Маршрут Z: Последний очаг человечества (В прошлом “Mi luz”)

      

Amor fati

      — латинская фраза, дословно обозначающая «любовь к судьбе». Принять всё. Каждый момент, каждую боль, каждую потерю. Не просто покориться, а полюбить неизбежное, увидеть в нём возвышенное и... прекрасное.       Эта призрачная концепция в современных реалиях звучит как насмешка. Её отголоски можно найти у Эпикета или в дневниках Марка Аврелия, который, истекая кровью на краю империи, пытался найти смысл в хаосе.       Но громче всех об этом идеале кричал Фридрих Ницше, чьи слова теперь казались высеченными на надгробии всей нынешней цивилизации:       

«Я хочу всё больше учиться смотреть на необходимое в вещах, как на прекрасное... Amor fati: пусть это будет отныне моей любовью! Я не хочу вести никакой войны против безобразного... Отводить взор ― таково да будет моё единственное отрицание!»

      Потрясающе, не правда ли? Как древние фразы, рождённые в кабинетах давно умерших философов, находят свой ужасающий, буквальный смысл в мире, где судьба обернулась мором, а необходимость — причиной убивать, чтобы не быть убитым.       И как же иронично наблюдать за тем, как человек, пытаясь принять свою судьбу, всё глубже проваливается в яму собственного невежества и страха.       Он лишь начинает обожествлять собственное падение.

Аmor fati.

      Любовь к судьбе. Судьбе, которая привела человечество к гибели. Судьбе, которая заставила мирных граждан взять в руки ножи не для спасения, а для того, чтобы просто выжить. Судьбе, которая и до этого забирала у многих всё, ну а теперь с немыслимой кровожадностью впилась в светлые умы, сталкивая их идеологии с самой безобразной неизбежностью этого нового мира.       Единственное отрицание — отвести взор. Но и это было невозможно. Судьба смотрела прямо в лицо пустыми глазами мертвецов.

Аmor fati.

      Возможно, это не любовь.       Возможно, это попытка не сойти с ума.

~

      Операционная погружена в ледяной свет ламп. Металл инструментов на хромированном подносе отзывался тонким, звенящим перезвоном. Пациента — вернее, то, что от него осталось, — доставили с ночных улиц. Он был из тех, кого город рождает и тут же забывает: без документов, без прошлого, без имени. Скорая подобрала его у старых заводских складов, невнятно бормочущего, едва держащегося на ногах. Его кожа — бледная, с сизым оттенком, словно изнутри уже проступала тень смерти. Но дыхание было, хоть и рваное. Пульс был слабым, но ощутимым.       Доктор Морде стоял у головы пациента, склонившись над мониторами.       Врачи вокруг обменивались краткими взглядами — каждый чувствовал липкий, необъяснимый холод, ползущий по спине, но никто не решался проговорить это вслух.       — Анастезия, 10 миллилитров. — голос Морде резок, собран.       Шприц в руках медсестры плавно скользнул, жидкость ушла в вену. Сердечный ритм на экране дрогнул и на миг выровнялся.       Началась операция.        А затем всё пошло под откос.       Сначала — лишь лёгкая судорога, прошедшая по телу пациента, будто от дурного сна. Потом — резкий, неестественный выгиб всего тела, с хрустом рвущий сдерживающие ремни.       — Он просыпается! — вопль медсестры пронзил воздух.       Доктор Морде инстинктивно отпрянул к холодной стене. И увидел. Увидел, как то, что только что было пациентом, впилось зубами в шею анестезиолога, срывая плоть клочьями. Алая струя ударила в потолок, в светильники, в лица застывших в оцепенении людей. Визг. Где-то далёко — голоса охраны, бессмысленные в этой внезапно вспыхнувшей преисподней. Никто не понимал, что происходит.       Пациент — нет, уже не человек — спрыгнуло со стола. Глаза были пусты, затянуты молочным, непроглядным туманом. Кожа на лице и руках уже обретала цвет и фактуру тлена. Оно бросилось на второго врача. Новый крик. Паника, густая и удушающая, заполнила помещение. Морде стоял. Мир вокруг поплыл, растворился, словно его сознание, доведённое до края, отказывалось принимать эту новую реальность. Крики, звук разбивающегося стекла, вопли — всё это доносилось до него сквозь толщу воды, искажённое и приглушённое. По белым стенам ползли, расцветая алыми розами, густые пятна крови.       Треск.       Он разбил стекло пожарного ящика. Рука сама легла на рукоять топора. Холодный, тяжёлый, с притупившимся лезвием. Он не помнил, как начал рубить. Не помнил, во что именно вонзалась сталь. В памяти осталось лишь одно: свинцовая тяжесть в онемевших руках и тошнотворный запах железа, который был теперь повсюду.       Вряд ли и он теперь может зваться человеком…

~

      Дом, который Аластор посчитал «относительно чистым», пах смертью. Не свежей, а старой, въевшейся в штукатурку, в половые доски, в пыльные занавески, — запах пустоты, усугублённый сладковатым душком гниющей плоти, что витал вокруг самого Аластора.       Кармилла стояла на пороге, сжимая дробовик так, что кости на пальцах белели. Её раненую ногу пронзала горячая боль, но адреналин заглушал её, как глушит шум мотора отдалённый выстрел. Она наблюдала, как Зестиал укладывает Аластора на обеденный стол, скинув на пол гору хлама — старые газеты, консервные банки, потрёпанные книги.       — Кармилла, прошу, свет, — его голос был ровным, каким бывает только у тех, кто слишком часто смотрит в глаза хаосу.       Она нашла на столе керосиновую лампу, чиркнула зажигалкой. Оранжевый свет заплясал по стенам, выхватывая из мрака отслоившиеся обои и тени, которые казались слишком густыми, слишком живыми.       Зестиал расстегнул окровавленную рубашку Аластора. Бинты были чёрными от запёкшейся крови и гноя. Когда он начал их снимать, Кармилла сдержанно выдохнула. Рана была ужасна: длинный разрез от ключицы до рёбер, края воспалённые, неровно сшитые чем-то, напоминающим рыболовную леску. Из глубины сочилась мутная жидкость.       — Да-да, знаю, — прошипел Аластор, его натянутая улыбка не дрогнула, но в глазах, чёрных и бездонных, вспыхнула искра боли. — Шил, как умел.       — Молчи и экономь силы, — отрезал Зестиал. Он вскрыл свой хирургический набор — неброский кожаный чехол с блестящими инструментами, которые выглядели неприлично чисто в этом грязном мире. — Кармилла, достань пожалуйста антисептик из синей бутылки. И держи его неподвижным.       Она выполнила приказ и упёрла ствол дробовика в плечо Аластора. Тот лишь ядовито усмехнулся.       — Не бойтесь, дорогая. Сейчас я в ваших руках. Буквально.       Зестиал работал быстро, точно, с пугающей отрешенностью. Он промывал рану, срезал омертвевшие ткани, его пальцы были твёрды и уверенны. Вспышка из прошлого, что обожгла его сознание, казалось, не оставила и следа на его лице. Но Кармилла, пристально наблюдая, заметила едва уловимую дрожь в уголке его рта, когда лезвие скальпеля вскрывало гнойник.       — Интересно, доктор, — Аластор говорил сквозь стиснутые зубы, — много ли вам довелось оперировать… в новых условиях?       — Достаточно, — лаконично ответил Морде, не отрываясь от работы.       — И часто ваши пациенты выживают? Или просто перестают умирать?       Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и ядовитый. Зестиал замолк на секунду, его взгляд на мгновение стал отсутствующим, будто он снова видел ту операционную, кровь на потолке, хрип умирающих.       — Ты не умрёшь от сепсиса, — окончательно сказал он, меняя щипцы. — Это всё, что тебе нужно знать.       — О, какая любезность!       Внезапно снаружи, со стороны автодома, донёсся приглушённый крик, затем — звук разбитого стекла. Кармилла вздрогнула, ствол дробовика дрогнул.       — Спокойно, — бросил Зестиал, его голос прозвучал как удар хлыста. — Твои девочки не там.       — Откуда ты знаешь? — выдохнула она, и в её голосе впервые за этот кошмарный день прозвучала отчаянная мольба.       — Потому что мы не разбрасываемся свежим мясом, — ответил за него Аластор. Его улыбка стала шире, почти до ушей. — Это… непрактично. Мы отвозим всех в нашу основную кладовую. Старую школу на окраине. Прохладный подвал. — Он перевёл на Кармиллу свой чёрный, насмешливый взгляд. — Там есть и дети. Маленькие. Очень громкие.       Кармиллу затрясло. Гнев, страх, отчаяние — всё смешалось в один клубок, готовый вырваться наружу криком. Она увидела в его глазах не просто жестокость. Она увидела удовольствие.       — Почему ты нам это говоришь? — прошипела она.       — Потому что вы теперь мои лучшие друзья! — он попытался развести руками, но Зестиал жёстко прижал его плечо к столу. — Вы спасаете мне жизнь. А я… я помогаю вам спасти ваших... да? Взаимовыгодное сотрудничество. После чего мы все мирно разойдёмся.       Зестиал наложил последний шов. Рана теперь выглядела чистой, ушитой с хирургической аккуратностью.       — Готово. Тебе нужны антибиотики. Обезболивающее.       — О, у меня есть своё обезболивающее, — Аластор медленно приподнялся на локте, его лицо исказила гримаса, но улыбка не покинула его. — Называется «Виски».       В этот момент дверь с треском распахнулась. На пороге, тяжело дыша, стояла Зези. Её лицо было бледным, в царапинах, в руках она сжимала окровавленную мачете.       — Рози… — она перевела дух. — Она сбежала. Перерезала верёвки бритвой.       Кармилла почувствовала, как пол уходит из-под ног. Ещё одна надежда рухнула. Теперь месть не заставит себя ждать.       Но Аластор засмеялся. Тихий, леденящий душу смех.       — Ах, Рози… Всегда была непредсказуема. Не волнуйтесь. — Он повернул голову к ним, и в его глазах плясали огоньки безумия. — Я уверен, мы договоримся.       — Договоримся? — эхом повторил Зестиал. В его голосе впервые появилась трещина. Лёгкая, почти незаметная. Но Кармилла её уловила.       — Да. Пока у нас достаточно еды, — прошептал Аластор, и его улыбка наконец стала настоящей, хищной.       Он обвёл их взглядом, полным мрачного торжества.       Тишина в комнате стала густой, как смола. Свет керосиновой лампы вдруг померк, будто не в силах больше противостоять сгущающейся в комнате тьме.

~

      Утро, с его обманчивой прохладой, капитулировало без боя. На смену ему пришёл день — безжалостный и огненный. Солнце, словно раскалённый шар плазмы, взмыло в зенит, выжигая последние тени. Воздух над пустырем был звенящим и неподвижным.       Но в этой тишине, если прислушаться, сквозь щемящий звон в ушах можно было уловить иной звук — отдалённый, похожий на шорох сухих листьев, подгоняемых ветром. Вот только ветра не было. Совсем.              Аластора, с туго затянутыми за спину руками, подталкивали дулом дробовика в спину. План был прост, как проникновение в швейцарский банк. Однако другого выбора у них не было. Кармилла, с лицом, вырезанным из камня, Зези с окровавленной мачете на плече, Зестиал с непроницаемой маской спокойствия и бледный Вокс шли, образуя живую цепь.       Их вывели на пыльную площадь перед мотелем.       В центре, у сложенного из старых покрышек кострища, стояла Рози. Её платье было порвано в нескольких местах, на щеке алела свежая царапина, но поза дышала победой. А рядом, на коленях, с заломленными назад руками, сидели Клара и Одетта. Лица девушек были бледны, в глазах — смесь стыда, страха и ярости.       — Мама! — хриплый, полный слёз и надежды крик Одетты разрезал напряжённую тишину.       Клара, бледная, с огромным синяком на виске и перевязанными рёбрами, молча смотрела на мать, её глаза говорили больше любых слов. Кармилла издала звук, средний между стоном и рычанием, сделав шаг вперёд. Но Рози была быстрее.       — Смотрите, что я нашла, — её голос был сладок, как испорченный мёд. — Две прелестные пташки, заблудившиеся в нашем лесу.       Кармилла пнула ногой Аластора, заставляя того споткнуться. Тот лишь усмехнулся, низко, презрительно, не сводя с неё своих чёрных глаз.       — Отпусти их, — прорычала она, и её пальцы побелели на рукоятке оружия.       — Сначала он, — парировала Рози.       И в этот самый момент тот самый «шорох сухих листьев» обрёл плоть. Сначала с окраины мотеля донёсся короткий, обрывающийся крик. Затем — нарастающий гул, идущий со всех сторон. В небо вметнулся столб чёрного дыма, следом раздалась торопливая автоматная очередь, тут же поглощённая ужасающим воплем.       Они хлынули со стороны пустыря единым, бурлящим потоком. Десятки. Сотни. Их тела, одетые в лохмотья, сливались в одно пятнистое, движущееся полотно. Они неслись, с поражающей, животной скоростью, их конечности работали как переломанные ветки, а рты были распахнуты в беззвучном, голодном рёве. Они напоминали саранчу — стремительную, всесокрушающую.       Один из каннибалов, стоявший на окраине площади, не успел даже вскрикнуть. На него налетела первая волна. Трое существ вцепились в него, повалили на землю, и через секунду его тело исчезло под клубком дерущихся, рвущих, кусающих тел. В воздух брызнула алая струя.       Рози застыла, её торжествующая улыбка замерла и медленно сползла с лица, сменяясь чистым ужасом. Она видела зомби. Издали, с безопастного аванпоста. Никогда так близко. Никогда так ярко. Аластор не перестал улыбаться; его глаза сузились, оценивая масштаб катастрофы с холодной, почти профессиональной отстранённостью.       — Бежим! — крик Кармиллы был срывающимся, хриплым, но он пронзил нарастающий адский гам.       Она не стала ждать. Рванула вперёд, стреляя из дробовика. Заряд картечи снёс голову ближайшему зомби, который уже бежал в сторону Одетты. Кармилла схватила дочерей за шиворот, дёрнула их на ноги и потащила прочь, прикрывая собой.       Площадь превратилась в бойню. В хаотичное, смертоносное месиво из брызгающей во все стороны крови и мяса. Эти твари цеплялись зубами о всё, что подавало хотя бы малейшие признаки жизни. Одна часть мертвецов, словно по команде, обтекала площадь с флангов, отрезая путь к отступлению в здание. Другая обрушилась на каннибалов, которые метались, пытаясь организовать оборону. Выстрелы гремели беспорядочно, безрезультатно. Молодой парень с ножом замахнулся на одного, но сзади на его спину запрыгнули двое других, впились зубами в шею, вырывая клоки плоти. Он упал с булькающим криком, захлёбываясь собственной кровью.       — Зомби!       Крики живых смешались с ворчанием мёртвых.       Кармилла, не разбирая дороги, тащила дочерей к автодому. Но Клара рухнула, схватившись за живот. Её личико исказила гримаса боли. Зестиал без лишних слов подхватил девочку на руки и побежал следом. Зези и Вокс прикрывали отход, отбрасывая цепляющиеся за них руки.       Автодом был уже рядом. Из его распахнутой двери на землю с глухим стуком свалилось тело одного из каннибалов. На пороге, тяжело дыша, стояли Вельвет и Киллиан. Вельвет сжимала окровавленный монтировку, Киллиан — лом. Пол у их ног был усеян телами — видимо, теми, кто решил поживиться в их отсутствие.       — Внутри чисто! — крикнула Вельвет, её голос сорвался от натуги.       Кармилла втолкнула дочерей в салон. Остальные начали забираться внутрь. Вокс, уже стоя на подножке, в ужасе озирался.       — Вал! Где Вал?!       Рози, отбиваясь от шатающейся фигуры в лохмотьях, метнулась взглядом по площади. И увидела его. Валентино стоял, прислонившись к стене мотеля. Его рвало.       В её глазах вспыхнула решимость. Предводительница каннибалов рванула к нему, оттолкнула полуживого зомби, что полз к нему, подбирая болтающейся челюстью песок, и поволокла к автодому.       — Стоять! — её крик на мгновение перекрыл симфонию хаоса. Все замерли на пороге. — Новые условия! Берёте нас с Аластором с собой! В лагерь! Иначе он умрёт!       Вокс, стоя в дверях, смотрел на зеленоватое от накатывающей тошноты, ничего не понимающее лицо Валентино. И видел вместо него того самого заносчивого парня из Лас-Вегаса, который когда-то предложил ему сделку, изменившую всё. Страх сковал его.       — Пожалуйста… — хрипло простонал он, взглянув на Кармиллу и Зестиала.       Старшая Кармайн, уже сидя за рулём, сжала руль так, что тот затрещал. Она посмотрела на дочерей на заднем сиденье. Потом на Зестиала. Тот поджал губы.       — Тащи их! Быстро! — крикнула она.       Рози втолкнула Валентино внутрь, затем взяла за руку Аластора. Дверь автодома захлопнулась. Мотор взревел. Машина дёрнулась с места, смяла пару бродящих тел и вырвалась на шоссе, оставив позади клубы пыли и растущий хаос в «Paradise Place».       В салоне на секунду воцарилась оглушительная тишина. Нарушалась она лишь тяжёлым дыханием и мерным гулом двигателя. Все сидели, не глядя друг на друга, пытаясь осознать всё произошедшее.       Именно в этом безмолвии тихий, растерянный голос Киллиана прозвучал громче любого взрыва:       — Стоп. А где… где Морнингстары?       Fuck