Куренок

Если и существует в мире что-то более тоскливое, чем мартовское безумие, слякоть, хлюпающая под ногами в эту пору года, облезлые кошки под машинами и странствующие по пустым супермаркетам бомжи с лысеющими сифилитически-язвенными головами, то оно явно в своем совокупе не сильнее соседско-неприятельского проживания медиков вместе с актерами в небольшой общаге на Выхино. А точнее сожительство одного конкретного актера и одного конкретного врача. – Чым бы дзіця не цешылася, абы яно не вешалася, – сипит появившийся в дверях общей кухни Ильяз, на время приваливаясь плечом к косяку для лучшего обзора, пока на его глазах разворачивается историческое событие. Правильно говорят, что по весне орут аллергики, студенты и суицидники с их обострившимися диагнозами. А если ты в этой веренице словно тройная порция эспрессо, то здесь уже становится страшно всем. Вот и Ильяз не смеется, честное слово, лишь тихо в душе проклинает своего соседа, решившего устроить кровавое воскресенье через свою шею и кухонные ножницы, по обыкновению использующиеся только ради того, чтобы обстригать старые конспекты на туалетную бумагу в безденежье или прочищать засор в трубе. – Пахан к успеху шел, а успех, видать, мимо. В ответ прилетает что-то клыкастое между "заткнись" и "ну помолись" и сильнее сжимаются ножницы на коже, но разницы черта с два: все, кто живут вместе с этим парнем на одном этаже и без того у себя в голове молятся каждый день, лишь бы его попытка самоубийства оказалась в этот раз не очередной лирической показухой. Ильяз слышит шарканье тапочек за спиной, но не поворачивается. Не гоже публике разевать рот по сторонам, пока лохматый корчится на табуретке, все время отплевывая в сторону лезущие на глаза вихры смоляных волос. Зрелище так себе, но под пивас сойдет. Не хватает лишь слезливой композиции о смерти без сожаления, чтобы вызвать у чуткого зрителя чувство эмпатии. Ильяз вздыхает, сложив руки на груди, да подумывая о том, что эмпатии у него не больше, чем у зубочистки, а Дамир, плавно вытекший из коридора проверить свои кипящие пельмени, останавливается за плечом друга и говорит в полголоса, склоняясь поближе: – Че этот актер опять исполняет с утра пораньше? – Пока непонятно, но смотреть тут явно не на что, – и правда, стоило невпечатлительным зрителям пополнить свои и без того немногочисленные ряды, как весь перфоманс потерял свою изысканность. С уставшей жалостью оба парня смотрят на то, как Матвей истерично взвывает не своим голосом, понимая, что ножницы хоть и новенькие, но режут плохо, а потому ни капли крови ему не удается сорвать с бьющих фонтаном сонных артерий. Мелькает мысль подбросить ему идею с точки зрения профессионала по вскрытию голов: ты, Зимкевич, сведи концы вместе и проткни как следует, с силой, с любовью к скорой кончине. Но молчит. Настроение сегодня совсем не то, что надо. Актер с психом отбрасывает бесполезное орудие самоубийства куда-то себе под ноги, дожидаясь треска и звона кафеля, чтобы после злобно пялиться в ответ точь-в-точь между бровей Ильяза. Закручивает длинными конечностями по телу и, подобравшись плечами повыше к черномазой патлатой голове, выглядит словно душевнобольной в изоляторе. Где ему, собственно, самое плодородное место. – Слышь, Дамир, есть пельмени еще? Жрать хочу. Если пытаться делать вид, будто ничего не происходит, то у тебя есть шанс убедить не только себя, но и окружающих, что в действительности ничего и нет. Так и Ильяз, наконец, заходит в общажную кухню, чтобы закопаться внутрь холодильника, где находит вскрытую пачку и свой долгожданный завтрак, соответственно. Пока подключает незанятую конфорку, заливает водой маленькую кастрюлю и макает слюнявый палец в две одинаковые склянки с белыми крупицами, пытаясь найти среди них соль, слышит, как шаркают дедовские тапочки и вместе с Зимкевичем из комнаты пропадает все напряжение в ту же секунду. Краем глаза замечает блеск на полу, что говорит о том, что ножницы так и лежат под столом, где до этого рядом сидел актер. Дамир усаживается на свободный стул, развернув спинку под сложенные на нее руки и подбородок, чтобы в очередной раз выплеснуть скопившееся раздражение: – Этот придурок не только же меня одного достал? Смотря на него я и сам выпилиться временами хочу, – они проходили этот разговор не единожды и не только Дамира подобное выводило из себя. Не первым и не последним был тот, кто вещал, что Зимкевич – больной психопатический монстр, обожающий драму и насилие в чистом его виде. Свежее, нефильтрованное безумство, сравнимое только с естественной тягой к иссекай-движению у всех японских мыслителей. Да вот только сделать с этим ничего не могли, не в их правилах было говорить этому больному ублюдку, что делать со своей жизнью. В конце концов, подобное представление выкатывалась практически ежедневно и если сначала это пугало до усрачки, то в последствии стало всеобщей шуткой и незатейливой историей о слетевшем с катушек актеришке местного ВУЗа, у которого под подушкой лежал целый набор по дроблению костей, а в кармане брюк всегда болтались просроченные таблетки аспирина, которыми тот обещал злоупотреблять, но еще ни разу так и не принял. Может быть, все ждали, когда он уже испустит дух, но Ильяз не верил в то, что такой показушник и правда решится на что-то серьезное. Было его жаль, если по правде. И ведь Ильяз даже не единожды предлагал ему свою помощь: пойдем, мол, со мной, я тебя вскрою искуснее позерского парфюмера, подвешу твои органы за язык на гвоздь, вбитый на двери комнаты, а вещи заботливо отправлю на сбыт или мусорку. Могу и сжечь, если попросишь, но взамен заберу твою убийственную заначку для личного ремесла. Матвей всегда обижался на него за это, молча смотря из-под свисающей на глаза челки. Будто бы он одним своим изречением осквернял этот священный ритуал по выходу из человеческого ада в какой-то далекий, теоретический рай, где все только танцуют, трахаются и торчат. – Ну так выпились, мешает кто-то? – простодушно и без злого умысла отзывается Ильяз, со своего места принимаясь помешивать всплывающие пельмени. Думает, неплохо было бы сыпануть приправу какую или майонезом все залить, но в кармане пусто, зарплаты ждать еще пару дней — не разживешься. Заглянув в холодильник еще раз и покопавшись как следует, он обнаруживает невскрытую сметану вчерашнего производства и, увидев хозяйскую приписку на ней, ловко забирает себе, открывая на ходу. – За моральный ущерб сгодится, че думаешь? – Халява это всегда хорошо, – философски отвечает Дамир, ткнув пальцем в потолок, и с радостью принимает все угощения, что ему тащит друг. Они молча разделяют утреннюю трапезу, оказываясь в присутствии таких же грустных и голодных студентов, как и они сами, распивающих чай и ведущих разговоры о профузном поносе, абляции и синусовом ритме. Это не нарушает чужое спокойствие, ведь так и надо – тяжело здесь всем, а кто не жалуется, тот позер, чья душа заведомо не вознесется на небеса за лицемерие. Дамик, подхватив волну нытья третьекурсников, так же вываливает бесполезную беломуть про то, что препод у них шалашовка, каких еще повидать надо, и на что он только не готов, даже раком, чтобы получить зачет по этой дисциплине, а Ильяз отстраненно катает вилкой последний пельмень, как и мысли внутри забитого котелка. Думалка в этот раз разрывается от желания как можно быстрее потеряться в будничной суете, но где-то внутри сидит эта тревожная крыса, которую он никак не поймает за хвост. Самому бы себе отвесить пощечину, но все-таки... А точно ли ножницы остались лежать под столом? Он делает вид, что ему вдруг приспичило почесать мизинчик левой ноги и осторожно заглядывает: там пусто. Пусто?.. Блестит только чья-то упавшая вилка, наполовину сросшаяся с линолеумным покрытием, да устланная небольшим слоем грязи и крошек. Неужели ошибся? Ну вот, теперь и чужая сметана поперек горла встала. Потрясающе, не хватало только думать о том, что сейчас наедине с собой вытворяет этот подонок: примеряется с лучшим расстоянием для того, чтобы вонзить ножницы над яремной вырезкой, или все-таки прямо между мышцами шеи для верности эксперимента по отлету на тот самый свет божий? А если уже? А если уже. – Будь другом, проверь этого еблана перед уходом, – кратко бросает Ильяз, начиная уходить. Дамир что-то бурчит ему в спину, напоминающее о том, что поздно чувствовать себя мудаком, когда прошлого не воротишь, нагнав в голоса побольше праведного благоразумия, за что не оборачиваясь получает в лицо фигуральный жест. Проталкиваясь в дверях с каким-то ботаном плечом к плечу, Ильяз недовольно шикает на него, но драку не развивает, ибо и так уже задержался дольше отведенного времени на поссать, пожрать и натянуть носки посвежее. Лавируя мимо 509, бьет кулаком во входную дверь до треска под потолком, что аж штукатурка сыплется белым облаком. А когда заходит в свою 511, орет с таким надрывом, чтобы Зимкевич слышал даже через стенку: "Слышь, конченый?!". В стену прилетает незамедлительный ответный стук, но с меньшей силой и еще "че?". Он же глиста натуральная. Смешно, даже улыбка прорывается, но лишь на мгновение. Только после этого Ильяз, странно успокоенный и самому себе неоправданно удивленный, быстро собирает немногочисленные манатки и выметается прочь, на ходу подхватив со спинки стула халат, но чей: свой или Илюхи – не разберешь. На улице все еще морозно, хотя прицелом в глаз выстреливает несколько лучей света. Очки, забытые дома, сейчас оказываются позарез как нужны, но делать нечего, и Ильяз продолжает гнать мимо сонного уборщика территории, небольшого КПП и, наконец, выбирается за территорию общежития, свернув во дворы, чтобы быстрее добрести до метро. Людей на улицах не так много, все-таки еще рань, да и кто бы хотел шататься в такую-то погоду. Тянет закурить и Ильяз себе не отказывает, прикусывая папиросу зубами и поджигая кончик тухлым синим огоньком. Никотиновый завтрак как всегда восхитителен, и, наконец, удается немного расслабиться от всего жалящего бытия, что в последнее время определяет его мрачное сознание. Ноги по инерции переступают появившиеся уже кое-где лужи и если бы не его сосредоточенность на выборе маршрута, он бы обратил более скурпулезное внимание идущим впереди девушкам. Кажется, он их не знал, но прекрасно слышал. Все эти разговоры не привлекали его и он, погоняв сигарету из угла рта в другой, подумал, какими были бы их последние слова, если бы он прямо сейчас подошел к одной из них и свернул ей шею, скрывающуюся под этим милым белым шарфиком. Кричала бы ее подруга в истошном, отвратительном окоченении, вызванном чувством страха? Сбежала бы? Ударила его сумкой и потом сбежала? Или он тоже мог бы вырубить ее одним ударом? Лирика... если так подумать. Ильяз повязал бы шарфик ее подружки, ровно так же, со всей аккуратностью и добродетелью, на которую способен. Ее глаза прикрылись бы в вечном блаженном сне, где она бы обрела покой и свою настоящую обитель. Ильяз думает, что он не святой, но для нее, для этой поганой души, он мог бы стать кем-то вроде архангела, ускорив ее встречу с праотцами, похороненным хомячком или еще кем-то небезразличным, но он был бы добр к ней, в ту секунду, когда смерть забралась бы к ней в клапаны сердца и закрыла их створки, прекращая работу диковинного механизма навек. Он хлопает глазами, провожая девушек взглядом, когда их спины удаляются все дальше в черные неразличимые пятна, а сам шипит, когда догорающие остатки сигареты обжигают губы и он поперхивается дымом, который неожиданно вдохнул. Ебанина кругом. Так и хочется выругаться, пока зажимают со всех сторон подозрительные хачики, все словно на одно лицо. Наваливаются всем весом бабки с огромными клетчатыми сумками, которые уже куда-то собираются, покоряя подземный мир своими похожими одна на другую синими куртками и зловонным "красным октябрем". Где-то на середине пути присоединяется Илья, ехавший со смены в челюстно-лицевой хирургии. Ручкуются, сыплют дежурными фразами о погоде, взаимном хроническом стрессе вперемешку с дисфорией. И потоковых лекциях, куда оба и направлялись. Вываливаются на своей остановке и поднимаются ввысь, где кислород и безбожная канитель из машинных погоней, продающих цветы и сувениры лавок. Услышанные тоны старой песни из кафешки заседают, крутятся в мозговине надоедливым ужом, пока они наконец не пробираются за овер-прайс кофе со вкусом плевка от баристы за хамство и не попадают в ВУЗ. Накинув на плечи халат, как оказалось, каждый свой, они бредут в лекционку, уже набитую студентами с их потока. Илья с тяжких суток не выглядит как обычно веселым и жизнерадостным, а жутко воняет потом, гноем и перекусом в виде суховатого малинового печенья. Он хлопает Ильяза по плечу, говоря о том, что нужно отлучиться на краткий разговор с президентом и полирнуть хлебало, чтобы подтянуть недостающей жизненной энергии слушать нудного лектора, и отправляется наружу, хотя только что зашел вместе с ним. Ничего не остается кроме как усесться на привычное местечко в предпоследнем ряду, занимая места на них двоих. Ильяз допивает свой мерзкий кофе и ставит на стол пустой стаканчик, думая, что туда можно было бы подлить вина, и вот тогда мир точно заиграл бы нужными красками. Видит периферийно, как залетают и Дамир с Семеновичем, скрываясь где-то в самых дальних рядах с краю. Народу и правда полно. Вот в чем главное огорчение от таких лекций: шумно, некомфортно и никуда не свалишь, поскольку на них отмечают по головам после краткого тестирования по прочитанному материалу. С усталым вздохом Ильяз откидывается на спинку сидения и готовится к тому, что следующие два часа пройдут для него утомительнейшим издевательством в виде очередной лекции по ХБП, которую сколько не разбирай, радостно обсасывать готовы только нефрологи и терапевты со стержнем, но не вся остальная разумная часть медицинской братии. Справедливости ради, Ильяз не любил и кардиологов, а вот уж к педиатрам относился со скорбным ворочаньем в груди, особенно во время пар по неонатологии. Среди всех тех бедолаг, кто доволочился, как и он, до последнего курса, только пару человек точно знали чего хотят от своего будущего. Илья, например, уже заранее решил, что после получения диплома свалит из этой сомнительной шарашкиной конторы и подастся в сферу красоты – того и глядишь сам моделькой станет, с его-то внешними данными. Дамир, наоборот, еще на первом курсе уверенно заявил, что дышит только травматологией и, наверное, если бы это было не так, они бы никогда не поладили, ведь из общего у них было ровным счетом ничего. До первой встречи в анатомическом корпусе. Туда еще с незапятнанных времен часто наведывался Ильяз, дабы порастаскивать трупы на нити сухожилий и отдельные мышцы, да потрепать заодно скукоженные связки. А тут вдруг он как снег на голову. Плюхнулся рядом на скамейку, достал приевшийся глазу атлас Синельникова, развернул поближе к хмурому Ильязу и изрек, что считает того лучшим в анатомии из их группы, а потому готов был с радостью поспевать за таким перспективным студентом. Ильяз не отказал, только потому, что был в шоке и минутном порыве гордости за себя. И так и повелось, что они стали вместе тусоваться до самого закрытия над гнилыми остатками костей, чужих черепов, кишок и волокнистых мышц. Сам же Ильяз не отставал от друга и так же поделился с ним, как только тот стал внушать больше доверия, что с ранних лет мечтал стать патологоанатомом, попутно ловко заныривая пинцетом через большое затылочное отверстие и попадая в позвонки острием. Постучал — что-то брякнуло в ответ, будто ответило на его просьбу о знакомстве. Мир мертвых — мир закрытый. С ним надо ласково, как с ребенком, договориться о дружбе или малейшем приятельстве. Все кажется чудным, особенно, все недоступное, как сама возможность увидеть чье-то голое, рыссыпанное тело на оранжевой клеенке. Дамир посмеялся. Не грубо, но без лишней иронии о "Докторе Хаусе". Радостно похлопал нового товарища по плечу, говоря, что у него определенно есть вкус. Вкус вкусу рознь, вот только никогда это не было просто для такого человека, как Ильяз. Открывая глаза и выныривая из старых воспоминаний, он вновь услышал гомон вокруг себя, уже жалея, что они не сели впереди, чтобы хоть немного слышать о том, что им будут сегодня рассказывать. Илья же, ровнехонько зашедший вместе с лектором в лекционную, примостился рядом, глотками осушая свой кофе, и выглядел гораздо свежее, чем с начала их встречи. Капельки воды стекали с его висков, огибая четкие углы нижней челюсти и Ильяз, отвернувшись, тут же распахнул тетрадь и углубился в лекцию с головой. Никогда Ильяз себя тупым не считал, кроме прочей скромности, присущей ему с детства. Место учебы и будущую специальность он выбирал с умом, всегда отличаясь основательным подходом ко всему, что он любил и чем горел. Никогда не делал чего-то из половины и потому часто улетал мыслями далеко за пределы того, что его окружало и пыталось отвлечь линейный поток рассуждений. Так он быстро перестал замечать и Илью, который, в противовес, не слыл в этих стенах прилежным студентом, скорее, одаренным ленивым существом, абсолютно не вписывающимся в уклад обычной студенческой жизни. Толкнув Ильяза в бок, Илья подсунул ему под нос фотку с каким-то индусом на фоне крутой тачки, и тот раздраженно отпихнул его от себя, шепнув: – Ну и че, опять жопой крутить вздумал, как баба? Где твоя гордость? – Счастливы только олигофрены и дементные бабки. А вот всякие умники типо тебя, всю жизнь батрачат на нелюбимой работе и долбят нелюбимую женщину, ненавидя себя, а хули толку от твоей башки, если она тебя не кормит? Тебя накормит только твоя жопа, Ильяз, – Корольков деловито отмахнулся от него в ответ, набирая что-то с обилием красных сердечек на родном белорусском, отчего захотелось вытошнить куда-нибудь. Да хоть в тот же пустой стаканчик от кофе. Еще бы желательно Королькову на голову после все это вылить, чтобы ерунду всякую не молол. – Вы че, бля, сговорились с Дамиком с самого утра? Заебали меня оба, черти, – негодование, расползающееся на лице, было красноречивее некуда. Илья цокнул, успевая языком чесать и одновременно фотографировать лекцию на новенький айфон, на который насосал еще с месяц назад. Старый, между прочим, отдал Ильязу по дружбе, да и как раз тот свой телефон об столешницу разбил. Считай, были и свои плюсы, а? Поэтому, он говорит ему уже куда мягче. – Конечно, чтоб индусам в скайпе член дрочить ума много не надо, только мне об этом не рассказывай. – Не ревнуй, хочешь, я и тебе подрочу? Ильяз в ответ смерил его взглядом. На том и порешили. После небольшой перепалки, быстро потеряв всякий интерес, каждый продолжил заниматься своим делом, еле дотянув до перерыва, на котором все дружно вышли курнуть или отлить. Ильяз же решил потратить время на сон, подмечая в уме, что вечером у него намечается небольшая работенка у Смирнова. Смирнов, он же хваленый громила Михаил Генрихович, являлся старым приятелем ильязова деда, с которым тот по воле забавного случая познакомился еще будучи молодым и свежим. Эту историю Ильяз слышал миллионный раз, но так и не понял, как судьба свела между собой будущего патологоанатома и студента-повара в такой крепкий, братский союз, между охлаждающихся свиных туш на рынке у северного моря. Компания этих брательников росла вместе, мужала, умнела головой, и даже вопреки жизни в разных городах, а после и странах, они поддерживали связь. И связь эта, как раз-таки оказалась нужной, не считая всех тех помех, что по обыкновению бывает в грустной реальности — бессмысленные тычки, рукопожатия и звонки в самое неподходящее время. Но здесь все иначе. Один звонок старому другу — и вот, Ильяз, собственной персоной, уже и благоустроен и облизан со всех сторон заинтересованными молоденькими лаборантками и самим Смирновым, который принял его в свое мертвое царство, словно родного сына. Так и повелось, что он работал у них то ли помощником, то ли беззаботным студентом-практикантом, но доверяли ему куда больше как тяжелой специфической работы с обнаженными ссыхающимися от гниения телами, так и грязной. Неизбежный закон гласил: "хочешь тушку вскрывать, люби и пол за собой отмывать". Ильяз любил это дело, горячо, чуть ли не воспламенялся от мыслей об утешающем его нервы вскрытии, раскрытии с хрустом грудной клетки, дребезжании пилы и руках, насквозь в кишках. Но усталость всегда брала свое с лихвой. Не поднимая головы, видимо, он так и проспал вторую половину лекции, слыша во снах чужие мольбы и стоны, а когда проснулся, лектор добродушно решил отпустить всех, избавив от написания тестирования по какому-то своему ангельскому закону. Студенты же быстро опустошили муравейник и разнеслись по разным сторонам учебного корпуса. Илья, лениво потягиваясь во все стороны, так же шумно засобирался, растолкав притихшего Ильяза, чтобы вместе вырулить на улицу, где уже начали сгущаться сумерки. В носу неприятно засвербило и он натянул капюшон толстовки на глаза сильнее. Единственное, чего сейчас хотелось – вернуться в тепло и съесть что-то горячее, жирное, а потом... – Ты сегодня на работу? – спрашивает Илья, проталкиваясь в толпе на выход с территории ВУЗа. Их несет самостоятельный поток, так что Ильяз только мотает башкой в ответ в утвердительном ответе. – Смирнов обещал подкинуть интересный случай из стационара, я прям трепещу, – без энтузиазма кидает Ильяз, когда они, прогуливаясь мимо местной курилки и сами закуривают по одной. – Что-то часто я стал курить в последнее время, бросить бы. – Да как ж тут бросишь, если у тебя только нервяк или недотрах? – смеется Корольков, откинув волосы со лба и затягиваясь сильнее, чтобы пропитаться живительным кислородом с запахом очень крепкого табака до кончиков пальцев. – Кто бы еще, если не ты, радовался каждой возможности раздробить очередному несчастному голову? Удачи, братан, хлеба купи домой по дороге, – Илья бодро шлепнул друга по заднице и побежал на остановку, чтобы словить автобус, который вот-вот должен был подъехать к остановке. На том и прощаются, уплывая каждый в свой мир. Кому-то он добр и мил, а кому-то черств и уродлив. Сама дорога до паталогоанатомического отделения была дальней, а мыслей было ровным счетом ничего, а это значило, что Ильяз отлетел в личный экзистенциальный адский виток, прослушивая альбом грязи, еще и умудрившись пропустить свою остановку в метро. Продрог до последней живой мышцы, и, когда, наконец, ввалился за порог, уже и сам чувствовал себя наполовину нежитью. Прямо здесь его и встретил Смирнов, а также худшее из всех амбре, которое ему доводилось чувствовать: это был запах алкоголя, чужой блевоты и чего-то явно тухлого. Содержимое кишечника? Заплесневевшие мозги, которые он отскабливал от рабочего стола? Ногти? Кровавые зубы с кариесом? – Здарова, Ильяз, проходи сразу вниз, там ноги вынести надо, но если хочешь поковыряться, то поковыряйся малек, а я пойду препараты чиркать. Можешь чайку давануть, если замерз. Да я по губам вижу, что продрог. Заходи, давай, заходи. Ильяз в два шага оказывается в складском помещении, где скидывает вещи и выходит уже переодетый в костюм и тапки, согретый и, как и всегда, с жадным блеском в глазах. Смирнов, проводивший его взглядом, тянет свой кофе, а затем скрывается в лаборатории, где было находиться чуть более приятно, чем в подвале, где они торчали большую часть времени вскрытий. Туда сейчас и направлялся Ильяз. Провернув небольшой ручник, служащий им включателем, он зажигает последовательно три люминесцентные лампы, дребезжащие шумом лопающихся фотонов света. По намытому полу пробегается полоса яркого света и окружающее пространство быстро заполняется ощущением живой энергии. Ненадолго. Громко шлепая по плитке и скрипя задниками, Ильяз проходит мимо убранных рабочих столов, подмечая, что сегодня убрались до блеска, а значит, ему не придется доделывать чужую работу. Проникая сквозь еще одну дверь, с табличкой "Не шуметь, идет вскрытие! Иначе на столе вместо трупа окажитесь Вы" и подмигивающим смайликом в конце, Ильяз попадает в маленькое помещение, где прямо на полу свалены отрезанные ноги. Всего их две, но, кажется, одна из них мужская, а другую идентифицировать ему трудно. Да это и не имеет значения, потому что его задача заключается в другом. Ильяз, обернув ту ногу, что была меньшим размером, заматывает в клеенку, и, подхватив под коленкой и возле бедра, позволяет парочке капель сомнительной жидкости ударится о пол. Протаскивает ногу на стол, раскрывая для себя и возбужденно ухмыляясь под маской. Прихватив ненужный нож и маленький скальпель вместе с щипцами, оттаскивает сосуды и мышцы в две разные стороны. Немного возится, прежде чем открывает себе доступ к кости и после, его рука, заключенная в плотную перчатку, огибает изгибы. Сложно описать то чувство, что он испытывает. Трепет? Счастье? Спокойствие? Возбуждение? Он точно не знает, но, ему кажется, что об этом нельзя говорить вслух ни с кем. Никто в этом мире не способен понять это чувство, разделить его, переварить и сказать: "да, я ощущаю то же самое". Прикосновение к прекрасному способно происходить и через ужасающие на первый взгляд вещи. Так как бы описать это чувство? Это чувство, словно ты лежишь в руках матери, будучи еще новорожденным и глоток воздуха обжигает спавшиеся легкие. Ты дышишь и чувствуешь свободу после заключения. Как первый поток воздуха после отсидки. Как вздох поднявшейся головы, пока тебя топили, как котенка в бочке. Это так больно и так хорошо. Так хорошо... Бедренная кость отвечает ему незамедлительным треском, пока он пытается раздавить ее, упираясь всем корпусом. Нет, все-таки, ломать уже изломанное — не так благодушно. Ему хочется сломать живые ноги, которые еще минуту назад ходили перед ним, скрывались под морщинистой тканью одежды, которые болтали пятками в воздухе, постукивали, притягивали его взглядом. Тонкие, красивые, может быть, немного бледные, с пушком волос. На чистых ногах кровь выглядит не так уродливо. А ему, стало быть, нравится, когда совсем уж уродливо. Когда все кричит о том, какую мерзкую ситуацию он создает. И чем хлеще ощущение этого уродства, тем, словно бы, ближе к тому, как правильно и полноценно представляется ему то, что принято называть концом. У этих ног уже нет никакого будущего, даже если бы они отдали их для трансплантации, да даже если бы скормили голодным бродягам на улице. Ильяз тяжело вздыхает, думая, что он сделал еще не все, что было в его силах. Он думает о достоинстве до момента погребения и дани этим сильным, но уже неживым ногам, о том, что он хочет разжевать мертвые клетки у себя во рту, сохранить их у себя в кишечнике, или сделать из них украшение. Вот из этого кусочка, который держит у себя в руке. – Как закончишь, можешь валить отсюда. Труп будет утром, приходи в 10, раньше я просто не желаю вставать ради этого, – Смирнов стучит по дверному косяку, обращая на себя кроткий взгляд из-за поднявшейся до бровей маски. И тут же исчезает. — Понял вас, — негромко отвечает, даже не повернувшись. Прячет кусочек чужой кости в карман своих рабочих штанов. Когда заканчивает, выбрасывая все на неперерабатываемые отходы для всех желающих и отмывая кровь, что набежала из-под окровавленных останков, на улице уже ни души. Под тусклым светом фонаря Ильязу мерещится, будто кто-то ждет его, но это лишь тень, что отбрасывает картонная фигура какого-то мега-мачо, продающего ритуальные услуги и красные тухлые гвоздики. Оригинальности не занимать, думает, он бы явно купил букет хризантем у Леонардо Ди Каприо, будь на то его воля. Кивает на прощание картонному другу и идет вдоль по улице, даже не надеясь поймать такси или автобус, что давно перестали ходить. По возвращению в общежитие, Ильяз сразу забредает в душ, чтобы хоть немного отмыться и отогреться, ведь Илья не переносит то тошнотворное мессиво, которым от него несет, когда тот возвращается из морга. Отмывает руки, прочищая под ногтями, чешет отросшие темные корни волос и драит кожу, пока та не начинает скрипеть. Лимит горячей воды тут строгий, а потому он управляется за считанные минуты. Однако сидеть в комнате и слушать нытье соседа сейчас совсем невмоготу. И он решает попить чай, авось, кто-то забыл свое печенье на кухне или решит поделиться из душевной доброты кусочком. Но на кухне оказывается не один. Там уже сидит какой-то патлатый чмырь. Еще один. Почти как актеришка, только выше, уродливее и мощнее в плечах. Неровные завитки волос обрамляют правую сторону лица, будто приклеились, тогда как слева виднеется небольшой рубец, пересекающий расстояние от уха до кончика брови. Не меньший бардак творится и у него на руках — даже толстовка не скрывает истерзанные в мясо порезы. Не свежие, но не так давно нанесенные. Огромные бедра обтянуты свободными трениками, а нога заброшена на другую в каком-то деловом жесте, словно он тревожно ожидает своей очереди на собеседование. Но, походу, это как раз таки Ильяз встрял. — Добрый вечер, не желаешь присесть? Из Ильяза почти вырывается "не понял? Еще че бля сделать?", но он неуверенно садится напротив, потянувшись за стоящим на столе соком и чистой кружкой. — Могу ли я взять у тебя интервью? Ильяз, настороженно дергает плечами, спрашивая, мол "чего?" и разливая сок на стол, пока рука с дрожанием перехватывает коробку сильнее. В рецепторы бьет вкус клубники и ананаса, а подозрение кружится на кончике языка. Чувствует себя как гончая, которая только и ждет команды, чтобы сорваться с поводка. Этого парня он видит впервые и кто и как выболтал ему какие-то такие подробности жизни Ильяза, что им можно, стало быть, заинтересоваться? — Как давно я успел стать звездой, чтобы интервью у меня брать, просвяти? Не припомню такого момента. В ответ молчание, подогретое сумасшедшей улыбкой: — Меня зовут Данил, я с психфака, – протягивает руку, звеня браслетом, но Ильяз по-прежнему настороженно не двигается и только смотрит с вопросом во взгляде. Рука возвращается на бедро, ни капли не выдавая оскорбления. Вот, оказывается, здесь и такие обитают. Актеры, психологи, кто еще? – Дипломник с темой об экзистенциальном кризисе людей, переживающих переломные моменты жизни. Для написания мне необходимо составить психопортрет человека, не окажешь мне услугу? Ты не думай, что я решил тебя сталкерить. Ты первый, кто попался мне на глаза, и я решил попытать удачу. Все совпадения случайны. — Услугу? Это ты, типо, сейчас поковыряешься у меня в башке, а я тебе еще за это и должен буду? Звиняй, ты пиздишь какую-то хуйню, друг, — кисло, когда он забрасывает толчками жидкость себе в рот, а потом становится невыносимо сладко, что хочется отплеваться. Ну и гадость. А главный гаденыш сидит напротив и упрямо сверлит глазами-болтами. — Ты ведь занимаешься с Цветковой, какая разница, что она дает тебе опросники, что это буду я? Чем разговоры с ней отличаются от того, чтобы позволить себе в тысячный раз рассказать свою историю? Ильяз еще больше хмурится, не понимая, куда тот клонит, ведь все его размышления кажутся до того бесполезными, что тянет засмеяться. А ведь он изначально догадывался, что Цветкова про него слухи распускает. Ну, конечно. — Какое право ты имеешь разглашать конфиденциальную информацию? — Она сама мне предложила поговорить с тобой. — Сказала, что я тот самый больной на голову ебанат, который тебе нужен? Ну, класс? Это честь для меня. Они смотрят в глаза друг другу и в этом нет ни капли чего-то хорошего. В этом и заключается все поражение. Кто-то из них должен уступить, понимает Ильяз. Но он ни за что ему не уступит. Что это вообще такое? Ему даже крыть нечем, только отбрыкиваться. Это его голова, это его травма и, даже если он понимает, что так надо, то к черту, он будет держать это в себе до конца дней. Конечно, начиная с того момента, когда придет и все выскажет в лицо той суке-психологше, которая решила, что может открывать рот с теми, с кем ей не стоило того делать. — Подумай, я не отниму у тебя много времени, Ильяз. – Слушай, сходи-ка ты нахуй, и Валерку с собой прихвати, будь другом, – поднимаясь и скрипя стулом, он заглядывает издалека под столешницу, под которой оказывается чистый пол. С ощущением какого-то тупого рефлекса. – А ты все-таки подумай, подумай, — не унимается, щелкая между указательным и большим пальцем, чеканит он. Даже не моргает. Все следит за ним, обсматривая, обшаривая, сам, возможно, не понимая, зачем он это делает. От его сдерживаемого с трудом смешка в пояснице крутится вертящееся нечто, с ощущением которого он проводит остаток вечера, прежде чем засыпает тревожным сном, в котором его запирают в комнате без дверей и окон. Весь мир потихоньку сходит с ума. И Ильяз вместе с ним.