальных. Но Кейтлин поймала это. Она почувствовала это. Её губы почти, почти дрогнули в улыбке. Затем Кассандра снова повернулась к трибуне. — Так что давайте приступим к работе. Аплодисменты взорвались — не только от союзников, но и от тех, кто едва двигался раньше. Не все. Не достаточно, чтобы назвать это победой. Но достаточно, чтобы понять, что что-то изменилось. Кассандра отошла от трибуны, её лицо оставалось спокойным, нечитаемым. Но Кейтлин знала. Это было начало. И впервые тяжесть в её груди не ощущалась как бремя. Она ощущалась как импульс. Вечер подходил к концу. Воздух в бальном зале изменился — стал чуть более расслабленным, чуть более неформальным, но всё ещё наполненным подспудным гулом власти. Те, кто не имел значения, ушли. Те, кто имел? Они всё ещё были здесь. Кейтлин сидела с прямой осанкой, руки аккуратно сложены на коленях, бокал шампанского нетронуто стоял рядом. Каждый разговор за её столом был тем, к которому она наполовину прислушивалась, наполовину ожидала. И затем, без помпы, без представления, без колебаний... Сенатор Амбесса Медарда опустилась на стул рядом с ней. Без приглашения. Без смущения. Как будто это место всегда было её. Имя на карточке места, видимо, ничего не значило. Кейтлин не отреагировала. Не напряглась, не нахмурилась, не дала Амбессе ни капли удовлетворения. Но она сразу почувствовала перемену. Амбесса не была женщиной, которая спрашивала разрешения быть где-либо. Она занимала пространство, заполняла его тихой, непоколебимой уверенностью, которая заставляла людей двигаться вокруг неё, а не наоборот. Кейтлин хорошо знала эту уверенность. Потому что она знала Амбессу задолго до того, как та стала оппонентом её матери. Мэл была одной из ближайших подруг Кейтлин ещё со времён Гарварда. Это означало, что Амбесса была в её поле зрения годами. Ужины во время каникул. Сборы средств, где она и Мэл проводили вечера, закатывая глаза на речи мужчин, которых они не уважали. Моменты, когда Кейтлин должна была быть вежливой, улыбаться, притворяться, что не замечает, как Амбесса смотрит на неё как на что-то неубедительное. Кейтлин никогда не любила её. И никогда не пыталась это скрыть. Она провела годы, наблюдая, как Мэл борется с гравитацией присутствия своей матери. И когда Мэл присоединилась к кампании Кирамман — встав на сторону Кассандры вместо Амбессы — это разрушило их отношения без возможности восстановления. Мел выбрала будущее. Амбесса цеплялась за прошлое. И в итоге? Прошлое проиграло. Амбесса Медарда должна была стоять на этой трибуне сегодня вечером. Вместо этого она сидела рядом с Кейтлин Кирамман. Мелочный человек получил бы удовольствие от этого. Кейтлин? Она просто приготовилась к любой игре, которая вот-вот начнётся. Амбесса потянулась за своим бокалом вина, медленно покрутив глубокий красный напиток, прежде чем поднести его к губам. — Мисс Кирамман, — поздоровалась она, низко и плавно. Кейтлин повернулась, её выражение лица было безупречным, нечитаемым. — Сенатор Медарда. Она не дала бы Амбессе удовольствия увидеть её застигнутой врасплох. Амбесса усмехнулась, будто всё равно заметила. — Вы, должно быть, наслаждаетесь собой, — заметила Амбесса, ставя бокал на стол. Кейтлин медленно выдохнула. — Вечер был насыщенным. — Историческим, — поправила Амбесса. — Не каждый день президент даёт к присягу. Ещё реже его дочь становится государственным секретарём. Вот оно. Кейтлин знала подтекст ещё до того, как Амбесса закончила говорить. Это не был светский разговор. Это было напоминание. Напоминание о том, что назначение Кейтлин было беспрецедентным. Что это был кумовство, независимо от того, сколько у неё было квалификаций. Что она этого не заслужила. Кейтлин почувствовала, как подтекст оседает между ними. Её улыбка была вежливой. Тонкой. — Полагаю, я действительно нахожусь в уникальной позиции. Амбесса промычала, глядя на бальный зал. — Высокая планка, чтобы до неё дотянуть. Кейтлин не моргнула. Не вздохнула. Не позволила ни капли раздражения проявиться. Она знала, что делала Амбесса. Подавала это как наследство, а не достижение. Подавала Кейтлин как временную фигуру, имя в длинной череде имён, а не ум, способный формировать политику самостоятельно. Кейтлин подняла бокал шампанского, сделала размеренный глоток, прежде чем ответить. — Я всегда любила вызовы. Амбесса усмехнулась. — Посмотрим, почувствуете ли вы то же самое через несколько месяцев. Разговор мог бы закончиться на этом. Но Амбесса была здесь не для светских любезностей. Она поставила бокал на стол, её голос опустился до чего-то более низкого, чего-то, что должно было нести вес. — Конечно, вступление в вашу должность сейчас ставит вас в… интересный момент истории, — заметила она. — Ситуация в Сирии потребует быстрого, решительного ответа от этой администрации. Кейтлин не отреагировала. Не моргнула. Она просто улыбнулась, медленно и с пониманием. — Сирия, — повторила она, будто не изучала её месяцами. — Среди многих других вещей, я уверена. Амбесса наблюдала за ней. Оценивала. — Вы не считаете это первоочередной задачей? — Я считаю, что всё является приоритетом, сенатор, — плавно ответила Кейтлин. — В этом и заключается работа, в конце концов. Пауза. Напряжённая тишина. Затем — Амбесса улыбнулась. Медленно. Расчётливо. Кейтлин знала эту улыбку. Это была та самая, которую она видела на сборах средств, на дебатах, на частных ужинах, где Амбесса ждала, когда она скажет что-то глупое. И сейчас? Кейтлин не дала ей шанса. Наконец, Амбесса слегка откинулась назад, снова взяв бокал. — Мэл отзывается о вас с уважением, — сказала она, почти рассеянно. Кейтлин приподняла брови. — Правда? — Она упряма, — заметила Амбесса. — Но она предана. Это, по крайней мере, было правдой. — А что она говорит о вас? — спросила Кейтлин, слегка наклонив голову. Амбесса усмехнулась. — Наверное, что я кошмар. Губы Кейтлин почти, почти дрогнули. Амбесса допила последний глоток вина, поставив бокал подчеркивая завершене разговора. — Мне нужно найти её, — сказала она, слегка потянувшись. — Слишком давно моя дочь не закатывала на меня глаза лично. Кейтлин кивнула один раз, всё так же нечитаемо. — Приятного вечера, сенатор. Амбесса усмехнулась. — О, обязательно. И затем она исчезла, растворившись в толпе. Кейтлин медленно выдохнула, её пальцы слегка сжались вокруг ножки бокала шампанского. Она не была уверена, кто выиграл этот диалог. Но она знала одно точно — Амбесса не закончила с ней. Прежде чем она успела собраться с мыслями, другое присутствие заняло пустое место рядом с ней. Джейс. В отличие от Амбессы, он не двигался как угроза. Он не устроился на стуле, будто делал заявление — он просто опустился в него с драматичным выдохом, разминая плечи, будто только что едва пережил последний разговор. — Похоже, было весело, — пробормотал он, потянувшись за бокалом, который оставила Амбесса, и рассматривая его, будто решал, считается ли допивание его федеральным преступлением. Кейтлин даже не взглянула на него. — Ты подсматривал? Джейс фыркнул, оскорблённый. — Я ждал официанта, но, видимо, после одиннадцати обслуживающий персонал перестаёт париться. — Он повернулся к ней, подперев подбородок кулаком. — Ну так? Как прошла маленькая борьба за власть? Кейтлин выдохнула через нос, всё так же нечитаемо. — Нормально, — сказала она слишком гладко, слишком дипломатично. Джейс ухмыльнулся, откинувшись назад. — Да? Ты выглядела так, будто собиралась заколоть её своим масляным ножом. Кейтлин бросила на него ровный взгляд. — Не думаю, что мне понадобилось бы оружие, — пробормотала она. Джейс ухмыльнулся ещё шире, будто это был ответ, на который он расчитывал. Затем, с преувеличенной осторожностью, он полез во внутренний карман своего пиджака. Его движения были медленными, обдуманными — театральными, если честно. Будто он доставал что-то незаконное. Кейтлин приподняла бровь. — Если это фляжка, я не впечатлена. Джейс оскорбленно вздохнул. — Кейтлин, пожалуйста. Дай мне хоть немного кредита доверия. И затем — он достал пачку сигарет. Не совсем скрытую, но всё же достаточно незаметную, чтобы это выглядело как контрабанда. Губы Кейтлин слегка приоткрылись, всего на секунду. Она знала Джейса достаточно долго, чтобы понять, что это было. Не привычка. Не ностальгия. Перерыв. Маленький, намеренный акт бунта — не против кого-то конкретного, просто против момента. Джейс поднял её двумя пальцами, постукивая по стороне пачки, будто делал предложение. — Особый случай, — пробормотал он. Кейтлин медленно выдохнула. — Это глупо, — пробормотала она. Джейс ухмыльнулся. — Ага. И всё же — она уже встала. Джейс убрал пачку обратно в пиджак, поднимаясь вместе с ней. — Пошли. Я даже позволю тебе прикурить первой. Она закатила глаза, но не стала спорить. Просто последовала за ним наружу. Ночь была холодной и тихой, гул бального зала приглушён толстыми каменными стенами Смитсоновского института. Здесь, в затенённой тишине балкона, воздух казался легче. Кейтлин медленно выдохнула, наблюдая, как тонкий шлейф дыма поднимается вверх, растворяясь в ночи. Джейс облокотился на перила рядом с ней, одна рука лениво засунута в карман, другая держала сигарету двумя пальцами, как человек, который абсолютно уверен, что выглядит круто. — Знаешь, — задумчиво произнёс он, щурясь на неё сквозь дым, — я всегда думал, что ты первая сломаешься. Кейтлин приподняла бровь. — Прошу прощения? Джейс усмехнулся. — Рождественский обет, всё это «мы закончили, мы здоровы, никогда больше»? Я ставил на то, что ты первая сорвёшься. Кейтлин фыркнула. — Приятно слышать это от тебя. Джейс медленно выдохнул, ухмыляясь. — Слушай, я никогда не притворялся, что у меня есть самоконтроль. Кейтлин просто закатила глаза, делая ещё одну медленную затяжку. Первая сигарета, которую она когда-либо курила, была в колледже. Настоящая катастрофа — какая-то вечеринка, дешёвое пиво, украденные пачки у соседа по общежитию, который не представлял жизни без французских брендов. Она и Джейс выкурили, может быть, полпачки, прежде чем поклялись, что покончил с этим навсегда. И затем, как-то — это стало традицией. Не рождественский обет, не раз в год, когда они пачкали руки. Это было другое. Это было для таких ночей. Для ночей, которые казались слишком большими, слишком тяжёлыми, слишком наполненными моментами, которые значили больше, чем у них было времени осознать. Одна сигарета. Один повод выйти на улицу и перевести дыхание, прежде чем им придётся вернуться и снова столкнуться со всем этим. Джейс слегка толкнул её. — Ты в порядке? Кейтлин промычала. — Определи «в порядке». Джейс выдохнул ещё одну медленную струйку дыма. — Не планируешь преждевременную кончину Амбессы. Кейтлин задумалась на секунду. Затем, с невозмутимым выражением, сказала: — Никаких обещаний. Джейс рассмеялся. На мгновение воцарилась тишина, та комфортная тишина, которая возникает только от слишком долгого знакомства с кем-то. Затем — дверь скрипнула за ними. Знакомый раздражённый вздох. — Клянусь богом, если я проведу там ещё минуту... Мэл Медарда вышла на балкон, пальто накинуто на руку, каблуки цокали по камню, пока она присоединялась к ним. Джейс ухмыльнулся. — Ну, ну, ну. Посмотрите, кто наконец сбежал. Мел застонала, потирая висок. — Едва. Кейтлин усмехнулась. — Амбесса? Мэл драматично вздохнула. — Конечно. Она нашла меня, подарила мне эту снисходительную улыбочку и сказала... и я цитирую: «Ты, должно быть, так гордишься, дорогая». Джейс фыркнул. — Господи. Мэл нахмурилась. — Как будто я чёртов стажёр, у которого начальник только что получил повышение. Кейтлин промычала в знак сочувствия. Она знала, что это произойдёт. Амбесса месяцами давала понять, что она думает о присоединении Мэл к кампании Кирамман — и ничто из этого не было хорошим. Джейс ухмыльнулся. — Ты хотя бы получила удовольствие, сказав что-то колкое перед тем, как уйти? Мэл фыркнула. — Нет, потому что я взрослый человек, которому не нужно выигрывать каждый спор. Джейс издал драматичный, раненый звук. — Я тебя больше не узнаю. Мэл отмахнулась от него, прежде чем её взгляд упал на Кейтлин. Или, точнее, на сигарету в руке Кейтлин. Её лицо сразу же нахмурилось. Кейтлин едва успела среагировать, как Мэл протянула руку и выхватила её. — Что за... Мел подняла её двумя пальцами, сузив глаза. — Кейтлин, — сказала она тоном разочарованной матери. Джейс хихикнул. — Попалась. Кейтлин резко недовольно выдохнула. — Серьёзно? Мэл перевернула сигарету, будто оценивая место преступления. — Ты так хорошо справлялась. Я ставила на то, что Джейс безнадёжный случай, но ты? Кейтлин фыркнула. — О, так Джейсу можно? Джейс оживился. — Погоди, для меня делают исключения? Это интересное развитие событий. Мэл бросила на него убийственный взгляд. — Нет, ты просто безнадёжен. Джейс положил руку на сердце, совершенно невозмутимый. Кейтлин вздохнула, выхватив сигарету обратно из пальцев Мэл. — Это не считается, — сказала она, голос слишком спокойный для того, кого только что отчитали. Мэл скрестила руки. — Да? Просвети меня. Кейтлин усмехнулась. — Это не Рождество. Мэл застонала. — О, ради... Кейтлин, ты не можешь делать два исключения в год. Это уже называется привычкой. Джейс кивнул с мрачной серьёзностью. — Она права. Мы должны уважать святость Рождественского обета. Мэл нахмурилась на него. — Ты нарушил его шесть лет назад. Джейс сиял. — И я отвечаю за свои решения. Кейтлин сдержала смешок. Мэл закатила глаза, прежде чем, наконец, полезла в карман пиджака Джейса и достала пачку для себя. — Вы оба меня напрягаете, — пробормотала она, вытаскивая одну сигарету и зажимая её между губ. Кейтлин моргнула. — Прошу прощения? Челюсть Джейса отвисла. — О, так когда ты это делаешь, это нормально? Мэл пожала плечами. — Я устанавливаю правила. Кейтлин медленно, с усмешкой выдохнула. Мэл взяла зажигалку из протянутой руки Джейса, зажгла сигарету плавным движением и выдохнула медленную струйку дыма. Затем, наконец, повернулась к Кейтлин и усмехнулась. — Ты должна мне чертовски хороший напиток, — сказала она. Кейтлин просто покачала головой, улыбаясь. Джейс хлопнул в ладоши, сияя. — Ну, теперь, когда наш моральный авторитет рухнул, кто за ещё один раунд? Кейтлин вздохнула. — Я не собираюсь напиваться с вами сегодня вечером. Мэл усмехнулась. — Звучит как вызов. Кейтлин застонала, но не сдвинулась с места. Потому что здесь, вдали от тяжести ночи, с Джейсом, ухмыляющимся как проказник, и Мэл, жалующейся между медленными выдохами — впервые за несколько часов она могла дышать. И, возможно, всего на мгновение, она могла притвориться, что мир не кажется таким чертовски тяжёлым. Но затем — перемена. Присутствие. Кейтлин заметила движение краем глаза, и прежде чем она полностью обернулась, уже знала. Экко. Он стоял прямо в дверном проёме, руки за спиной, как всегда профессиональный. Тусклый свет скользил по краю его костюма — тёмного, чёткого, выправленного по-военному. — Мисс Кирамман, — произнёс он ровным, собранным голосом. — Вы готовы завершить вечер? Джейс издал тихий, развлечённый звук. Мэл просто усмехнулась с пониманием. Кейтлин медленно выдохнула, лёгкий момент сменялся чем-то более официальным. Она позволила сигарете догореть между пальцами, прежде чем бросить её в пепельницу рядом. Затем, поворачиваясь к Экко, она слегка выпрямилась — смена позы, присутствие. — Да, — сказала она плавно и решительно. — Спасибо, агент Уэллс. Экко кивнул один раз. — Ваша машина ждёт. Джейс издал преувеличенный вздох. — Боже, ты звучишь так официально. Это, честно говоря, немного странно. Кейтлин недовольно повернулась к нему. — Ты работаешь в Белом доме. Джейс ухмыльнулся. — Именно. Мне позволено быть несерьёзным. Ты же должна быть вся такая: «Да, спасибо, агент Уэллс». — Он передразнил её тон — слишком чёткий, слишком вежливый, абсолютно насмешливый. Мэл усмехнулась. — Он прав. Ты звучала как хорошо обученный солдат только что. Кейтлин вздохнула, покачав головой. Но когда она снова посмотрела на них — действительно посмотрела — её выражение лица смягчилось. Она не просто покидала вечер. Завтра ей предстояло произнести свои собственные клятвы. И после этого всё будет по-другому. Мэл, кажется, первой это уловила. Она всегда это делала. Она шагнула вперёд, положив тёплую руку на руку Кейтлин. — Удачи завтра, — прошептала она тихо, но твёрдо. Кейтлин выдохнула. — Спасибо, — сказала она так же мягко. Джейс ухмыльнулся, всегда обаятельный, всегда тот, кто поддерживает лёгкость. — Уложи их всех, госпожа госсекретарь. Кейтлин фыркнула, но её губы слегка дрогнули. Она бросила на них последний взгляд, последний кусочек тепла, прежде чем наконец отойти, следуя за Экко обратно внутрь. В тот момент, когда дверь закрылась за ней, холод ночи сменился теплом люстр, затихающих голосов, тяжестью роли, в которую ей предстояло снова войти. Чёрный внедорожник был припаркован у края частного входа, двигатель работал на холостом ходу, гладкий и неприметный. Это должно было быть уже знакомым зрелищем — охрана всегда ждёт, всегда рядом, всегда готова переместить её из одного места в другое. Но сегодня вечером что-то было не так. Или, скорее, кто-то. Кейтлин замедлила шаг, когда её взгляд упал на Вай, небрежно прислонившуюся к борту внедорожника, слегка запрокинув голову, смеясь. И не просто тихий смешок, не резкий выдох от удивления, который Кейтлин видела пару раз раньше. Настоящий смех — полный, безудержный, тот, что разрушал её осанку и заставлял всё её тело трястись. А человек, стоящий рядом с ней? Грейсон. Кейтлин моргнула, на мгновение сбитая с толку. Грейсон смеялась так же сильно, как и Вай, качая головой, будто они только что раскопали воспоминание, которое обе закопали много лет назад. На секунду это не имело смысла. А затем — щёлк. Грейсон была ветераном ВМФ. Карьерным офицером, кем-то, кого Кейтлин знала с детства, кем-то, кто всегда нёс тихую тяжесть службы задолго до того, как стала сенатором. Вай — согласно её досье — была высоко награждённым морским котиком. Они должны были знать друг друга. Кейтлин слегка поправила пальто, маскируя свою неуверенность в движениях, но было невозможно игнорировать внезапное изменение в воздухе, когда Вай наконец заметила её. В тот момент, когда их взгляды встретились, осанка Вай изменилась. Не резко, но достаточно заметно для Кейтлин. Смех смягчился, лёгкая поза сменилась на что-то более острое, прямое. Вай, которая так небрежно прислонялась к внедорожнику, исчезла, заменённая профессиональной охраной, назначенной Кейтлин. Грейсон, однако, осталась точно такой же. Она повернулась к Кейтлин, тепло улыбаясь. — А, — задумчиво произнесла Грейсон, слегка шагнув вперёд, её тон наполнен той лёгкой фамильярностью, которую могла себе позволить только она. — Вот и мой второй звёздный ученик. Кейтлин моргнула. — Второй? Грейсон тихо усмехнулась. — Ну, один из них. Она жестом указала между Вай и Кейтлин, её взгляд сверкал от веселья. — Я просто наверстывала упущенное с агентом Лейнс, — объяснила она. — Не осознавала до сегодняшнего вечера, что наши пути пересекались раньше. Маленький мир, да? Кейтлин слегка наклонила голову. — Как вы познакомились? Вай ничего не сказала. Не сразу. Ответила Грейсон, ухмыляясь, будто это была самая простая связь в мире. — Тренировки, — сказала она. — Меня назначили наблюдать за несколькими кандидатами в морские котики на короткое время, и эта — она слегка толкнула Вай, усмехаясь, — была молодой, глупой и слишком уверенной в себе. Вай фыркнула, качая головой. — Ты говоришь так, будто я бегала кругами по базе, крича «посмотрите на меня». — Ты вполне могла бы, — поддразнила Грейсон. Кейтлин почувствовала проблеск чего-то незнакомого — чего-то странного — скручивающегося в её животе. Она всю жизнь знала Грейсон. Она провела годы под её наставничеством, годы, учась у неё, годы, наблюдая, как она ориентируется в мире порядка и контроля. И теперь она здесь, непринуждённо ностальгируя с Вай, будто они старые друзья. Это было тревожно. Грейсон взглянула на Кейтлин, явно заметив напряжённость в её выражении лица. Она ухмыльнулась, будто пытаясь смягчить её. — Не волнуйся, — мягко поддразнила она. — Ты всё ещё мой любимый ученик. Вай издала насмешливый звук горлом. Кейтлин слегка сдвинулась, прочищая горло. — Я не волновалась. Грейсон усмехнулась. — Хорошо. Не хотелось бы, чтобы ты чувствовала угрозу. Кейтлин не знала, что на это ответить. Она не была уверена, почему вдруг почувствовала себя посторонней в этом разговоре. Это было не обязательно плохое чувство — просто непривычное. Так что она сделала то, что всегда делала. Она подстроилась. Она выпрямила осанку, предложила ту же вежливую, дипломатичную улыбку, которая всегда была наготове, и сказала: — Рада вас видеть, Грейсон. Взгляд Грейсон смягчился, её обычная теплота вернулась. — Я тоже, Кейт. Это был чертовски тяжёлый вечер для тебя, да? Кейтлин медленно выдохнула. — Что-то вроде того. Грейсон похлопала её по плечу один раз, твёрдо и ободряюще. — Завтра ты справишься. Кейтлин кивнула, предложив небольшую, сдержанную улыбку. Она не смотрела на Вай. Она не была уверена, что увидит, если сделает это. Грейсон дала Кейтлин последнее ободряющие похлопывание по плечу, прежде чем отступить, выдохнув, будто наконец добралась до конца долгого, изнурительного дня. — Ну, — пробормотала она, глядя между Кейтлин и Вай, едва скрывая знающую усмешку в своём выражении. — Я оставлю вас двоих продолжать ваш вечер. Кейтлин кивнула один раз, всё так же собранная, всё так же удерживающая любой дискомфорт, который она чувствовала, погребённым под годами отработанного контроля. Вай, однако, просто засунула руки в карманы, слегка перенеся вес, выглядев куда более расслабленной, чем весь вечер. — Рада была снова увидеть вас, командир, — сказала Вай, её голос был ниже, всё ещё несущий лёгкий след того самого веселья. Грейсон фыркнула, качая головой. — Ты больше не в моём подразделении, малыш. Можешь звать меня Грейсон. Вай усмехнулась, но не спорила. Не соглашалась тоже. Грейсон бросила на них обоих последний взгляд — достаточно долгий, чтобы Кейтлин почувствовала, будто в ней что-то оценивают, что-то, что ей не совсем нравилось что было оценено. Затем, наконец, она отступила. — Спокойной ночи, Кейт, — сказала Грейсон, её тон стал мягче, более знакомым. — Спокойной ночи, — ответила Кейтлин, немного напряжённо, но искренне. На этом Грейсон повернулась, направляясь к выходу с лёгкой, неторопливой походкой человека, которому больше нечего доказывать. Кейтлин медленно выдохнула. Затем, будто только что вспомнив, что Вай всё ещё стоит здесь, она обернулась — только чтобы обнаружить, что женщина уже движется. Вай шагнула вперёд, открывая дверь внедорожника с плавной лёгкостью, её обычная самоуверенная расслабленность исчезла, заменённая той точной эффективностью, которую Кейтлин уже начала ассоциировать с ней. — После вас, мэм, — плавно произнесла Вай, с лёгким намёком на сухое веселье в голосе. Кейтлин задержала её взгляд на полсекунды дольше, чем нужно. Затем, без единого слова, она шагнула внутрь. Вай закрыла дверь за ней.

***

21 ЯНВАРЯ, ВОСТОЧНАЯ КОМНАТА, БЕЛЫЙ ДОМ Вай бывала во многих напряжённых комнатах раньше. Комнатах, где воздух был густым от ожидания, от давления, от чего-то, что было на грани опасности. Комнаты для брифингов перед развёртыванием. Тихие кабины самолётов перед прыжком. Комнаты для военных операций, где одно слово могло изменить исход операции. Она провела годы, тренируя себя читать комнату ещё до того, как войдёт в неё — замечать всё, предвидеть каждый возможный сценарий. Это? Это не так уж сильно отличалось. Восточная комната была заполнена. Ряды чиновников в костюмах, высокопоставленных политиков и брокеров власти, которые построили свои карьеры на спинах сделок, заключённых в таких комнатах. За ними — пресса, десятки репортёров и операторов, сгрудившихся, как стервятники, кружащие вокруг чего-то свежего. Вай стояла прямо у входа, напротив Экко. Она не наблюдала за церемонией. Она наблюдала за комнатой. С её точки зрения у неё был чёткий обзор на всё. На то, как журналисты шептались друг с другом, уже создавая свои заголовки до того, как событие даже завершилось. На лёгкое напряжение в выражениях некоторых сенаторов — одни с прямой спиной и нечитаемыми лицами, другие явно неохотно, будто едва терпя то, что видят перед собой. И, конечно, у неё был идеальный вид на Кейтлин Кирамман. Впереди комнаты, стоя за трибуной, Кейтлин выглядела так же собранно, как всегда. Ни колебаний. Ни нервов. Ни единой трещины в броне. Её тёмно-синий костюм был безупречным, идеально сшитым, лёгкий блеск часов на её запястье ловил свет, когда она подняла правую руку. Вай не нужно было быть близко, чтобы видеть, насколько прямы её плечи, насколько ровным было её дыхание, насколько идеально выверенным было каждое её движение с тех пор, как она вошла в комнату. Она была создана для этого. Вай читала файлы — Гарвардская школа права, консультирование НАТО, годы опыта, которые делали её более квалифицированной, чем половина людей в этой администрации. И всё же, несмотря на всё это, эта комната всё ещё была заполнена людьми, которые не считали, что она на своём месте. Вай могла видеть это по тому, как некоторые из них сидели — скрестив руки, с холодными выражениями, тела напряжены. Они не наблюдали за тем, как творится история. Они наблюдали за разворачивающимся неудобством. Но Кейтлин? Она не дрогнула. Ни разу. Главный судья Роберт Лестер стоял рядом с ней, текст клятвы перед ним, произнося каждое слово с отработанной лёгкостью. Вай слегка сдвинулась, её руки были сложены за спиной, пока она слушала, её глаза сканировали толпу, даже когда слова раздавались по комнате. — Я, Кейтлин Кирамман, торжественно клянусь... Камеры щёлкали. Море вспышек вспыхивало в быстрой последовательности. — ...что буду поддерживать и защищать Конституцию Соединённых Штатов... Ещё вспышки. Ещё шелест заметок от репортёров. — ...против всех врагов, внешних и внутренних... Челюсть Вай слегка напряглась. Она хорошо знала эти слова. Сама произносила их вариацию много лет назад, на гораздо меньшей, гораздо менее публичной церемонии. — ...что буду верно и преданно служить тому же... Из-за комнаты Экко мельком взглянул на неё. Тихая проверка. Вай дала ему едва заметный кивок. Всё чисто. Экко ответил кивком, слегка перенеся вес, его взгляд всё так же скользил по толпе с той же отработанной бдительностью. — ...что принимаю это обязательство добровольно, без каких-либо мысленных оговорок или намерения уклониться... На мгновение Вай позволила своим глазам снова скользнуть к Кейтлин. К тому, как она стояла, непоколебимо. К тому, как она держалась — не просто с осторожной уверенностью человека, обученного для этого, но с тихим вызовом того, кто отказывался позволить им увидеть её страх. Вай медленно выдохнула, всего лишь один вдох. Она не любила политиков. Не доверяла им. Но наблюдая за Кейтлин Кирамман в этот момент, стоящей перед комнатой, полной людей, которые предпочли бы видеть кого-то другого на её месте? Вай могла уважать это. — ...и что я буду добросовестно и верно исполнять обязанности должности, на которую я вступаю... Ещё вспышки. Ещё шёпот. Ещё больше невысказанной тяжести в воздухе, нависшей над всеми ними. — Да поможет мне Бог. Тишина. И затем — аплодисменты. Часть из них искренние. Часть — политический театр. Кейтлин опустила руку, пожала руку Главного судьи с её обычной отточенной профессионаличностью, а затем слегка повернулась — её глаза скользнули по толпе, осознавая момент. И на мгновение её взгляд упал на Вай. Это была едва секунда. Едва достаточно, чтобы это что-то значило. Но Вай удержала его. И затем, так же быстро, Кейтлин отвернулась, шагнув вперёд, чтобы обратиться к прессе, которая кричала перекрикивая друг друга. Вай слегка выпрямилась, снова сосредоточившись на комнате, выходах, толпе. Она была здесь не для того, чтобы наблюдать за историей. Она была здесь, чтобы убедиться, что ничего не пойдёт не так. Но всё же — всего на секунду — она позволила себе подумать о том, что только что увидела. И хотя она никогда не сказала бы это вслух... Она не была уверена, что когда-либо видела, чтобы кто-то принимал присягу именно так. В тот момент, когда Кейтлин отвернулась от трибуны, пресса ринулась вперёд. Десятки голосов слились в единый хаотичный поток, когда репортёры кричали, перекрикивая друг друга, отчаянно пытаясь задать первый вопрос. — Госпожа госсекретарь, каковы ваши первые шаги... — Можете ли вы прокомментировать торговые обсуждения... — Есть ли у вас заявление по поводу реакции оппозиции... Кейтлин не остановилась. Не сделала паузу, не сбилась с шага — просто продолжала идти, осанка прямая, выражение лица собранное, образ человека, который готовился к этому моменту всю свою жизнь. Вай и Экко двинулись одновременно, вставая в шаг за ней, их темп идеально выверен. Десять шагов. Всегда. Достаточно близко, чтобы среагировать, достаточно далеко, чтобы слиться с фоном. Глаза Вай продолжали двигаться. Пресса. Сенаторы, обменивающиеся тихими, нечитаемыми взглядами. То, как камеры следили за каждым движением Кейтлин, отслеживая её как цель. Но Кейтлин? Она даже не оглянулась. Не на них. Не на кого-либо. Она просто шла. Вай видела эту походку раньше. Она знала её тяжесть. Та самая «я ухожу из этой комнаты, и ты меня не остановишь» походка. Она сама так делала — выходила из брифингов, с тренировочных полей, из кабинетов командиров, когда знала, что больше нечего сказать. Но Кейтлин? Она заставляла это выглядеть лёгким. Как будто тяжесть комнаты никогда даже не касалась её. Они прошли через коридоры Белого дома, мимо советников, шепчущих в наушники, сотрудников, спешащих очистить коридор. Кейтлин не замедлилась. К тому времени, как они вышли наружу, кортеж уже ждал, гладкие чёрные внедорожники выстроились в идеальный ряд, двигатели работали тихо и ровно. Экко отделился первым, направляясь к передней машине, чтобы проверить периметр. Вай осталась именно там, где должна была быть. Она шагнула вперёд, достигнув задней пассажирской двери раньше Кейтлин, и открыла её с отработанной лёгкостью. Она не думала об этом. Не колебалась. Не ожидала ничего. И затем... — Госпожа госсекретарь. Это вышло легко. Профессионально. Просто часть работы. Но затем — Кейтлин посмотрела на неё. И Вай почти потеряла связь с реальностью. Потому что вот оно. Улыбка. Маленькая, едва заметная — но неоспоримая. Не вежливая. Не та напряжённая, обученная для медиа, кривая губ, которую Вай уже видела десятки раз. Что-то другое. Что-то настоящее. Что-то тихое и гордое и — чёрт. Вай едва дышала. И затем, так же быстро, это исчезло. Кейтлин шагнула в машину, плавно и собранно, будто этот момент никогда не происходил. Вай медленно выдохнула. Затем, с большим контролем, чем она думала, что у неё осталось, она закрыла дверь. И ей пришлось чертовски вздохнуть. Потому что, чёрт. Чёрт возьми, эта маленькая улыбка. Чёрт возьми, Кейтлин Кирамман.