Странник Бретонский

      Дорога из Оверни в Бургундию, к неимоверному разочарованию Жиля, прошла без особых происшествий, если не считать того, что неугомонная и ехидная Серафина решила увязаться за братьями де Монсальви и их небольшим отрядом. На возражения Филиппа вредная старушенция заявила, что она имеет полное право последовать за племянником, поскольку ведьма Катрин изгнала её из Оверни. Филипп решил было повернуть назад. Но тут барон встретил ехидный взгляд тётушки. Катрин же не удерживала его и не напоминала об их страшном договоре. Выбор был очевиден: проще простого было вернуться в замок, охотиться, наладить отношения с соседями, выбрать себе добрую жену и иногда коротать время с добрыми духами, подобными древнеримским ларам. Но тут Филипп поглядел в насмешливые светло-зелёные, как виноградины, глаза своей почившей тётушки. Если он повернёт назад, то будет иметь вид того самого хвастливого воина из комедии Плавта. Понятно, что Серафина снова планировала навязать племяннику свою волю. Так этого не будет. — Можете следовать за мной, тётушка, куда угодно. Я не изменю своего решения. Воители не обращают внимания на репей. После этого спутники поглядели на Филиппа с уважением. Мишель подумал, что на месте Филиппа он точно поскакал бы обратно. Слава богу, что Манон оказалась хорошей и понятливой девушкой, а не навязчивой, как эта преступница. При воспоминании о Манон Мишель грустно перекрестился. Его покоробило то, как Изабелла приводила в пример Катрин его былую возлюбленную, не имея ни малейшего почтения к умершим. Жиля же это происшествие ненадолго развеселило. И вот путники прибыли в Дижон — столицу богатейшего герцогства Франции. Жиль не был особенно впечатлён городом, помнящим времена римских императоров. Он без особого интереса рассматривал дома с острыми крышами, шпили древних церквей, островки зелени между домами, цветущие сады и колодцы. Посреди улицы бежал ручей, выполняющий роль канализации. В то время бургундские власти заставляли людей подметать пространство перед своим домом и запрещали выбрасывать мусор на улицу. Когда шёл дождь, то все нечистоты смывались в Уш и Сюзон. Позже Жиль вынес свой безжалостный вердикт: — Дижон производит впечатление принарядившейся горожанки по сравнению с прекрасной аристократкой. — Не будь таким чопорным злюкой, Жиль. Это не идёт детям, — усмехнулась Катрин. — А вскоре ты познакомишься с цветом дижонской аристократии. — Дело не в чопорности и не в злости, — не собирался сдавать своих позиций Жиль, — возможно, всё дело в том, что я тоскую по лесам Анжу и бретонскому морю. Я бы многое отдал, чтобы ощутить запах моря, водорослей, рыбы. Это как беззаботное детство, которое навсегда останется со мной. Но тебе не понять меня, Катрин. — Отчего же, — возразила дочь Дьявола, — я провела своё детство в прекрасном, шумном и великолепном городе Париже. Меня никогда не привлекала стабильность, уют, однообразие. Я всегда была сладкоежкой и мечтательницей, за что получала неоднократные выговоры от нашей служанки. Я любила подолгу наблюдать за знатными клиентами моего отца, глядеть на гобелены, изображающие прекрасных дам, отважных кавалеров и мифических единорогов. Не сосчитать, сколько раз я представляла себя знатной дамой, одетой в дорогие ткани, увешанной драгоценностями и привлекающей внимание всех расфранчённых кавалеров. В мечтах я видела себя, танцующей с королями, графами и герцогами. В реальности я же ничем не отличалась от вереницы парижских девчонок. В столь юном возрасте такие мечты присущи многим девицам. Мальчишки мечтают стать воинами, героями, предводителями ополчения, освобождающего страну. А девушки мечтают о нарядах, золоте, всеобщем преклонении. После дети вырастают и с улыбкой вспоминают свои былые наивные мечты. А ещё я мечтала получить знания и завидовала школярам, которым была доступна подобная роскошь. Эта дурочка Берта упомянула о многих достойных и образованных женщинах, прославивших свои имена навечно. Их плоть давно истлела в земле, а память о них будет жить вечно. Это ли не настоящее бессмертие? А кто вспомнил бы о скромной дочке ювелира? Но эти женщины происходили из знатных семей и им была доступна такая роскошь, как образование. Даже величайшие живописцы изображают на своих полотнах знатных женщин. Но в отличие от Берты, я не желала славы любой ценой. Зависть и тщеславие были присущи мне не больше, чем любой другой из дочерей Евы. Я не стесняюсь признаться, что обладаю этими качествами, но они не портили мою жизнь. Я не ставила перед собой цель прославиться и не отдавалась своим порокам в полной мере. Но как же я любила торжественные процессии, наслаждаясь этим зрелищем, я словно переносилась в другую, более лучшую и яркую жизнь. Как я любила вдыхать аромат роз, лилий, ирисов и фиалок. — Теперь понятно, почему ты превратила своих соперниц в цветы, — усмехнулся Жиль, слегка поражённый своеобразной исповедью Катрин. Обычно люди стеснялись признаваться в своих незначительных слабостях, стремясь выглядеть более совершенными хотя бы в глазах окружающих, не понимая, что это способствует развитию гордыни. Сам Жиль скорее дал бы себя изжарить, чем признался бы в своих недостатках. Его с детства приучали к мысли, что он должен первенствовать и одерживать победы. Признаться в обратном означало проявление слабости, а потомок де Лавалей не привык чувствовать себя слабым. А ещё Жиля поразило, что могущественная волшебница когда-то была маленькой девочкой, мечтающей о сладостях, завидующей более удачливым людям и не чуждой тщеславию и детским проказам. Почему-то Катрин представлялась ему феей Вивианой из бретонского эпоса. Но никто не рождается неуязвимым и совершенным. И зачастую баллады, романы и легенды воспевают качества и героизм, а не живых людей. День был солнечный, как глаза Катрин в момент веселья, но в это время отряд проезжал по узкой, извилистой улочке. На них бросали тень ясень, рябина и ель. Была ранняя осень, которая так прекрасна и поэтична в бургундском краю. Разноцветные листья, словно исполняли причудливый хоровод, устилая собой мостовую, крыши домов и запутываясь в волосах прохожих. Островерхие крыши домов казались причудливым узором на фоне ярко-синего неба. Каменные дома встречались достаточно редко. В основном здания были построены из дерева, глины и соломы. При этом дома своим видом напоминали пёстро одетых жонглёров. Катрин любовалась знакомыми улицами, площадьми и с лёгкой ностальгией читала старые вывески, прислушивалась к звону колоколов церкви, в которой Лоиза некогда пыталась отмолить свой невольный грех. Разумеется, никто не отпускал Лоизу туда в одиночестве. Зачастую Катрин, сопровождающая сестру, вглядывалась в скорбный лик Спасителя, словно вопрошая его о причине своих земных страданий. Теперь же Дижон напоминал многолюдный муравейник. Были слышны удары молота, жужжание прялки, крики водоносов. То бежала потерявшаяся свинья, которую преследовал невнимательный пастух, то двигался кортеж, сопровождающий знатного вельможу. Странный контраст нищеты первого и богатства второго заставил Абу-Аль-Хаира произнести следующую фразу: — Меня никогда не отталкивала бедность человека, другое дело, если бедны его душа и помыслы. — Снова Хайям? — спросила Катрин. — Именно. У него найдётся мудрое изречение на все случаи жизни. — Когда мне было двенадцать лет, — без плавного перехода начала Катрин, — то король Карл Шестой отправился сражаться с арманьяками. Тогда к моей вящей радости процессии устраивались каждый божий день. Первые из них произошли в начале мая, а последняя состоялась в самом конце июня. Босые люди несли Святой Истинный Крест Дворца. Третьего июня несколько десятков тысяч людей открыли шествие с факелами и шли до самой церкви Сен-Жермен-Ан-Грев. Четвёртого июня я наблюдала шествие разновозрастных школяров. Даже жители парижских предместий и деревень присоединились к процессиям. Мы с Ландри и Лоизой не раз были в числе этих людей. А год спустя мы покинули город, который принёс нам столько горя. Как раз тогда я стала свидетельницей процессии раз и навсегда, отбившей у меня вкус к подобным зрелищам. Какой-то знатный арманьяк, не желающий попасть в руки врагов, наложил на себя руки. Его безжизненное тело с позор протащили по улицам Парижа, усадили в телегу, вложили в мёртвые руки крест, а затем обезглавили. Именно тогда я укрепилась в своей ненависти и презрении ко всем людям, — Катрин надолго замолчала, а потом продолжила свою историю, и её глаза при этом были похожи на чёрный бархат, — а потом добрые парижане повесили мятежного прево Дез Эссара. Я видела этого человека, который так же, как и мой отец, стал жертвой беспорядков. Его чёрный упланд, подбитый мехом куницы, был разорван. Он бесстрашно встретил свою смерть со смехом, а все присутствовующие плакали, но никто и не подумал вступиться. Эти слёзы были такими же притворными, как и все эти дурацкие обряды и церемонии. А потом прево опустился на колени, поцеловал серебряное распятие и простил палачу свою смерть. Его тело повесили на виселице, а голову выставили на рынке намного выше прочих голов. Все, кто сражается против англичан и бургиньонов, должны знать, что эта участь может постигнуть и их. Но я буду сражаться до последнего. Я помню, ЧТО толпа, подстрекаемая Марион, сделала с моими родными. И я знаю, что истинным виновником стал герцог Жан Бесстрашный, которому в пору носить прозвище Бесчестный. Я не верю ни в Бога, ни в Дьявола. Высшие силы являются для меня только орудием моей мести. Но после этого я буду защищать Францию до последней капли крови. Ибо патриотизма в приёмной дочери ювелира побольше, чем в некоторых высокородных феодалах и властителях целого края. — Ну ты и загнула, — усмехнулся Барнабе, — ненавидит она церемонии. Я уж повидал в жизни побольше твоего, но нежно люблю такие мероприятия. Святой Иаков с ними, с острыми ощущениями, но нередко, если глазами не хлопать, то можно разжиться, горстью золотых монет или вкусным угощением. Тридцать лет тому назад толстуха Изабо Баварская въехала в Париж. Тогда, правда, она ещё не растолстела, как тумба. Любо-дорого было посмотреть. Стройный стан, руки и ноги, как у ребёнка, роскошные светлые волосы, тёмные брови и ресницы. Даже я, нищий, тогда загляделся, что уж говорить о знатных сеньорах. Это было лет за одиннадцать до твоего рождения, Катрин. — Она тогда только стала королевой? — спросил Мишель. — Нет. Она уже пять лет была женой нашего короля. Зачастую въезд королей в столицу обставляют излишне торжественно. — А ещё я помню, — заметила Катрин, чьи глаза вновь приобрели бархатисто-синий цвет, делающий их похожими на лепестки фиалок, — когда мне было девять лет, то Карл Шестой вернулся в Париж из Тура. Его встречали латники, всадники и торговцы. А перед самим королём шли трубачи и музыканты. Все кричали «Ноэль». А воздухе витал аромат роз, лилий и фиалок. А сколько костров тогда горело по всему городу! — Нашли, чем удивить, — фыркнула злоехидная Серафина, — сколько я за свою жизнь перевидала процессий, мистерий, моралите и соти. Сразу видно, что ты простолюдинка. — Насколько я понимаю, тётушка, вы не всегда были так яростно настроены против простолюдинов, — не мог не съязвить Филипп. — Дело не в этом. Просто мы были пресыщены подобными зрелищами, годившимися для простонародья. Один автор такой мистерии предложил мне быть его музой, но я больше не видела этого дерзкого поэта. Надеюсь, что он просто уехал странствовать, а не попался под горячую руку моему отцу. — Где вы, интересно, могли видеть подобные представления? — с сарказмом поинтересовался Жиль. — В былые времена мой отец был не последним вельможей при дворе Карла Пятого, носящего прозвище Мудрый. Но и в Оверни случались такие спектакли. Все крестьяне из соседних деревень, бросив свой скот, пашню, молот, долото и приготовление пищи, сбегались на такое событие. Даже все лавки закрывались по этому случаю. А после очевидцы пересказывали сюжет пьесы своим более занятым домочадцам. Тут Жиль де Рэ пропел четверостишие Эсташа Дешана: — Они стремятся в города, Где им говорят нежные слова, Где есть праздники, базары и театр, Отрадные для них места… — За беседой время превращается из томительного часа в весёлые минуты, — заметила Катрин, — вот и дом дяди Матье. — Какая жалость, — расстроился Арно, — я так и не дослушал до конца твою историю, — обратился он к Катрин, порозовевшей, как пион. — Конец моей истории зависит только от тебя одного, — нежно произнесла ведьма, вызвав хмыканье Жиля и Барнабе. В этот раз они были на удивление единодушны. Юный барон и бывший бандит не любили сантиментов и любовных приключений. Катрин предвкушала встречу с дядей, но тут её поджидал большой сюрприз. Они долго стучали в дверь, прежде чем показалась довольно красивая и пышная молоденькая девушка, разряженная в серебряную парчу, расшитую зелёными нитями, изображающими папоротники и листья. Она оценивающе оглядела всех новоприбывших и заявила, что проходимцам не место в доме её супруга. — Мы позовём стражу, — закричала Катрин. — Какое мне дело до стражи, если меня любит сын нашего герцога, — нахально заявила темноволосая красавица, захлопнув дверь перед носом Катрин. — Вот ведь сука разодетая, — зло выругалась Катрин, — Лоиза, это ещё кто такая? — Понятия не имею, — отозвалась озадаченная Огненная монахиня, — когда ты меня вызвала, дядя Матье был в гордом одиночестве. — Вы, колдуньи и призраки, или кто? — не выдержал Жиль. — Знаешь Жиль, — оборвала Катрин, — мы находимся не в заколдованном замке и не в горах Оверни. Если учесть, что эта наглая девица любовница графа де Шароле, то ситуация вырисовывается невесёлая. — Никогда, слышишь, никогда наш дядя не взял бы в жёны обноски титулованного мальчишки, — разозлилась Лоиза, — он не твой Этьен. — А при чём тут Этьен? — изумилась Катрин. — При том, что он женится на отставной шлюхе юного Филиппа де Шароле. — А что, — с потаённой радостью заметила Катрин, — порядочные девушки уже за него не идут? — Надо бежать к Эрменгарде де Шатовиллен, — решила Сара, с чем согласилась вся компания. Катрин расстелила полотно перед домом дяди Матье и произнесла простое заклинание. В этот момент цветы Катрин обратились в очаровательных девушек, начавших щебетать, как беспечные птахи, перебивая друг друга. — Потом наговоритесь, — отрезала Катрин, — сейчас мы едем к твоей тётушке, Элоди. — А как мы объясним наше отсутствие? — воскликнула скандальная Элоди. — Скажите, что вас озарило откровение свыше, — глумливо пошутил Жиль. — Нет, — тихо ответила другая аристократка, по имени Анна, — мы скажем, что сбежали из-за слухов, ходящих про Этьена и племянницу суконщика. — Глупое объяснение, — усомнилась Элоди. — Найди лучшую причину, — заметила другая неудавшаяся невеста Этьена, Маргарита, — если бы мы были мужчинами, то могли отправиться в университет, наняться наёмниками, стать пиратами. — А если нас спросят, где мы пребывали? — Мы назовём замок де Монсальви, а граф Мишель и этот иноверец подтвердят наши слова. Это даже не будет ложью. — А как мы туда попали? — Присоединились к паломникам, — уже зло ответила Маргарита, — нас же будет допрашивать не инквизиция, а наши родные. Они примут любое объяснение. А вот если сказать правду, то дело может дойти до Божьего суда. Если нам поверят, конечно. Всё же моя версия более правдоподобная, чем настоящая история. Графиня де Шатовиллен была изумлена, когда лакей доложил ей о прибытии племянницы, которую несчастная женщина уже не чаяла увидеть в живых. — Элоди, моя дорогая. — Тётя Эрменгарда! — Бывают же на свете нормальные тётушки, — вполголоса заметил Филипп де Орильяк и тут же поморщился от тумака своей призрачной родственницы. — О, да с тобой целая свита. Ну же, рассказывай о своих приключениях. Догадываюсь, что тут дело не обошлось без мужчины. — Нет, тётушка, я услышала о похождениях Этьена и раздумала выходить за него замуж. — Тоже мне причина. Тут белокурый паж поклонился и снял войлочную шляпу, украшенную петушиным пером. — Я рада приветствовать сиятельную графиню де Шатовиллен, но вы, вероятно, не помните меня. Из грудей спутников Катрин вырвался дружный удивлённый возглас. Её волосы недавно бывшие короткими золотистыми завитками, позволявшими любоваться точёной шеей, достойной языческой богини, теперь доходили до стройных колен Катрин. — Это настоящее сокровище, достойное Колхиды, — раздался восхищённый голос высокого стройного юноши. — Вы случайно не обо мне говорите, благородный господин? — усмехнулась Катрин. — Меня просто поразило сияние вашей красоты, — не мог прийти в себя молодой человек. — Не вас одного, — усмехнулась Катрин, — я бежала от разбитого сердца в Овернь, но и там я встретила своих товарок по несчастью. — Кто же осмелился разбить сердце такой прекрасной женщины? — поинтересовался вельможа. Эрменгарда, узнавшая Катрин, делала ей знаки, которые племянница суконщика не понимала. — Ах, дело не в этом. Моего дядю держит в плену дурная женщина. — Возможно, что ваш дядя сам не хочет избавиться от чар этой красотки? — усмехнулся молодой человек. — О, сударь, вольно же вам смеяться над чужим горем. У меня никого не осталось, кроме дяди Матье. Моих родителей убили, сестра наложила на себя руки, не перенеся позора. Или вам неизвестно, что делают со своими пленницами захватчики? — Но в таком случае нужно позвать стражу, чтобы они забрали эту злодейку в тюрьму, — участливо проговорил собеседник Катрин. — Я уже угрожала этой женщине, но она сказала, что является любовницей сына герцога Бургундии. Возмущённую речь Катрин прервал резкий смех светловолосого незнакомца. — Ну, пойдём, познакомимся с моей любовницей. — О, Ваша Светлость, я и не думала, что… — Пока ко мне ещё нужно обращаться, Ваше Сиятельство. Надеюсь, что мой отец ещё проживёт достаточно долго, чтобы стать королём Франции, тогда я буду герцогом Бургундии ещё при жизни своего родителя. Добрые чувства Катрин к этому смазливому, избалованному блондину испарились быстрее, чем утренняя роса. — Думаете, что уже ухватили небо руками? На каждого Олоферна найдётся своя Юдифь. Филипп, казалось, не слышал дерзких речей Катрин. Он посчитал её дерзость равной красоте и предвкушал упоительное приключение. Тогда ещё Филипп де Шароле не знал, что держит ту руку, которая убьёт его отца. Не знал Филипп и того, что случайная встреча изменит его жизнь. Пока же он наслаждался необычным приключением и старался не думать о своей кроткой и благочестивой жене, которую граф уважал, но не любил. Филипп не думал о предстоящем бракосочетании своей бывшей любовницы, Жанны де Фьен и Этьена де Шансен. Уступчивый молодой человек согласился взять беременную любовницу Филиппа, потребовав солидное приданое, при этом он торговался, как последний барышник. Но Филипп не хотел огорчать свою нежную супругу, перед которой испытывал чувство вины. К любовнице же он не испытывал ничего, кроме досады и разочарования. Эта стройная нимфа стала похожа на брюхатую корову. Неухоженная, зарёванная, располневшая. Филипп, ценивший красивых женщин и произведения искусства, был разочарован своей фавориткой. И вот теперь он встретил живое воплощение своих грёз. О, такая женщина, даже забеременев, будет проходить на Мадонну, а не на свиноматку.