Бог моей души

Прошло будто бы пару минут, но Лололошка прекрасно понимал — это не так. Наверняка его уже все искали или даже думали, что он погиб в битве. Усмехнувшись собственным мыслям, парень встал с уже нагретого камня и без оглядки направился к месту расположения поселения выживших существ. Улыбка заиграла солнечным зайчиком на губах Лололошки, который быстро пробегал между рядами заражённых монстром, не желая сегодня больше пачкать свои руки и оружие в чужой крови.

***

Небрежность всегда подводила его, позволяя взрасти кровавым цветам и скинту на телах невинных существ. Действительно, ведь однокрылая и подбитая птица никогда не сможет поднять в небо что-то тяжелее лепестка. Но Лололошка никогда не думал, что сам окажется этой птицей. Он не смог спасти ничего дорогого. Перед ним пылала ярким пламенем последняя надежда на спасение этого мира — маленькая деревня. Никто не смог спастись. Из рук мигом выпало копьё проклятого Отца. К ногам прилипала алая, омерзительная, склизкая и вязкая жидкость. В очередной раз. В очередной раз он не уберёг никого. Взгляд был устремлён в никуда, а багряные огни крови так и стремились задеть его и окрасить в свой цвет. Перед ним упал ребёнок с раной на спине, постепенно покрывающейся заражённым скинтом. Нет... Нет! Нет! Ло не хотел убивать – только не тех, кого самолично пытался спасти! К горлу подступила тошнота, осев огромным комом, мешающим сделать хоть один вдох. Сознание постепенно начало ускользать в тёмный мир таких приятных сейчас грёз, но Лололошка понимал: если он сейчас потеряет последнюю нить с реальностью, то может не проснуться… или же проснётся с неимоверным голодом, заставляющим не думать ни о чём, кроме убийства живых. Когда он сможет вновь ощутить безопасность?! Все чувства смешались в одну тугую нить, готовую разорваться в любой момент, но слёзы так и не текли. — Ха… — вместо слёз из горла мироходца вырвался хрип, переходящий в отчаянный истеричный смех. — Ха-ха-ха!.. Сам же Лололошка впал в отчаянную эйфорию безумия, не позволяющую здраво оценить происходящее. Под натиском маниакального хохота тело сложилось и упало в лужу крови убитых заражёнными людей. На лице появились алые брызги, заливающие даже глаза, а на губах — улыбка, чуть ли не рвавшая кожу около уголков рта. — Я никого не смогу сохранить! Никого! Все умрут! Зачем противостоять Отцу?! Я не сумею справиться ни с чем, нет! Ногти впились в сухую землю, продирая её до тех пор, пока из фаланг пальцев не пошла кровь — такая же алая, как всё вокруг. Это был настоящий ад. Даже резкая боль в теле не могла вернуть хоть каплю рассудка междумирцу. Даже осознание того, что его плоть в этот момент жадно поедает один из заражённых, не могло ничем помочь. Руки даже не пытались прикоснуться к копью Тадмавриэля, чьё имя было даже произносить противно. Едкое чувство отчаяния навсегда поселилось в груди Лололошки, не собираясь его покидать. — Ха-ха-ха! Я идиот... Тадмавриэля не победить! Лучше сдаться! Голоса... Голоса. Голоса! Они разъедали голову Ло изнутри и снаружи, твердя, что именно он во всём виноват. Твердя, что он не справится. Голос Беренгария, чьё тело было еле заметно в окровавленных, горящих адским пламенем руинах домов. Тело билось в очередной судороге, переходящей в конвульсию, как вдруг в голове прозвучал голос Джона. Неужели начались галлюцинации?! От этой мысли смех только усилился, заполняя всё пространство в мыслях парня. Но нет – это не галлюцинация.

***

— Идиот! — выругался Джон, подбегая к Лололошке, полностью лежавшему в луже крови, попутно отбиваясь от заражённых жителей деревни с помощью пустотной магии. Гений почти решил, что его глупое альтер-эго либо тяжело ранен, либо сошёл с ума, раз валяется в крови. И оба варианта его не устраивали. Нужно было срочно что-то предпринимать и спасти хотя бы какую-то группу выживших ради будущего этого мира. Да, как бы JDH ни хотел это признавать, он начал чувствовать эмпатию после многочисленных слияний с Лололошкой, из-за чего и страдал сейчас. И всё же его гениальный ум остался прежним. Быстро сориентировавшись, междумирец схватил вялое тело Ло и переместился с ним в собственное сонное изменение. Затем сразу же вернулся в Архей, чтобы забрать с собой Сайриссу, ставшую довольно близкой его сердцу, и других выживших. В итоге, спустя полчаса, он справился, захватив с собой порошок от заражения и некоторых выживших. К сожалению, выжили далеко не все их друзья. А те, кто не был убит или превращён — сильно пострадали и не могли прийти в себя. Прямо как Лололошка, на которого у Джона даже не хватало сил взглянуть. Парень выглядел ужасно и был неспособен здраво мыслить, как понял учёный. Видимо, шок оказался слишком сильным. Какая же у него слабая версия в этой реальности… Но в душе Джон всё же знал, что и сам не справился бы. Но времени на восстановление не было: Тадмавриэль набирал силы, и это было слишком заметно. Им нужно было победить Отца! Но как же JDH было отвратительно понимать, что эльф слишком умен и идёт на два шага впереди. Хоть на стороне междумирцев и была Первая Мать — она оказалась бесполезна в данной ситуации, кроме как источником подпитки. В очередной раз взглянув на Ло, лежащего перед ним и неспокойно спящего под действием пустотной магии, мироходец решил: пора действовать.

***

Воздух, не осквернённый запахом едкой крови, и ощущение свободы — вот что почувствовал Лололошка после пробуждения. Темнота ударила в глаза, делая блаженное спокойствие мёртвым. Все чувства будто бы пропали, а сам междумирец не понимал, где находится и что делает… Но тишина умиротворяла, действуя как сильнейшее успокоительное. Пара вдохов полной грудью — и он смог увидеть перед собой Джона — единственное спасение в этом кошмаре, который Ло раньше называл домом. И вот — он может подняться с пола, осмотреться и обсудить с учёным планы. Как же хотелось всё бросить. Впервые в жизни, насколько он помнил, парень не знал, что делать, но хотел одного — мести той твари, что сделала с ним всё это. Каждый чёртов раз, когда мироходец успокаивался, Тадмавриэль отбирал у него всё больше: защиту, сонное изменение, друга, деревню… Кулаки сжимались до синяков, которых будто бы и так было недостаточно на изрезанном теле, покрытом шрамами от битв. Джон произносил заветные слова про Лукия — и то, что если они его одолеют, то у Отца не останется рук. Глаза загорались огнём гнева, смешанного с чёрной пустотой, поселившейся в зрачках ещё со времён заражения Марка. Он слился с JDH без малейших колебаний и ринулся исполнять его указания — взять артефакт сов и с его помощью отправиться к священнику.

***

И вот, наконец, он стоит прямо перед предателем Лукием, глядя тому в хладные, безжизненные глаза, полные отчаянной веры в Отца Очищения. Пришло время битвы. Хоть копьё и обжигало своим видом, напоминая о том припадке, Джонолошка держал его твёрдо, не позволяя выронить. Он слишком хотел пронзить этим оружием Отца его главного последователя и правую руку, а после — и самого Тадмавриэля.