The Ghost Of You

Утро вновь обрушилось на город — холодное, серое, почти беззвучное. Казалось, даже ветер на улицах ещё не проснулся окончательно, лениво дёргая редкие листья с деревьев вдоль школьной аллеи. Солнце пряталось за тяжёлыми облаками, и небо напоминало влажную бумагу, на которой кто-то вымарывал свет. Хёнджин стоял перед школьным входом, ссутулившись и опустив плечи. Его фигура терялась среди множества учеников, заполнивших коридоры — шумных, торопящихся, смеющихся. Их лица сливались в одно гудящее пятно, и каждый шаг, каждый смех отдавался у него внутри раздражающим гулом. Всё это стало невыносимо. Когда-то он чувствовал себя частью этой толпы — теперь же она будто давила на грудь, не давая дышать. Универ казался ему каменной ловушкой, впитавшей в себя всю боль и тревогу последних дней. Воздух здесь был вязким, тяжёлым. Он не просто заходил в здание — он словно проваливался в него, шаг за шагом теряя себя в тусклом свете коридоров и запахе дешёвого кофе, стирающегося резины и чего-то неуловимо тревожного. Он думал о последней кассете. Слова Феликса крутились в голове, будто оставленные на повторе. Пленка правды, закрученная в витках боли. Хёнджин не понимал… Он просто не понимал. Почему всё произошло так? Почему именно сейчас? Почему Феликс вытащил на поверхность то, что было похоронено временем? Чонин… Его образ стоял перед глазами — изменившийся, словно вырезанный из другого времени. Да, он виноват. Безусловно. Но он уже другой. Или хотя бы пытается быть. И всё же, стоило ли Феликсу открывать старые раны? Сколько боли это принесло всем? А может, Феликсу просто было невыносимо жить с этой виной. Он тоже страдал. Он тоже был разрушен этим выбором. Но девочка, о которой шла речь на кассете… она сама выбрала уйти. Это был её выбор, её бегство. Или крик? Кто теперь знает. Все эти мысли жгли мозг, выжигали остатки сна. А его и не было. Очередная бессонная ночь. Глаза красные, движения вялые. В голове — туман. Руки дрожат, как у человека на грани. Сердце — будто закатанный кулак, который не может разжаться. Он шёл по коридору, не замечая никого и ничего, как будто был призраком среди живых. Наконец, он добрался до своего шкафчика. Рядом мелькали знакомые лица, но он не смотрел в их сторону. Он открыл дверцу — и на секунду замер. Там лежала коробка. Небольшая, аккуратно обёрнутая в серо-белую бумагу. Похожая на подарок. Или на ловушку. Сердце болезненно сжалось — он знал, что это. Остатки кассет. Голос из прошлого, который всё ещё не отпускает. Он осторожно взял коробку в руки. На вес — средняя, но казалась тяжёлой, будто внутри не кассеты, а куски разбитой души. Он хотел рассмотреть её поближе, но — — Эй, Хёнджин. Знакомый голос сзади заставил его резко очнуться. Он вздрогнул, как будто его вытащили из воды. Обернулся — Джисон. Его взгляд был напряжённым, в голосе слышалась осторожность. Хёнджин в одно мгновение спрятал коробку в рюкзак и с глухим щелчком закрыл шкафчик. — Я хотел бы с тобой поговорить… — тихо сказал Джисон, подходя ближе, будто боялся, что Хёнджин снова исчезнет, как мираж. Но Хёнджин даже не взглянул на него. Просто молча толкнул его плечом и пошёл вперёд, оставляя позади не только друга, но и возможность быть услышанным. Его глаза были пусты, как небо за окном. Он не мог говорить. Не сейчас. Джисон остался стоять на месте, склонив голову. Его сердце сжалось. Всё это казалось неправильным, чудовищным. Они были близки когда-то. Почти как братья. Но теперь между ними — молчание и кассеты, разрушающие всё, к чему они прикасались. — Ты чего тут такой потерянный стоишь? — раздался голос позади. Минхо. Он подошёл, нахмурившись. Джисон поднял глаза и едва слышно ответил: — Я пытался с ним поговорить, Минхо… Минхо сжал челюсть, на мгновение задержал взгляд на Джисоне, потом взял его под локоть и мягко, но уверенно повёл прочь: — Зачем? Забей на него. Джисон не ответил. Он просто кивнул. В глазах была тоска. Перед тем как свернуть за угол, он обернулся в последний раз и посмотрел на шкафчик Хёнджина, будто надеясь, что если долго смотреть — он откроется, и оттуда выйдет тот Хёнджин, которого он знал раньше. Но от того Хёнджина осталась лишь тень. Пары. Скучные, затяжные и абсолютно неуместные в его нынешнем состоянии. Но Хёнджину всё равно приходится сидеть здесь. Его мама всегда мечтала, чтобы он поступил в хороший университет — и он поступил. На бюджет. Он не мог подвести её. Не имел права. Но его мысли были далеки от лекции по психологии. Преподаватель что-то объяснял, рисовал схемы, студенты писали, кто-то переписывался на задней парте — но Хёнджин сидел в тишине своего внутреннего мира, медленно царапая карандашом странные фигуры в тетради. Он не мог перестать думать о коробке. О кассетах. О том, что они здесь. Прямо сейчас. В его рюкзаке. Это чувство грызло изнутри. Как зуд, как желание вырваться. Всё, чего он хотел — это выйти и прослушать их. Хоть одну. Хоть фрагмент. Через несколько рядов за ним вновь сидел Хан. Его взгляд неотрывно следил за Хёнджином, почти с тоской. Он скучал по тому, кем был его друг. Раньше Хёнджин был для него как тихий вечерний дождь — немного грустный, но тёплый. Спокойный, надёжный. Сейчас же он — это грозовая туча. Мрачная, давящая. Как предвестие бури. И Хан чувствовал — скоро она прорвётся. — Записываем дату. Сегодня 25 мая, — безучастно проговаривает преподаватель. Джисон вздыхает и нехотя выводит числа на новой странице. 25 мая. Скоро лето. Удивительно — ведь вроде совсем недавно начался курс. Осенние прогулки, лёгкий смех, поздние разговоры на скамейке у школы. Новый год, снег, надежды. Потом — март. Потом смерть Феликса. И вот — май. Скоро лето. Сессия. Свобода. Если только свобода ещё что-то значит. Он мечтал бы снова ощутить то, что было в прошлом году: смех до слёз, спонтанные поездки, мокрые ботинки от луж и горячий чай в магазине на углу. Но что-то подсказывало — таким уже не будет никогда. — Спасибо, Ли Феликс, — шепчет он, почти не слышно, и возвращается к своим записям. Звонок. Первая половина пары закончена. Хёнджин резко поднимается, бормочет что-то о срочном деле и выходит из аудитории, почти не слыша, как преподаватель кивает в ответ. Он спешит. Нужно выйти. Дышать. На улице — пасмурно, как и внутри него. Небо тяжёлое, серое, будто готовое разрыдаться. Свежий воздух обволакивает его, немного остужая внутреннюю дрожь. Феликс любил такую погоду. В ней была особая романтика. Покой. Правда. Он направляется к их месту. К озеру. Туда, где всегда было тихо. Где Феликс смеялся, пил лимонад с мятой, рассказывал дурацкие истории. Сейчас здесь тишина. Но не уютная — тишина потерь. Даже деревья, казалось, изменились. Пожухли, потускнели. Как будто скорбят вместе с ним. Словно даже природа плачет. Он усмехается этой мысли, смотрит на небо. — Оно скоро заплачет. Мне жаль её. Я бы пожалел… — голос, мягкий, до боли родной, звучит рядом. А Хёнджин не пугается. Он улыбается. Едва заметно. — Снова странности говоришь, солнышко, — шепчет он, глядя вбок. Феликс идёт рядом. Белые волосы треплет ветер. Белая толстовка, серые штаны — всё так, как было. Он не призрак. Не иллюзия. Он живой, настолько, насколько позволяет сердце. — Почему глупости? — обиженно фыркает Феликс, поднимая на него глаза. — Природа ведь живая. Она тоже чувствует. Если бы ты был ею — ты бы тоже плакал. Людям всё равно, и ей больно. — Феликс, я человек. Я не природа. Ты фантазируешь снова, — усмехается Хёнджин. — Но ты ведь любил такую погоду, да? — Очень. В ней было что-то… свободное. Спокойное. У меня этого не было. — Феликс говорит это почти шёпотом, и его улыбка — светлая, но короткая. — Ты идёшь на наше место? — Да. — Ты будешь слушать их? — Да. — коротко, без эмоций. Улыбка с его лица исчезает. Он смотрит вперёд, туда, где вода. Где когда-то смеялись. Феликс молча кивает. Опускает голову. И просто продолжает идти рядом. Они идут молча. Рядом — лишь звук шагов по влажной земле, ветер в ветвях и редкие крики птиц, будто забытые письма с чужих окон. Всё словно заторможено, будто мир задержал дыхание вместе с ними. Хёнджин вдруг замирает, достаёт наушники из кармана. Он долго молчит, смотрит на провода в ладони, будто не знает, стоит ли. Потом медленно протягивает один наушник в сторону. — Хочешь… послушаем? Наша песня. Он не уточняет, какую именно. Феликс и так поймёт. Феликс не отвечает словами, просто берёт наушник. Осторожно, будто бы это что-то хрупкое, что может исчезнуть от одного неосторожного движения. Хёнджин включает трек. «The Ghost on the Shore». Старый плейлист. Те же аккорды. И мир вокруг замирает. Первая гитарная переборка звучит особенно ясно, будто бы не в наушниках, а прямо внутри груди. Голос певца — мягкий, будто обволакивает душу, возвращает в то лето. В те вечера на берегу, когда они лежали на траве, смотрели на небо и молчали, а эта песня казалась чем-то личным. Призраком, что всегда с ними. Даже если один из них уйдёт. Феликс закрывает глаза. А Хёнджин смотрит на него — на его лицо, созвездие веснушек, плавную линию губ. Он казался абсолютно живым. Настоящим. Только тень под глазами и лёгкая прозрачность его силуэта напоминали, что он не здесь. Не совсем. Но сейчас они оба слышали эту песню. Они были вместе. Пусть даже ненадолго. И этого было достаточно. Музыка доигрывает. Они не говорят. Просто продолжают идти. Наушники всё ещё соединяют их, как тонкая ниточка между мирами. И вот озеро. Покой. Серебряная гладь воды. Небо отражается в ней, будто в чьих-то заплаканных глазах. Хёнджин медленно снимает рюкзак, опускается на старое бревно у воды. Феликс садится рядом, не касаясь земли. Смотрит вперёд. Хёнджин достаёт коробку. Смотрит на неё, как будто видит впервые. Пальцы дрожат. Сердце бьётся где-то в горле. Он выбирает одну кассету. Чёрная, с белым скотчем. Аккуратно подписана — тонким, изящным почерком. Он вставляет её в плеер. Секунда — щелчок — лёгкий шум ленты. И голос. Нежный. Испуганный. Решительный. Феликс. — «Если вы слушаете это, значит, я больше не могу рассказать вам лично…» Но Хёнджин вдруг замирает. Его пальцы дрожат на кнопке плеера. Он ставит кассету на паузу. Пауза — тяжелее, чем сама запись. Он медленно поворачивается к Феликсу, который всё ещё сидит рядом. Тот смотрит куда-то вдаль, будто за пределы этого мира, сжимая губы, как будто что-то держит внутри. — Тогда почему ты не расскажешь мне сейчас? — Хёнджин говорит тихо, но в голосе — тревога, горечь и почти злость, тщательно подавляемая. — Почему ты всё это сделал? Почему не сказал мне тогда? Феликс, ответь. Феликс медленно переводит взгляд на него. Глаза у него грустные, но спокойные. Он опускается ближе к земле, обнимает себя за колени, как когда-то давно — когда ещё был жив и прятался от гроз в его комнате. Молчание висит между ними. — Ты бы не понял. — едва слышно отвечает Феликс. — Я не хотел, чтобы ты поменял мнение обо мне. Хёнджин резко поворачивает голову, хмурит брови. Феликс продолжает: — В твоих глазах я всегда был светлый, мечтательный, добрый… мальчишка без тени боли. Без настоящих проблем. — Он усмехается, но усмешка выходит хрупкой, надломленной. — Ты видел во мне солнце, Хёнджин. А я… я всё это время тлел изнутри. — И что? Ты правда думаешь, что если бы рассказал мне всё, я бы начал думать о тебе иначе?! — Хёнджин почти шепчет, но голос дрожит от напряжения. Феликс снова улыбается — грустно, чуть виновато. — Да. А теперь понимаю, что был неправ. Он медленно поворачивает лицо к Хёнджину. Его глаза в этот момент кажутся бесконечными. — Ты был влюблён в меня. Всегда был. И всегда был на моей стороне. Верно? Хёнджин замирает. Его взгляд — растерянный. — Что?.. Тебе показалось… —произносит он почти неслышно, неуверенно. Феликс наклоняет голову, изучая его лицо, и мягко говорит: — Не отрицай. В жизни я не был уверен. Но сейчас… сейчас, наблюдая за тобой отсюда, я всё вижу. Я вижу, как ты держался за меня. Не как друг. И не просто как память. Я думал, что твоя теплота ко мне, прикосновения и поцелуи просто игра. Ну, знаешь, просто потому что хотелось, а не из-за чувств. Хёнджин резко опускает взгляд. Тишина снова окутывает их. Только ветер шелестит в листве и тихо плещется озеро. Он вдыхает — медленно, глубоко. Слишком многое пульсирует в груди, слишком многое хочет вырваться наружу. — Расскажи мне… почему я? — голос Хёнджина чуть срывается. — Почему именно я в этих кассетах? Почему мне они достались? Зачем? Феликс смотрит на воду. В его взгляде — лёгкая тень улыбки. — Ты сам поймёшь. Но только если дослушаешь. — Тогда почему ты не можешь рассказать мне сейчас?! — голос Хёнджина ломается. Он не кричит — просто не выдерживает. Феликс поворачивает к нему лицо. — Потому что меня уже нет. И тишина вдруг становится настолько звенящей, что кажется — озеро перестаёт дышать. Хёнджин сидит, сжав плеер в руках, с болью в груди и голосом Феликса в голове, который всё ещё звучит, пусть даже плеер на паузе. Хёнджин долго не двигается. Он смотрит на плеер в своих руках, будто от него зависит весь смысл этого дня. Наконец, он медленно нажимает кнопку play. Пленка шуршит, словно вдыхают призраки прошлого, и вскоре раздается голос — тихий, ровный, как будто Феликс рядом, сидит за столом и записывает слова поздней ночью, когда весь мир спит. — «Если вы слушаете это, значит, я уже где-то там… в ваших воспоминаниях. Сегодня я хочу рассказать вам про Сынмина. Я долго не решался. Слишком долго.» Голос Феликса звучит мягко, но в нем чувствуется сдерживаемое напряжение. — «Сынмин был для меня… как зеркало. Он видел меня настоящего, даже тогда, когда я сам себя не понимал. Мы были похожи в боли, в недосказанности, в умении улыбаться, когда всё внутри трещит по швам. Он был тихим. Не в смысле молчаливым — он просто говорил через глаза, через случайные жесты, через то, как умел слушать. Вы знаете, как это важно — быть услышанным. По-настоящему.» Хёнджин слушает, не моргая. Каждый звук словно вырезает по его сердцу — ровно, точно, без анестезии. Он помнит Сынмина: добрый, собранный, внимательный. Он и правда всегда слушал. — «Я думаю, ты знал, Сынмин. Знал, как мне тяжело. Иногда я ловил твой взгляд, и мне казалось, что он хочет сказать: «Я здесь, я с тобой». Но тогда я был слишком занят тем, чтобы скрыть свои трещины. Я боялся, что если кто-то дотронется — всё развалится к чертям.» Ветер касается лица Хёнджина. Его пальцы стискивают наушники. Где-то внутри нарастает чувство, похожее на сожаление, на боль, которая не утихает даже со временем. — «Был один момент, о котором никто не знает, верно? Мы сидели с тобой вдвоем в библиотеке, поздно вечером. Свет был тусклым, как в старых фильмах. Я сказал тебе, что иногда мне кажется, что меня никто не видит. Ты посмотрел на меня и просто сказал: «Я вижу. Я всегда видел.» Я никогда этого не забуду. Это было первое признание, которое я услышал. И, может, самое важное. Спасибо, тогда это было важно для меня… тогда это дало мне надежду.» Пленка чуть трещит, а затем голос продолжает, чуть тише, будто Феликс почти шепчет: — «Иногда мне жаль, что всё было именно так. Что я был не тем, кем должен был быть. Что я не позволил тебе быть рядом по-настоящему. Мы оба не знали, как быть честными. Но знай то, что я благодарен. За то, что ты видел меня. Пусть даже я не сумел этого сказать при жизни.» Пауза. Долгая, тяжелая, живая пауза. Хёнджин медленно снимает наушники. Его глаза влажные, но он не плачет. Просто дышит — медленно, глубоко, как будто заново учится быть живым. Он смотрит на озеро, а затем — в пустое пространство рядом. Там, где только что сидел Феликс. Его там нет. Но будто бы… всё ещё остался. Плёнка снова оживает — и на фоне еле слышного шороха дыхания Феликса звучит его голос. На этот раз он не ровный, не спокойный. В нём что-то надломлено, будто он говорит через слёзы, которые уже высохли. — «Вы знаете… я долго думал, стоит ли рассказывать это. Я хотел, чтобы вы помнили Сынмина хорошим. Чтобы он остался в вашей памяти тем, кем мы все его знали — добрым, надёжным, тихим парнем, который всегда был рядом… Но правда в том, что он был одной из причин, по которым я ушёл.» Хёнджин замирает. Он смотрит в никуда, будто боится продолжения, но всё равно слушает дальше. — «Мы сблизились, когда мне было особенно плохо. Я тогда думал, что, может, наконец нашёл кого-то, кто не уйдёт. Мы стали очень близкими. Верно, Сынмин? Иногда — ближе, чем друзья. Ты был для меня чем-то большим. И, может, я сам это придумал, может, я хотел видеть больше, чем было… но я влюбился в тебя. По-настоящему. Глубоко. Болезненно.» На миг плёнка будто колеблется, как сердце, которое не выдерживает. А потом — снова голос, тише. — «И однажды я сказал тебе об этом. Мы сидели у тебя дома. Я долго не решался, всё кружил вокруг да около, но потом просто сказал: «Я люблю тебя.» И знаешь, что ты сделал? Помнишь?» Пауза. Звук дыхания становится громче. — «Ты засмеялся. Не зло. Не громко. Просто… устало и сухо. Как будто я был наивным ребёнком, который спутал дружбу с чем-то большим. Ты сказал: «Феликс… ты не можешь влюбляться в таких, как я. Я не смогу дать тебе ничего. У тебя проблемы. Я не тот, кто тебя спасёт. Тебя сложно любить. Мне нравятся девушки.» А потом… он просто ушёл в свою комнату. И оставил меня одного.» Хёнджин чувствует, как его сердце сжимается. Он не может поверить в то, что слышит. Он помнит Сынмина — доброго, заботливого. Но эта сторона — новая. Незнакомая. И жестокая. Смеяться над чувствами человека? Это ужасно, больно и неприятно. — «Я сидел в твоей гостиной до ночи. Я молчал. Мне некуда было идти. Я чувствовал себя куском хлама, брошенным кем-то, кто клялся быть рядом. После этого я ещё долго приходил в себя. Ты больше не говорил со мной, как раньше. Мы стали чужими. Ты начал избегать меня. И самое страшное — я начал думать, что ты был прав. Что я действительно сломан. Что меня невозможно любить.» Последние слова звучат почти беззвучно, как крик, потерянный в пустоте. — «Я не винил тебя. Я виню себя. За то, что снова выбрал не того человека. За то, что поверил, будто кто-то может полюбить меня… полностью. Даже в тени. Но это не отменяет факт того, что Сынмин тоже одна из причин моей жалкой смерти.» Щелчок. Кассета заканчивается. Кассета останавливается. Последний щелчок плёнки звучит, как выстрел — короткий и безжалостный. Хёнджин сидит, не двигаясь. Его руки всё ещё лежат на коленях, пальцы чуть дрожат. Ветер шевелит его волосы, но он будто не чувствует этого. Его лицо — словно вырезано из камня. Ни слезы, ни вздоха. Только тишина. Та самая, от которой стынет кровь. Он закрывает глаза и медленно опускает голову. — Сынмин… — выдыхает он, едва слышно. Он пытается вспомнить его — их вечеринки, учебу, его улыбку. Сынмин всегда был тихим, казался надёжным. Но сейчас, вспоминая всё заново — он видит тени, которые раньше не замечал. Отстранённость, взгляды в сторону, фразы, которые тогда казались пустяковыми, а теперь — будто скальпелем по коже. — Ты… знал. Ты знал, что он был влюблён. И ты выбрал посмеяться? Нет… ты выбрал разрушить. Он сжимает кулаки. Ему хочется кричать, бить кулаком по бревну, по земле, по воздуху. Но он не делает ничего. Только смотрит на воду. — Он не хотел, чтобы кто-то знал… А теперь я знаю. — думает он. — Слишком поздно, как всегда. Феликс больше не рядом. Невозможно дотронуться, обнять, сказать, что он был достоин любви. Что он не был сломан. Что он был настоящим, и его сердце — светлее любого лета. Хёнджин поднимает взгляд в небо. Оно такое же, как в день смерти Феликса — тяжёлое, молчаливое. — Мне жаль. Мне так, чертовски жаль. Он проводит пальцами по кассете, как по ране. А потом берёт её, аккуратно, бережно, будто в ней сердце. И шепчет: — Я всё равно люблю тебя. Пусть даже сейчас. Пусть даже в темноте. В это время дом завален пустыми бутылками из-под газировки, недоеденной пиццей и глушащим телевизором, работающим без звука. Шторы задернуты. Свет приглушён. Четверо сидят в полукруге — на полу, на диване, на подоконнике. В центре — разбросаны проигрыватели кассет, которые они купили специально когда-то. Джисон вертит один в руках, словно боится, что она сейчас обожжет его. Минхо ходит по комнате туда-сюда, не в силах усидеть. Чонин сидит, обхватив себя руками, с опущенной головой. Сынмин — на подоконнике, нога на ногу, руки скрещены на груди. Он молчит. Уже минут двадцать, как минимум. — Он узнает всё. Абсолютно всё, — шепчет Джисон, не поднимая глаз. — Да, мы это поняли, когда услышали последнюю кассету, — отрезает Минхо. Его голос звучит резко, сухо. — Феликс оставил их и ему. Значит, он хотел, чтобы Хёнджин знал. Хотел, чтобы именно он. — Ты винишь Хёнджина? — осторожно спрашивает Хан. Минхо останавливается, бросает взгляд на него. — Нет. Я злюсь на него. Это не одно и то же. Он молчит, он исчез. А мы тут, как на иголках. — Я скучаю по нему, — тихо говорит Хан. — Он будто… растворился. Ушёл в тень. Раньше он был наш… Я не знаю, как объяснить. Чонин вскидывает голову. Его лицо бледное. — Я боюсь. Серьёзно. Если он пойдёт в полицию… или расскажет кому-то… Минхо усмехается с горечью: — Хёнджин не крыса. Если бы хотел — уже бы сделал. Но что если он ждёт нужного момента? — Это невыгодно, — впервые за долгое время подаёт голос Сынмин. Его голос тихий, но режущий. — Он сам есть в этих кассетах. Он — часть этой истории. Он не святой. Сынмин молчит секунду, прежде чем продолжить. — Я говорю, что он не может использовать кассеты, не затащив и себя в грязь. А он не из тех, кто захочет выставить всё наружу, даже если это правда. Он будет страдать в одиночку. Всегда был таким. — Может, он решится. Может, дойдёт до точки, — бормочет Чонин. — Если бы ты слышал, как он дышал в последней записи. Там не осталось ни капли жизни. Ни одной. Повисает тишина. Джисон закрывает глаза. Минхо садится, тяжело вздыхая. Сынмин смотрит в окно, будто за его пределами есть хоть что-то, что можно понять. — Что теперь? — спрашивает Хан. — Теперь ждём, — отвечает Сынмин. — Он либо исчезнет совсем. Либо вернётся. И если вернётся — тогда всё и начнётся. Тишина вновь нависает над комнатой, как мокрое одеяло. Только тикание дешёвых часов нарушает её. — Феликс всё сломал, — наконец выдыхает Минхо. Его голос твёрдый, но за ним скрыта усталость. — К чертям разнёс всё. Жизнь, отношения, доверие. Всё. — И умер как герой. Как будто это романтичная драма, — усмехается Чонин, горько. — А мы теперь сидим тут и трясёмся. Потому что он решил, что у него есть право на финальное слово. — Зачем он это сделал? — Хан смотрит на кассеты, будто на них можно найти ответ. — Он же знал, что это разрушит нас. Что мы никогда не сможем быть прежними. Никто из нас. Сынмин резко поворачивается к ним: — Он хотел, чтобы мы страдали. Все замолкают. — Ты это серьёзно сейчас сказал? — тихо спрашивает Хан. — Да, — твёрдо отвечает Сынмин. Его лицо словно камень. — Он знал, что делает. Эти кассеты — это месть. Обёрнутая в «исповедь». Он знал, что мы будем слушать. Что не сможем не слушать. И он знал, что это нас раздавит. Он умер, оставив бомбу под нашими жизнями. — Ты злишься, — говорит Джисон. — А ты — нет? — почти кричит Минхо. — Ты не злишься, что теперь каждое утро просыпаешься и думаешь: «А вдруг сегодня кто-то узнает»? А вдруг Хёнджин слил? А вдруг кто-то услышит, что я сказал? Что я сделал? — Я злюсь, — признаёт Джисон. — Но ещё больше мне страшно. Потому что… может, мы правда виноваты. — В чём? — выплёвывает Чонин. — Что не угадали, что он сломлен? Что не сидели рядом двадцать четыре на семь, не отчитывались каждую секунду? Он сам закрылся. Сам носил маску. Сам записал кассеты и умер. А теперь мы должны носить это как клеймо на лбу? — Он не тот, кем мы его знали, — тихо добавляет Сынмин. — Он просто… играл. А потом ушёл, оставив нас разбираться в хаосе. И снова тишина. Только тяжёлое дыхание и свет от уличного фонаря, пробивающийся сквозь щели в шторах. — Я не знаю, ненавижу ли я его. Или всё ещё скучаю, — говорит Джисон, глядя в пол. — Это и пугает, — заключает Минхо. — Что он до сих пор живёт у нас в головах. Даже мёртвый. — А если он жив? — неожиданно бросает Хан. Все поворачиваются к нему почти одновременно. Несколько секунд — тишина. Потом Минхо фыркает. — Ты серьёзно? Это уже паранойя какая-то. — Нет, я не шучу, — Джисон сидит, сжав руки. В голосе у него дрожь. — Иногда… я думаю об этом. О том, как всё было странно. Тело так и не показали. Было закрытое прощание. Никаких фото. Только слова родителей и учителей. Никаких реальных подтверждений. — Могли просто так сделать из уважения. Чтобы не травмировать всех, — хмуро отвечает Сынмин. — Ты знаешь, как в таких случаях бывает. И потом… ну это же Феликс. Он бы не ушёл вот так. В смысле — не фальшиво ушёл. — А может, наоборот? — подаёт голос Чонин. Он впервые говорит медленно, осознанно. — Может, всё это — спектакль. Кассеты, «самоубийство», тишина, и вдруг… он просто исчез. А мы тут варимся. Он наблюдает. Смотрит, как мы разваливаемся. — У него был талант к драме, — выдыхает Джисон. — Всегда был. Он хотел, чтобы его услышали. И чтоб это было красиво. По-настоящему. Может, ему нужна была легенда. Исчезновение. Не смерть. — Ага, и он где-то в Сиднее сейчас пьёт кофе и пишет новый дневник, пока мы с ума сходим, — Минхо зло улыбается. — Звучит как плохой фильм. — Но ведь было что-то странное… — вдруг добавляет Сынмин, опуская взгляд. — Он же исчез внезапно. Никто не видел его в тот день. Его не находили сразу. А письмо… было напечатано. Не написано от руки. Странно? Молчание. Теперь все сидят тише. Даже Минхо. — Если он жив… — начинает Хан. — Значит, он нас предал. Он нас всех… использовал. Чтобы наказать, напугать и исчезнуть. — Он бы так не поступил, — глухо говорит Джисон, но звучит он неуверенно. — Не с нами. — Ты в это веришь? — спрашивает Сынмин, пристально глядя на него. — Ты всё ещё веришь, что он был тем, за кого мы его считали? Ответа не следует. Только гул из соседней комнаты и тяжёлое дыхание. И в этой тишине, едва уловимая, появляется мысль — злая, цепкая, опасная: а вдруг они действительно были лишь фоном в его спектакле? — А если… если до этого додумается Хёнджин? — напряжённо говорит Чонин, глядя в одну точку. — Ты же видел, как он одержим этими кассетами. Как будто ищет что-то. Ответ. Или след. Минхо сжимает кулаки. — Вот только этого не хватало. — Слушайте, — тихо вставляет Хан. — А если он действительно начнёт верить, что Феликс жив? Он ведь не остановится. Он пойдёт до конца. Хёнджин — не из тех, кто бросит посередине. — Он уже не бросает, — хрипло говорит Джисон. — Он идёт по этим следам, как будто у него есть план. Или, наоборот, как будто он — часть чьего-то плана. — Ему это не нужно, — отрезает Сынмин. — Если он полезет в это… всё станет хуже. Всё раскроется. И мы — пойдём ко дну вместе с ним. — А если он начнёт искать тело? Или место? Или узнает, что гроб был пустой? Или… кто знает, что ещё он может раскопать? — бормочет Чонин, всё громче. — Он не должен думать, что Феликс жив, — резко говорит Минхо. — Это опасно. Мы не знаем, что он тогда сделает. Может, сойдёт с ума окончательно. А может — вытянет наружу всё дерьмо. И тогда всем нам конец. — Но он уже думает, — тихо говорит Джисон, глядя в пол. — Я видел, как он говорил с самим собой. Как будто с ним. С Феликсом. Он будто чувствует его рядом. Как будто тот… действительно не умер. — Если он узнает правду первым… — Сынмин застывает. Его голос холодный, как лёд. — …нам придётся остановить его. Любой ценой.